- -
- 100%
- +
Однажды в студеную зимнюю пору…
– Кирилл? Ты встанешь, наконец? – чьи-то руки бесцеремонно стягивали одеяло, а вместе с ним – остатки сна с отчаянно сопротивлявшегося худого парня.
– Ты же опять школу проспишь! – Это была мама, как всегда по утрам непреклонная. – Ну тебя, в самом деле… Хочешь, чтобы я Твое Высочество водой окатила?
При слове «вода» у Кирилла забегали мурашки по коже и весь сон будто сдуло.
– Да ладно, мам, я уже… встаю! – это слово он произнес, как приговор самому себе.
Кирилл нащупал ногами тапочки и встал, протирая глаза.
– Сегодня ведь пятница, мам?
– Да, если ты еще не научился разбираться в календаре. После четверга – всегда пятница! – мама недоверчиво разглядывала рубашку сына, как будто на ней имелось еще что-то, кроме пятен.
– Ты что, об нее руки вытираешь?
– Не-а, руки – это Борис вытирает, он у нас чистюля, кинозвезда.
– Тогда ты кто? Пещерник? – мама скептически оглядывала комнату. – Ты вообще-то помнишь, где у тебя что лежит?
– А как же! Помню, вон там, под журналами – две тетрадки по английскому, а где-то еще учебник, – Кирилл пребывал в отвратительнейшем настроении, так как сегодняшний день не сулил ничего хорошего. Будущая контрольная по русскому языку рисовалась ему в жутких красках.
Было слышно, как по кухне вышагивал отец, о чем-то разговаривая с сестрой и чиркая спичками.
– Мам, ты меня только не торопи, у нас сегодня первый урок – пустой. Кошкалда опять заболела.
– Что-то часто она болеть стала, ваша Кошкалда. Как пятница, так она у вас хворая! – мама глядела на Кирилла таким испытующим взглядом, что в его душу убежденного и опытного прогульщика закралось сомнение: а не знает ли она, что Кошкалда, их «англичанка», уже давно ждет, когда кто-нибудь из Кирилловых предков заглянет в школу? Каждый раз Кирилл обещал, что его сильно занятые мама и папа вот-вот навестят учительницу, чтобы она поведала им об успехах сына. Кирилл молча отправился в темную ванную, чуть не придавив дверью их любопытного пуделя Ганнибала, вечно путающегося у кого-нибудь под ногами.
Ганнибал (и кто только придумал псу такое имя!) был поистине странным четвероногим существом. Он страшно боялся стрижки и потому, обросший, не пользовался авторитетом у породистых аристократов. Сквозь длинную шерсть Ганнибала глядели очень живые глаза, черные, как у южан. Пес ничего и никого не боялся, любил шоколад и вдохновенно дрался со всеми дворнягами.
Сейчас он, сидя у открытой двери, понимающе глядел на умывающегося Кирилла и даже как будто подмигивал: «Туго, брат Кирюха? Я-то, конечно, хоть и собака бессловесная, но понимаю тебя оч-чень хорошо! При нашей-то собачьей жизни все разумеешь, только вот помочь хозяину ничем не можешь!»
Кирилл стряхнул с носа капли воды и по-хозяйски прошел на кухню.
Там уже что-то клевала его сестра Анна, которую он любил называть Анкой-пулеметчицей и наблюдать потом, как лицо ее начинает приобретать помидорный цвет от переполняющей ее обиды.
– Привет, батя! Ты что-то рано сегодня, опять командировка? – Кирилл разглядывал свою яичницу, как будто сомневаясь в ее съедобности. – Вчера у Борьки опять кто-то плейер спер, прямо на перемене. Он уже третий в школу притаскивает, а у него их прямо из-под носа и тырят. Наша классная всех собрала, стала на честность давить, мол, признайтесь, кто этого ловкача видел?
– И что дальше было? – Анька жутко любила подобные истории, она засматривалась сериалом «Улица разбитых фонарей» и в такие минуты ее вообще было невозможно оттащить от экрана – здорово упоительными казались ей приключения худого и длинноносого опера. – Нашли свидетелей?
– Нашли, как же! – Кирилл все-таки начал есть яичницу. – До Борькиного плейера никому дела нет, и вообще – мне лично жалко, что у него их только три свистнули. Борька – урод, каких мало! Все, Анька, мотай в школу и мне завтракать не мешай!
Сестра начала размешивать ложечкой сахар и как-то странно посмотрела на Кирилла:
– Ко мне вчера бабка какая-то подходила, конфетами хотела угостить. Я испугалась и не взяла, а ты бы взял?
– Ну еще бы, конечно! Старая карга их, наверное, для нас и бережет – зубы-то давно выпали! Потом и у тебя от ее конфет что-нибудь бы отвалилось.
Отец молча прислушивался к их болтовне, готовя себе замысловатый бутерброд. Пудель Ганнибал сидел на середине кухни, являя собой образец воспитанной собаки. Но, увы, его, как всегда, ожидала только тарелка со вчерашним супом.
– Итак, у тебя сегодня ответственный день? – отец вступил в разговор. – Я освобожусь пораньше и зайду к концу занятий – погляжу, как и что у тебя в школе. – У Кирилла чуть не выпала из рук вилка, но он выдержал подобающую паузу и небрежно уронил:
– Как знаешь, папа. Классная всегда до вечера тетради проверяет – вот и поговоришь.
В это время о стекло звонко ударился камешек.
– О, это Колян, я пошел! – Кирилл выскочил из-за стола и устремился за школьным рюкзаком. Через несколько секунд он был уже на улице и, выдыхая морозный пар, шумно здоровался со своим закадычным другом.
Ребята зашагали по снегу к своему излюбленному местечку – проулку между двумя кирпичными гаражами, в одном из которых хозяин – Колькин отчим – обнаружил недавно вместо своей машины зияющую пустоту.
– Давай сегодня не пойдем на английский, Кошкалда на меня зверем смотрит, – предложил Колька.
– Ага, а мой батя сегодня в школу собирается зайти, вот она ему все и выложит.
– Как будто ты мало ее уроков прогулял! На прошлой неделе мы из игральных автоматов не вылаезали, когда ко мне отец приезжал, помнишь?
– Помню. Он тебе еще часы подарил. – Кирилл взял Колькину руку и задрал рукав: – Ходят-то точно? – На запястье друга поблескивали новенькие «Сейко» с опаловым циферблатом.
– Секунда в секунду, – Колька часто и с любопытством вглядывался на уроках в размеренный бег секундной стрелки. Остальные ребята – обладатели простеньких китайских подделок – втихаря Кольке завидовали и подходили к нему на переменах сверять часы.
– Все равно мы уже опоздали, пошли лучше пиццу есть, – Колька не изменял любви к этому блюду и душой был уже в маленькой уютной кондитерской возле их дома.
– У тебя сколько денег? – Кирилл терпеть не мог задавать такие вопросы, но деньги у него бывали редко, так как мама всегда снабжала его в школу домашним завтраком.
– На пиццу хватит. Вчера предки опять меня на семейное обсуждение вынесли: мол, куда я качусь и все такое. Отчим, зануда, всегда ящик выключает, когда по МТV Бивиса и Баттхеда показывают, я в следующий раз к тебе приду смотреть, хорошо?
– Приходи, да только сдается мне, что меня на выходные вообще от телевизора отлучат – после того как отец в школу сегодня сходит.
– Точно, прищучат тебя предки, Пельмень! Будешь все воскресенье над учебниками глохнуть, – Колька внезапно разбежался и стремительно покатился по накатанной до блеска ледяной дорожке, но в самом конце неловко взмахнул руками и шлепнулся на утоптанный снег.
– Я все равно зайду – может, обойдется?
– Не, прищучат, – Кирилл смотрел, как его друг, стоя на коленях, вытряхивет снег из перчаток и заботливо сдувает его с драгоценных часов.
– Пошли, куда собирались. Если ты еще пару раз упадешь, мне твои кости на себе придется тащить!
Друзья добрались, наконец, до входа в заветную кондитерскую, но там на дверях красовалась лаконичная табличка: «Закрыто». Кирилл потоптался на ступеньках и насмешливо посмотрел на друга:
– Не приготовили сегодня для тебя пиццу! Куда двинем?
– А давай ко мне – предки, наверное, уже ушли. Бабуля не в счет, мы ей по ушам проедем – мол, учимся сегодня во вторую смену и все такое прочее, – Колька, большой поклонник Бивиса и Баттхеда, иногда начинал подражать манере разговора двух легендарных недотеп с МТV, что очень не нравилось его строгим родителям.
– А что она у тебя днем делает? Мух бьет?
– Да какие мухи зимой? Она сериалы смотрит про любовь и слезы, и сама тоже плачет, когда кто-нибудь лыжи отбросит.
– Колян, эти фильмы все мексиканские, ты видел хоть кого-нибудь в Мексике на лыжах? – Кирилл решил разыграть друга, изображая непонимание.
– Ну, это так говорят, когда кто-то внезапно умрет или повесится. Я-то их не смотрю, а вот бабуля – каждый день прямо по часам телек включает.
– А МТV она у тебя смотрит? – внезапно Кириллу представилась старенькая Колькина бабушка – фанатка Мэрилин Мэнсон, ночи напролет поедающая чипсы перед экраном телевизора, бросающим на нее виртуальные сине-красные отсветы.
– Нет, МТV она не смотрит, я бы прикололся, если б смотрела!
Мальчишки весело шагали по многолюдной уже улице. На автобусной остановке теснилась молчаливая толпа народа.
– М-да, – Кирилл, раскрасневшийся после быстрой ходьбы, зорко огляделся по сторонам, – похоже, сегодня не наш день.
– Точно. Моя мать в таких случаях говорит – черная полоса.
– Слушай, Колян, давай в кино, на утренний сеанс – там по утрам бесплатно, – Кириллу почему-то захотелось оказаться сейчас в темноте зала, на последнем ряду, где пахнет табачным дымом и валяются пустые банки из-под пива.
– Да чего там смотреть, – Колян с презрением относился к кинотеатрам, предпочитая всем развлечениям компьютерные игры, – опять Годзиллу?
– Ну, хоть бы и Годзиллу! А что – они, наверное, уже новую серию крутят.
– Ну и что в ней интересного, в этой Годзилле? Какой-то урод по улицам ходит и машинами швыряется – только первоклассникам и глядеть! Не, я в кино не пойду, хочешь – обижайся, хочешь – нет!
– Чего мне на тебя обижаться, я эту Годзиллу уже два раза видел. Думал, просто время проведем, покурим… – внезапно Кирилл замолчал и, как-то сразу ссутулившись, потащил Кольку в середину толпы. – Смотри – видишь, вдоль ограды идет?
– Да кто идет-то, дурак? Что ты мне в куртку вцепился, как клещ, – Колька недоуменно крутил головой, не успевая за другом, который сноровисто пробирался в самую гущу запорошенных снегом людей. – У тебя глюки, да?
– Да лучше бы глюки! Вон, рядом с афишей… Чего она остановилась? – Кирилл выглядывал из-за столба, облепленного объявлениями, а Колька на всякий случай укрылся за габаритным дядькой в замызганном пуховике.
– Теперь видишь?
– Ага, еще бы! Кошкалда, я ее и в противогазе узнаю! Как ты думаешь, почему она не в школе?
– Откуда мне знать! Слушай, а давай за ней посечем – ведь не узнает.
– Вообще-то мы ко мне собирались – или ты раздумал? – рассеянно спросил Колька, неотрывно наблюдая за учительницей английского, которая зябко поводила плечами, стоя в стороне, возле афиши с изображением какого-то народного хора.
– Нет, не раздумал, просто я по натуре – шпион. Как Рихард Зорге!
– Дурак ты в натуре, вот кто! Мы сейчас запросто можем в школу успеть, если Кошкалда не на уроке. Ты же сам утром говорил, что за тобой батя после занятий зайдет!
– Фиг с ним, с моим батей! Он сначала говорит, а потом его в какие-нибудь командировки посылают – суток на двое!
Кирилл почувствовал настоящий охотничий азарт – ему во что бы то ни стало хотелось узнать, почему их учительница английского ждет на заснеженной улице запропастившийся куда-то автобус, вместо того чтобы писать на доске артикли и требовать от учеников правильного произношения всем осточертевших зубных звуков.
Колян во время этого диалога продолжал смотреть на «англичанку» так, как будто хотел превратить ее в камень или испепелить.
Но учительница не окаменела и не превратилась в дым, а внезапно двинулась прямо к остановке – подъезжал желтый «Икарус»-гармошка, и ребятам пришлось вместе с другими пассажирами нырять в открывшиеся перед ними двери.
В автобусе было тепло и тесно, и Кирилл с Колькой, уткнувшись носами в заиндевевшее стекло, зорко косились на издалека заметное красное пальто учительницы.
– Как ты думаешь, далеко она едет? – Колян продышал в изморози овальную дырку и наблюдал за обгоняющими их грязными легковушками. – Вдруг ей захочется до конца маршрута прокатиться? Там она нас и засечет – народу-то ведь почти не будет!
– Что ты все ноешь? Хочешь, иди в школу или домой – там, кстати, тебя давно бабка дожидается, небось, одной скучно перед ящиком-то рыдать! Вот вы вместе и оторветесь, – Колькины сомнения раздражали Кирилла, и ему хотелось задеть товарища не только словами – пихнуть в бок локтем или толкнуть.
– Смотри-ка, она вроде выходить собралась, – Колян не обращал никакого внимания на распалившегося друга, – давай по-быстрому к дверям толкаться!
Ребята пробрались к выходу как раз в тот момент, когда толпа пассажиров повалила наружу через распахнувшиеся створки дверей.
Оказалось, проехали они всего лишь одну или две остановки. Кирилл увидел красное пальто Кошкалды уже на другой стороне улицы.
«Летает она, что ли?» – подумалось мальчику, но он не успел ничего сказать, так как Колька уже ввинтился в поток машин, таща за собой Кирилла, как глупого трехлетнего ребенка: то останавливая его рукой, то подталкивая в нужном направлении.
– Слушай, может, она к тебе или ко мне топает, – Колька высказал предположение, которое только что пришло в голову и Кириллу, – с подарочком для предков, а?
Наконец они выскочили на тротуар и, пригнувшись, побежали за изрядно удалившейся фигуркой учительницы.
Дорога была хоть и посыпана песком, но скользкая, и Кирилл ухитрился несколько раз подряд растянуться прямо под ноги каким-то проходящим теткам. Они сочувственно кивали головой, обходя пацана с рюкзаком, а одна, самая сердобольная, помогла Кириллу в очередной раз подняться и укоризненно произнесла:
– Куда летишь-то, ангел? Погляди – извозился вон весь! Друг твой – он гонщик, что ли?
Стремительный Колян, не обращая на нее никакого внимания, продолжал до тех пор тянуть Кирилла за руку, пока тот не заорал возмущенно:
– Да погоди ты, лось, я ж не могу так нестись! Ты прямо сдурел сегодня с утра – то боишься, что нас Кошкалда срисует, то ломишься за ней, как чумной! Собрался ей прямо под ноги закатиться?
– Сиганет ведь в подъезд какой-нибудь, – у Коляна на лице было написано страдание, – завернет в подворотню, и все! Как мы тогда узнаем, за каким чертом ее в наши места поперло, а? – Колька кричал, как Шесть-на-девять в фильме «Место встречи изменить нельзя», в тот момент, когда Жеглов стрелял из окна автобуса по грузовику с Фоксом.
Женщина пожала плечами и пошла дальше, а школьники снова ринулись за учительницей.
Вскоре до них дошло, что они находятся в опасной близости от идущей мелким шагом Кошкалды. Кирилл остановился, дыша, как ныряльщик, только что спасшийся от акулы:
– Ну что, Колян, покурить не желаешь?
Колян поглядел на друга и удовлетворенно произнес:
– Тебе сейчас покурить – в самый раз: больничка через дорогу. У тебя фейс такого же цвета, как у моего отчима, когда у него тачку угнали – бледно-зеленый. Правда, он в тот день аж две пачки выкурил, все надеялся – может, пошутил кто!
– А сейчас ее ищут? – Кирилл постепенно приходил в себя.
– Ищут, как же, – Колька ехидно сплюнул, – следователь ходил-ходил к нам дня три, потом испарился. Телефон не отвечает, менты говорят, что заболел… – он осторожно выглянул из-за угла – Кошкалда, слава Богу, еще не скрылась:
– Давай, спортсмен, пошли!
Ребята быстро перебежали на противоположную сторону – так им было удобнее наблюдать за учительницей.
Кошкалда, она же Кошкина Александра Даниловна, пришла в школу, где учились Кирилл с Коляном, совсем недавно – два года назад.
Ребята тотчас принялись сочинять ей прозвище, но в облике Александры Даниловны не было ничего такого, что подтолкнуло бы их фантазию: она не хромала и не шепелявила, не носила лягушечьих очков и даже не сморкалась на уроке, как это делала их прежняя «англичанка».
Классный заводила и двоечник Кокорев, придя однажды в класс, заявил с порога, что их новая училка не поддается никакой классификации и предложил вынести ее персону на общий совет, который проходил, по обычаю, на заднем дворе школы, где были свалены старые парты.
Прошедшее в этот же день толковище было бурным. Кокорев наливался злостью и, разгребая кроссовками пыль, требовал от товарищей дельных предложений, но кроме банальной «Колбасы», никто так и не смог ничего придумать.
Однако сдержанная и не лезущая за словом в карман учительница никоим образом не походила на колбасу. Первым в этом убедился все тот же Кокорев, когда попытался состроить за спиной Кошкалды одну из своих кошмарных рож, снискавших ему почет и уважение всей школы.
Все произошло неожиданно и комично. Когда Александра Даниловна прохаживалась между рядами, дожидаясь, пока отличник Борька, по прозвищу Паук, закончит у доски спряжение неправильных глаголов, скучающий Кокорев взлохматил пятерней немытые вихры и, растянув пальцами рот, изобразил одну из своих самых призовых харь.
Кошкалда, стоявшая в это время спиной к ребятам, внезапно обернулась, и Кокорев, оторопев от неожиданности, так и не успел стереть с лица маску доктора Хайда.
Он продолжал сидеть так несколько мгновений, не замечая, как с кончика его высунутого языка капает на парту слюна. Класс не удержался и грохнул гомерическим хохотом, как целый кавалерийский полк, – смеялись над тем, как с лица классного клоуна постепенно сползала устрашающая гримаса, сменяясь глупым и обиженным выражением.
Александра Даниловна покусала губы, с интересом разглядывая «артиста», и спокойно произнесла:
– Кокорев, у тебя есть какая-нибудь кличка?
Бедняга опешил еще больше – его бессмысленный взгляд начал блуждать по стенам, как будто он искал среди висящих там таблиц ту единственную, в которой было написано, что надо делать в таких случаях, но со стен ему ухмылялись только портреты каких-то давно умерших сыновей туманного Альбиона, и Кокорев уставился на Борьку-Паука, отстраненно стоявшего у доски.
– Так что? – Кошкалда скрестила руки на груди и отправилась к своему столу, – какая у тебя кликуха?
– Я… это, Александра… – тут ученик обнаружил, что напрочь забыл отчество преподавателя, – ну, Кокорев моя фамилия…
Одноклассники вновь разразились заразительным смехом.
– Я знаю, что ты Кокорев, но как тебя зовут друзья? – Александра Даниловна листала журнал, не обращая внимания на переминающегося Борьку.
– Так и зовут – Кокорев, как же еще?
– Ага. Может, вы и его, – тут она указала на Борьку-Паука, зачем-то схватившего в руки тряпку для классной доски, – тоже по фамилии зовете?
– У него нет фамилии, – злорадно сказал Кокорев, – Паук он, и все тут!
– Ну вот, значит, Паук, – терпеливо, как нянечка в умственно отсталой школе, произнесла Кошкалда, – а ты, прелесть, кто?
Тут «виновник торжества» стал краснеть и ерзать на стуле, потом решился и выпалил:
– Можно мне выйти?
– Выйти? Куда? – Александра Даниловна говорила с Кокоревым так, как будто он спрашивал разрешения выпрыгнуть из окна. – Зачем тебе куда-то выходить? У нас урок английского языка, если ты еще этого не понял.
– Мне выйти надо, – безраздельный хозяин «камчатки» походил сейчас на человека, который узнал, что купил угнанный автомобиль, – ну, разрешите, пожалуйста!
– Нет, дружок, все личные дела – на перемене, а сейчас не будем отвлекаться от темы, – Кошкалда села на свое место за учительским столом и углубилась в какие-то записи в журнале.
Кокорев почувствовал неизъяснимое облегчение. «Отстала, зануда, – думал он про себя, вытирая потные ладони о пиджак, – вот прислали ведьму, теперь она меня сгноит – до конца года ей времени хватит, ох, как хватит!»
В классе стояла гробовая тишина, как на годовой контрольной по алгебре, но кокоревское счастье пока и не думало присаживаться за его парту:
– Мы ждем, господин Кокорев! – голос Александры Даниловны прозвучал желанной музыкой для одноклассников, которые так любили подобные зрелища, что самый жестокий римлянин показался бы на их фоне безобидной крохой, дергающей папу за нос.
– Так вы откроете нам свою тайну? – в классе кто-то хихикнул, но тут же осекся под строгим взглядом Кошкалды, которая захлопнула журнал и встала, ясно давая понять, что для «мима» все еще только начинается.
Надо сказать, что двоечник не зря молчал – прозвище его каким-то образом пришло следом за ним из той школы, где Кокорев учился раньше, но был исключен за неуспеваемость и привычку отнимать мелочь у первоклассников.
Его вызывали на педсовет, распекали, и даже один раз «грабителя» даже побил старший брат кого-то из закабаленных им малышей, но в Кокореве, по-видимому, было невозможно искоренить его разбойничью натуру, и он продолжал «добывать зипуна» на переменах, возле столовой и раздевалки.
Тогда измученные преподаватели и убитые горем родители решились на крайний шаг – и перевели Кокорева в школу, где учатся главные герои нашего рассказа – Кирилл и Колян. В родной школе Кокореву старшие ребята дали кличку Копыто – за то, что он всегда, где бы и с кем бы ни стоял, начинал непроизвольно разгребать что-то ногами. Прозвище прижилось, и мальчишку уже никто иначе не называл.
Когда Копыто в первый раз явился на занятия в новую для него школу и попытался установить привычный для него режим долгов и «счетчика» среди учеников младших классов, то справедливый, но суровый Колян дождался делягу после занятий и так убедительно объяснил ему суть хороших манер, что Кокорев тотчас же отправился просить прощения у игравших в чинзу мальчиков из младших классов, правда, под бдительным присмотром «наставника».
Запуганные должники, раскрыв рот, смотрели, как низвергнутый Копыто стоял на коленях в пыли школьной спортплощадки и выкладывал на землю все имеющиеся у него деньги.
Когда рэкетир полностью опустошил свои карманы, неумолимый педагог Колька поднял его с земли и повел на задний двор. Туда же потянулись и все, кто хотел выместить на вымогателе свою детскую обиду.
Там первоклашки, по очереди подходя к импровизированному эшафоту из двух сдвинутых парт, на которых все так же на коленях стоял плачущий Кокорев, отвесили ему по полновесному удару своих маленьких, но уже крепких кулачков.
Кокореву было больно и до жути обидно, однако еще больший ужас на него наводила Колькина фигура, который стоял неподалеку, скрестив на груди руки.
С тех пор лихие набеги Кокорева на беззащитных малышей прекратились. Колян на следующий день как ни в чем не бывало с ним поздоровался и отправился за свою парту, а Копыто забился в самый дальний угол «камчатки» и, как говорится, «не отсвечивал», делая вид, что усердно пишет.
Только на большой перемене Колька внезапно подошел к побледневшему от страха новичку и, глядя ему прямо в глаза, твердо произнес: «Еще один гоп-стоп, и ты инвалид!»
Кокорев икнул, кивнул так, как будто хотел стряхнуть голову, и после того как Колян неторопливо отошел от него, долго пил из фонтанчика воду.
…Теперь он смотрел на учительницу английского, как на неопознанный летающий объект:
– К-какую тайну, Александра Даниловна?
– Ну, Кокорев, это уже не смешно, – Кошкалда вплотную подошла к его парте, – или ты уже забыл, о чем я тебя спрашивала?
– Моя фамилия… Кокорев… – тут он сник и отвернулся к стене, – Александра Даниловна, я больше не буду…
В это время маленький золотушный нытик Костя Гурьянкин, все время вертевшийся на своем месте возле окна, не утерпел и выкрикнул:
– Александра Даниловна, да не скажет он, стыдно ему!
– Гурьянкин, я тебя не спрашивала, – Кошкалда вежливо осадила инициативного Костика, который продолжал вертеться, спихивая локтями учебники у сидящей позади него тихой толстушки.
– Тебе стыдно, Кокорев?
– Стыдно… Поставьте мне, если хотите, двойку! – Кокорев был согласен на все, только бы от него наконец отвязались.
– Ну за что же двойку – я тебя сегодня, по-моему, не вызывала, да их у тебя в журнале и так хватает, – учительница тронула шмыгающего Копыто за плечо, – хочешь, я скажу, как ребята тебя зовут?
– Не надо, Александра Даниловна! – взмолился он таким тоном, как будто Кошкалда собиралась открыть Бог весть какую тайну, – ну, зачем вам это, – в голосе двоечника проскакивали трагедийные нотки, – я же просто пошутил и… и все! – Кокорев затих и обреченно взглянул на неумолимую Кошкалду.
– Ладно, невинная жертва, тебе сейчас, наверное, и вправду надо выйти – так иди, – сказала она и, словно ничего не было, вернулась к доске:
– Откройте тетради, ребята, и вернемся к нашему уроку.