СМЕРШ – 1943. Книга пятая

У дальней стены располагалось рабочее место сопровождающего груз экспедитора. Настоящая баррикада из крупногабаритных ящиков отгораживала небольшое пространство. Там, под забранной в металлическую сетку тусклой лампочкой, ютился прикрученный к переборке откидной столик. На затертой столешнице возвышались стопки накладных, поблескивала чернильница-непроливайка и торчал железный штырь для чеков. Сам пожилой работник почты, одетый в засаленную тужурку, как раз пересчитывал квитанции.

Услышав стук сапог по доскам, он поднял голову. Нахмурился, набрал в грудь воздуха для возмущенного окрика. Карасев оказался быстрее.

Мишка в два шага преодолел расстояние, достал из кармана красное удостоверение СМЕРШ, раскрыл перед носом почтовика буквально на секунду и тут же захлопнул.

По факту экспедитор успел рассмотреть только цвет обложки да грозную аббревиатуру. Фамилию не прочел бы при всем желании.

Грамотный ход. Когда в Москве хватятся пропавших документов и поднимут бучу, следователи неизбежно доберутся до этого вагона. Начнут трясти сопровождающего. Тот толком ничего объяснить не сможет. Были двое из СМЕРШа, а кто именно – черт их знает. Контрразведка большая, поди разыщи. К тому же особых примет у нас с Карасем не имеется. Мы с ним оба… как бы это сказать… среднестатистические.

– Опергруппа фронтового управления, – заявил старлей суровым тоном, убирая документ обратно в карман. – Выдели угол, отец. Нам ненадолго. Сойдем быстро.

Почтовик загрустил, сглотнул заготовленные ругательства, указал рукой в сторону дальнего закутка, заставленного тюками с корреспонденцией.

– Вот там располагайтесь.

Естественно, экспедитору даже в голову не пришло задавать уточняющие вопросы.

– Мы люди тихие, – добавил Мишка. – А ты, батя, делами своими занимайся. И в нашу сторону не смотри. Усек? Будто нет никого в вагоне.

– Так точно, товарищ командир, – поспешно закивал почтовик, пятясь к своему столу. – Мне-то что… У меня накладные проверки требуют, не до вас.

Буквально пара секунд – и он скрылся за баррикадой из посылочных ящиков. Скрипнул табурет, громко зашелестели бумажки. Мужик активно демонстрировал абсолютную отстраненность от происходящего.

Мы прошли в указанный угол, обогнув высокий штабель перевязанных бечевкой пачек со свежей фронтовой прессой. Место оказалось удачным – глубокая ниша между стеллажами надежно скрывала нас от случайных взглядов, но позволяла держать под контролем весь проход вплоть до задней торцевой двери. Той самой, за которой начиналась сцепка и переход в спецвагон Литвина.

Карась скинул на пол вещмешок, привалился спиной к дощатой переборке.

– Удобно устроились, – негромко произнес старлей, вытягивая ноги.

– Почтовик в вагоне останется, – вполголоса заметил я, кивнув в сторону затихшего экспедитора. – Лицо материально ответственное. Багаж не бросит при всем желании. Не станет проблемой?

– Этот-то? – Мишка пренебрежительно скривил губы. – Забудь. Он теперь слепым и глухим прикинется. Человек системы, отлично понимает: раз особисты залезли в вагон, лучше сделать вид, что тебя здесь нет. Будет сидеть тихо и накладные свои мусолить до самой Москвы. К тому же, как от станции тронемся, паровоз наберет ход. Грохот колес и лязг буферов надежно заглушат любую возню. До торцевой двери доберемся без проблем. Теперь главное, чтобы шкет не подвел. Если он раньше времени стекло грохнет или москвич не купится, весь план насмарку.

– Купится, – ответил я уверенно, – Такие, как Литвин, не упускают случая самоутвердиться за счет слабых. Это для них физиологическая потребность.

Я собрался было устроиться рядом с Карасем, но со стороны открытой двери потянуло утренней сыростью и сквозняком. Обернулся, посмотрел на отодвинутую створку.

– Пойду закрою, – сказал Мишке, – Чтобы не заглянул случаем кто-нибудь особо любопытный. Заодно проверю, не срисовал ли нас сержант при посадке.

– Добро, – согласился старлей, – Думаю, вряд ли нам стоит ждать попутчиков. А лишние глаза и правда ни к чему.

Я подошел к проему, взялся за край тяжелой сдвижной двери. Осторожно выглянул, чтобы оценить ситуацию на перроне. Внезапно что-то привлекло мое внимание. Пожалуй, даже не могу объяснить, что именно. Просто внутри появилось какое-то странное ощущение – смесь тревоги и возбуждения. Будто вот-вот полечу вниз с высокой горки.

Чувство было слишком неожиданное и внезапное. Я замер, уставившись на перрон. Пытался понять, что со мной происходит. А потом… сквозь клубы пара от маневрового локомотива и людскую суету увидел знакомый силуэт.

Это была Скворцова.

Она стояла на соседнем пути, где как раз шла погрузка санитарной летучки.

Возле выкрашенных грязно-зеленой краской вагонов с блеклыми красными крестами на боках кипела тяжелая работа. Усталые санитары хмуро таскали носилки с перебинтованными бойцами, грузили людей в вагоны. Некоторые из ходячих раненых курили прямо рядом с составом. Кто-то стоял сам, кто-то опирался на костыли или плечо товарища.

Судя по всему, Скворцова руководила процессом, контролировала эвакуацию раненных, которым требуется больше, чем может дать полевой госпиталь.

Строгая офицерская гимнастерка по фигуре, туго перетянутая портупеей, темная юбка, кирзовые сапоги. Я вдруг подумал, как же чертовски ей идет форма. Обычно мы пересекались в больничке и там Скворцова почти всегда была в белом халате.

Елена Сергеевна быстро сверяла списки в командирском планшете, раздавая короткие указания снующим фельдшерам.

Внезапно она осеклась. Замерла. Словно почувствовала, что я смотрю на нее. Обернулась, безошибочно вычислив направление чужого взгляда сквозь всю эту вокзальную толчею.

Наши глаза встретились. Десятки метров, толпа, лязг металла – всё это на секунду перестало существовать. Скворцова смотрела прямо на меня, а я – на нее. Сцена как в фильмах. Отвечаю. Замедленный кадр, в котором двое находятся так близко, но в то же время неимоверно далеко.

Скворцова медленно подняла руку, машинально поправила выбившуюся из-под берета русую прядь. Она не сделала ни шагу к моему почтовому вагону. По взгляду Синеглазки я не мог понять, нужны ли ей вообще эти шаги. После поцелуя в ординаторской мы впервые увидели друг друга.

Я тоже не делал резких движений. Просто стоял и пялился как дурак на женщину, которая, несмотря на все, что происходило между нами, несмотря на обстоятельства, стала мне дорога. Фиксировал в памяти упрямую складку между бровей, синие глаза, особенное выражение лица. Будто это вообще реально забыть.

– Так и будешь в гляделки играть? – раздался за спиной тихий голос Карасева. Старлей, не дождавшись моего возвращения, решил проверить, что же настолько привлекло внимание напарника. – Тебя даже сопливый пацан срисует за минуту. Маячишь на самом виду.

Я молча двинул створку, закрыл ее. Затем, не говоря ни слова, вернулся в угол, который нам отвел почтовик. Сел на пол. Через пару секунд рядом пристроился Карасев.

– Красивая женщина, – выдал он после короткой паузы, – И смотрит на тебя правильно. Собираешься с этим что-то делать?

– Война закончится – тогда и поглядим, – ответил я ровным голосом.

Мишка понимающе хмыкнул.

Перейти со Скворцовой на более близкие отношения… Хотел бы я этого? Ясное дело – да! Но ей со мной связываться сейчас точно нежелательно. Контрразведка, тайные игры, охота за диверсантами, Крестовский, который ошивается где-то рядом – в любой момент это все может обернуться реальными проблемами. Лучшее, что я сейчас могу сделать для Елены Сергеевны – держаться подальше от нее.

Паровоз издал протяжный, хриплый гудок. Вагоны вздрогнули, натянулись стальные сцепки. Пол под ногами мелко завибрировал. Поезд тяжело тронулся с места, постепенно набирая ход. Мерный перестук колес слился в сплошной, оглушающий грохот.

Мы с Карасевым выждали несколько минут. Мишка сверился с часами, поднялся на ноги, закинул вещмешок на плечо. Коротко кивнул на торцевую дверь вагона. Пора.

Прошли мимо стеллажей бесшумно. Почтовик-экспедитор, который обещал ничего не видеть и не слышать, даже ухом не повел. Он реально превратился в глухую декорацию. Полностью погрузился в изучение бумаг.

Старлей отодвинул тяжелый железный засов, распахнул торцевую дверь. В лицо ударил плотный поток ветра вперемешку с угольной крошкой. Мишка достал отмычки, вручил мне вещмешок, перебрался по лязгающим железным плитам к соседнему вагону.

Замок в торцевой оказался стандартным, железнодорожным. Я не успел сосчитать до десяти, а Карась уже справился с задачей. Пара секунд – и мы перебрались в задний тамбур спецвагона.

Здесь даже воздух был другим. Вместо едкой гари и мазута – тонкий аромат табака, мастики и едва уловимый дух хорошего одеколона. Мишка осторожно приоткрыл внутреннюю дверь в коридор, замер. Щель была узкой, но я прекрасно видел из-за плеча старлея всю диспозицию.

Вагон типа СВ, переделанный под генеральский. Вместо привычных восьми купе – только пять и маленький "зал" для совещаний, прямо рядом нерабочим тамбуром, где спрятались мы.

Вдоль всего прохода – ковровая дорожка. Отлично. Она будет гасить звук шагов. На окнах – плотные синие шторы, перехваченные витыми шнурами с кистями. На стенах между окнами – зеркала в латунных оправах и фотографии с видами Крыма, оставшиеся еще с мирных времен.

Схема расположения пассажиров была ясна без лишних слов. Первое купе со стороны противоположного, рабочего тамбура скорее всего занимает проводник. Второе или третье – сопровождающий полковника, личная охрана. Четвертое открыто, оно пустое. Пятое, судя по наглухо закрытой двери, оккупировал Литвин. Литерный вагон, да еще генеральский, – это прежде всего приватность и дистанция.

Единственный часовой из комендантской роты маячил в самом конце коридора, у титана с горячей водой. Он стоял к нам спиной. Лениво пялился в окно передней тамбурной двери, подпирая плечом стену. Автомат небрежно висел на груди. Боец явно расслабился. В таком составе врагов ждать неоткуда. Кроме того, ему прекрасно известно, что нерабочий тамбур, где притаились мы с Карасем, закрыт на замок по инструкции.

– Вторая дверь от нас, по нумерации пятое, – едва слышно выдохнул Карась, не отрывая взгляда от коридора. – Литвин там. Как только заваруха начнется, охрана побежит вперед. Москвич – за ними. У нас будет секунд тридцать, чтобы попасть в купе.

Я молча кивнул.

Мы с Мишкой изначально договорились идти вдвоем. Естественно, он мог бы сделать все и один. Но тут вот какое дело. Увлеченный работой Карась может упустить момент, когда Литвин решит вернуться или охрана окажется возле купе. И тогда старлей попадет прямо в руки полковнику. Поэтому моя роль была предельно простой – прикрывать тыл, следить за тем, что происходит в тамбуре, где пацан устроит спектакль, и, если возникнет такая необходимость, сделать все, чтобы Карась ушел с бумагами. Даже если меня зажопят.

Рискованно, конечно. Но справедливо. Идея выкрасть чертежи – моя. Значит мне и подставлять шею, если что-то пойдет не так.

Мы замерли в ожидании нужного момента. Минуты тянулись мучительно долго.

И вот, наконец, началось.

Со стороны тамбура, расположенного в противоположном конце, донесся резкий звон бьющегося стекла.

Часовой дернулся, вскинул автомат, рванул вперед. Как только он выскочил в тамбур, раздался громкий визг. Причем, судя по тому, что удавалось рассмотреть через стекло тамбурной двери, боец даже не успел толком понять, какого черта происходит. Он только схватил мальца за шиворот и втянул внутрь, с площадки, а шкет уже принялся орать как резанный.

– Ой, что делается! Ой, помогите, люди добрые! А-а-а-а-а-а! Убивают!

Я не видел лица сержанта, но по-моему, он знатно прибалдел с происходящего. Во-первых, никаких детей на площадке спецвагона быть не должно. Во-вторых, бедолага по сути помог мальчишке, а тот устроил форменную истерику и категорично не хотел затыкаться.

В ту же секунду распахнулась дверь первого служебного купе – в проход выскочил перепуганный проводник. Следом из четвертого вывалился здоровенный лейтенант. Личный сопровождающий москвича. Он вытащил пистолет и рванул к тамбуру. Проводник бросился следом.

Пацан за дверью верещал дурниной. Причитал о потерянной мамке и молил не убивать.

Мы с Карасем буквально перестали дышать. Наступил момент истины. Либо у нас все получится, либо придется срочно импровизировать. Все зависело от реакции Литвина. От того, как он себя поведет.

Секунда, две… Дверь нужного нас купе с грохотом отлетела в сторону. В коридор выскочил Желтушный. В расстегнутом кителе, с помятым, заспанным лицом.

– Какого черта?! – рявкнул он в сторону тамбура.

Естественно, никто ему не ответил, потому как сержант, лейтенант и проводник были заняты тем, что пытались угомонить орущего пацана.

– Черт знает что! – выругался Литвин и двинулся к остальным.

– Пора! – коротко велел Карась.

Мы вынырнули из-за двери. Ковер идеально скрывал звуки наших шагов. Три прыжка – и Мишка первым скользнул в купе. Я – следом. Замер возле двери, прикрыв ее ровно настолько, чтобы видеть и коридор и тамбур, в котором разворачивалось представление достойное "Оскара".

Литвин резко дернул на себя створку, замер на пороге. Тамбур был забит под завязку. Сержант, проводник, лейтенант и орущий малец.

– Это что еще за недоразумение?! – рявкнул полковник, – Какого черта в вагоне посторонний?!

Пацан резко заткнулся, посмотрел на Литвина. Прикидывал, тот ли это полковник, про которого ему говорили. А потом резко кинулся к Желтушному, ухитрившись проскользнуть мимо трех взрослых мужиков, которые бестолково топтались на месте, совершенно не понимая, что делать с подростком.

Шкет рухнул на колени, прямо на грязный железный пол тамбура, и мертвой хваткой вцепился обеими руками в начищенный хромовый сапог Литвина. При этом он тянул ногу полковника к себе, вынуждая Желтушного податься вперед.

– Дяденька! Благодетель! Не вели казнить! – заголосил пацан с надрывом, зарываясь чумазым носом в отглаженное полковничье галифе. – Потерялся я! От мамки отстал, поезд ушел! Жрать охота, помираю!

Желтушный брезгливо дернул ногой, пытаясь стряхнуть оборванца, но малец висел на сапоге, словно клещ.

– Отцепись, паршивец! Сержант, оторви его от меня! – приказал Литвин бойцу.

Куда там. Стоило кому-то из взрослых протянуть к парнишке руку, он резко оборачивался и с таким остервенением клацал зубами, что сразу становилось понятно – укусит. Да еще как укусит.

– Товарищ генерал! Товарищ самый главный командир! – малец обхватил голенище сапога обеими руками, – Век за тебя Бога молить буду! Не сдавай в милицию! Я же свой, я мамку ищу! Смилуйся, благодетель!

Литвин стоял ко мне спиной, но я видел как расправились его плечи. Только что пацан с ходу возвел Желтушного сразу в генеральское звание. Ерунда, казалось бы, но психология людей, подобных Литвину такова, что даже подобная глупость действует на них как сметана на кота.

Сержант снова попытался оттащить пацана за шиворот, но тот ловко вывернулся, оставив в руках бойца только старый ватник, и снова бросился в ноги москвичу, цепляясь уже за вторую ногу.

– Погоди, – властно бросил Литвин охраннику, поправляя китель. – Значит, к мамке едешь, говоришь? А стекло казенное зачем бил? Вредительством занимаешься? И как от мамки отбился?

– Поезд перепутал товарищ генерал, – запричитал шкет, – С голодухи совсем не соображаю. В глазах темнеет. Того и гляди помру.

– Нет, помирать тут не надо, – реально напрягся Литвин. – Еды тебе дадим. Вот только находиться….

Пока полковник читал нотации в переднем тамбуре, за моей спиной шла ювелирная работа. Оглянулся на мгновение, чтобы оценить, как скоро мы сможем уйти из купе.

На столике, прямо возле окна, лежал пухлый портфель. Карась уже вытащил оттуда плотный бумажный пакет, перевязанный суровым шпагатом с массивной сургучной печатью генерала Белова.

Старлей действовал четко, быстро, выверенно. Достал огарок стеариновой свечи, капнул воском на металлическую крышку казенной пепельницы, намертво зафиксировал. Чиркнул спичкой. Пламя занялось ровно, без малейшего намека на копоть и запах.

Следом в ход пошла "мойка". Мишка нагрел обломок опасной бритвы над огнем. Горячая, острая сталь аккуратно скользнула под сургучную бляху. Нижний слой размягчился, печать отделилась от бумаги целиком, словно крупная монета. Толстой иглой Карасев быстро вытянул нити шпагата из остатков размягченной массы. Развязал.

Пакет вскрыт.

Я снова посмотрел в коридор. Шкет не сдавал позиций. Теперь он натурально целовал край кителя полковника, причитая о голодном детстве. Литвин слушал, брезгливо морщился, и при этом сам не понимал, насколько втянулся в игру.

Роль благодетеля, да еще в присутствии трех зрителей, тешила раздутое эго Желтушного. Особенно после того, как ему дали пинка под зад и выкинули из Ставки. Да, официально все выглядело прилично. Типа, отправили с промежуточным отчетом. Но Литвин не дурак. Он прекрасно понял, это был именно пинок под зад.

Еще мгновение и чертежи перекочевали из конверта Мишке за пазуху. Шпагат был завязан обратно. Карась снова нагрел бритву, приложил к нижней части снятой печати, подплавил сургуч и плотно прижал оттиск к узлу. Застыло намертво. Не найти ни единого следа взлома.