Близкие. Роман в рассказах о настоящих нелюдях

Пусть смотрят

Ирина Сергеевна всё время пыталась быть другой. Сначала – необыкновенней и загадочней, потом – проще и понятнее. И то, и другое получалось плохо. Но второе – всё-таки хуже выходило. То ли натренировалась Ирина Сергеевна в юности быть «женщиной-загадкой», то ли загадкой вообще проще быть, чем обыкновенным человеком.

Шла она вся такая красивая и неприступная по улице, а они смотрели. А те, кто не смотрел, это они, конечно, только вид делали, а сами: зырк-зырк. И мужчины, и женщины. Кто с восхищением, кто – с завистью. У кого что с собой в голове было.

Сложно было идти по улице, и хлеб в магазине покупать – сложно было, ответственно. Это только кажется, что всеобщее внимание – это здорово и приятно. А ты поди постой под софитами хотя бы часик. Ирина Сергеевна под софтами жила. Спала, ела, на работу ездила, в туалет ходила. Последнее, знаете, тоже не ерунда.

Подруги сначала восхищались и всё подражать норовили. Потом как-то совершенно неинтересно и обыденно повыходили замуж, нарожали детей, и про Ирину Сергеевну стали говорить с улыбкой, то ли одобрительной, то ли осуждающей: «А Ирочка наша из тех, кто мусор при полном параде выносит». Ирина Сергеевна гордо вскидывала голову и с лёгким ужасом смотрела на ползающих по полу подружковых деточек. Деточки словно в ускоренной съёмке доползали до детского сада, переползали из него в школу. При встрече называли Ирину Сергеевну «ТётьИра», в одно слово. Тогда Ирина Сергеевна и решила быть проще. Понятнее, добрее. По улицам под софитами вышагивали юные красотки, все на них смотрели, и Ирина Сергеевна тоже. С ужасом. Нет, она ни капельки не завидовала. Она еле сдерживала себя, чтобы не подбежать к одной из этих смешных загадочных девчонок и не встряхнуть её за плечи как следует. «Очнись! – крикнула бы Ирина Сергеевна. – Посмотри, на что ты тратишь свою единственную жизнь! Они же не оценят! Никто не оценит. Посмотрят и забудут». Но Ирина Сергеевна была взрослая, адекватная, «всёпонимающая» женщина. Такие не кричат на юных красоток посреди улицы. Такие иронично приподнимают одну бровь и шествуют дальше, по своим делам.

Сначала Ирина Сергеевна завела кошечку. У взрослой самодостаточной женщины должна быть кошка. Это не банально и не смешно. Это вполне естественно, и банальным кажется как раз из-за абсолютной естественности. Ирина Сергеевна была против примитивных сюжетов. Поэтому вслед за кошечкой завела дочь. Кошечку звали Мусей, а дочь – Ядвигой, в честь скорее всего не существующей польской прапрабабки.

Ирина Сергеевна очень пыталась быть проще и понятнее. Улыбалась ласково, научилась готовить. Вязать начала (выучилась быстро, как будто всегда умела, и сейчас просто вспомнила). В общем, проявляла заботу о ближних. Кошечка заботу ценила, и ластилась. А дочь – нет, и всё время плакала, громко и надрывно. К тому же поначалу к дочери прилагался интеллигентный и невыразимо скучный Павел. Муж. Само это слово Ирину Сергеевну и удивляло, и раздражало. Но это было правильное, нормальное раздражение. Подруги вон про своих мужей тоже вспоминают только заранее скривившись повыразительней.

Когда Павел наконец растворился во времени и пространстве, Ирина Сергеевна смогла почувствовать себя счастливой. А что? Зарабатывает она хорошо (хватило в своё время ума стать не актрисой – актёрства и ей в жизни хватает, – а химиком-технологом). Выглядит для своих лет и для статуса стареющей молодой матери – ещё лучше. Кошка у неё есть. И дочь. На этом месте Ирина Сергеевна всегда осекалась, и вновь чувствовала, как накрывает её с головой тяжёлая пелена раздражения. Неправильного, ненормального. Детей нужно любить, а своих – нужно любить самоотверженно и яростно.

Ядвига росла похожей на Павла. Такая же тихая, светленькая, прозрачная, она словно изо всех сил старалась стать невидимой и совсем пропасть, как её отец. Ирина Сергеевна и ждала этого – войдёт она утром в детскую, а там нет никого, только кошка греется в солнечном пятне на паркете. И злилась: не её эта девочка, не её. Младенцем изводила истошным криком и вечным недовольством – и то меньше раздражала. А сейчас… Глаза б мои не видели этого недоразумения! Ирина Сергеевна осекалась в ужасе от своих мыслей. Она задаривала девочку самыми лучшими игрушками, одевала как куклу. Делала всё, для того, чтобы заглушить это своё неприятие. Чтобы никто не увидел, не услышал. Маленькая прозрачная Яся (имя Ядвига ей категорически не шло) аккуратно ходила в нарядных платьицах, ни разу ни одного не испачкала и, кажется, даже не помяла как следует. Ровными рядами рассаживала плюшевых зверей и пластиковых пупсов на полках и спинке дивана. Теперь в детской жили они: чересчур мягкие беззубые медведи и зайцы, яркий неживой попугай, тихие неестественно розовые пластиковые девочки в разноцветных платьицах. В кресле сидел огромный жёлтый грузовик, на котором можно (и нужно!) было ездить по коридору, как на лошади. Хозяйки здесь, кажется, не было. Чем больше становилось в комнате игрушек, тем сложнее было заметить с порога светленькую, вечно чем-то напуганную, сосредоточенную малышку. И Ирину Сергеевну это вполне устраивало. Она почти смирилась с тем, что дочери у неё нет, есть на воспитании неконфликтная и беспроблемная девочка. Девочка почти не болела, не требовала никакого особенного внимания, кошку не обижала, кажется, даже не замечала. А ещё девочка была неожиданно сообразительной. Задолго до школы Ирина Сергеевна сама и очень легко научила её читать. Место плюшевых зверей и пупсов заняли ряды книг в ярких обложках. Ирина Сергеевна по-прежнему не скупилась. Теперь с девочкой можно было почти не разговаривать – вечерами после сада, а в выходные и вовсе с утра до вечера Яся сидела, уткнувшись носом в очередную книжку с картинками. Только доставай её из сказки три раза в день и корми. Хорошая, в сущности, была девочка, удобная. Поговорить Ирина Сергеевна с кем-нибудь постарше и поинтересней может. А для любви у неё кошка есть. Рыжая, длинношёрстная, с характером, не то что некоторые.

Ирина Сергеевна чётко помнила, как её, совсем ещё маленькую, на громыхающем железном поезде, а потом на таком же громыхающем грузовике привезли в «родную деревню», в деревне у них жила не легендарная польская, а нормальная рязанская бабушка, мама мамы. Жила, и уезжать в город отказывалась наотрез. Ирочку привезли к ней специально – показать. Она и помнит-то из всей этой поездки – громыхающий поезд, громыхающий грузовик и тихие бабушкины слова (сама бабушка в памяти не отражается – так какое-то размытое пятно с голосом). Бабушка Ирочку тогда одобрила. Так и сказала: «Наша девочка, рыженькая». Этим «наша» Ирина Сергеевна гордилась по сей день. Почему-то это было очень важно.

А вот Яся была чужая. И не рыжая даже. Бесцветная.

Росла Яся быстро, тихо и незаметно. Совсем как дети подружек. Вот идёт в первый класс, вот уже готовится к поступлению в институт. Выбрала сама и неожиданно решительно: филология (опять книжки эти её! Хоть бы писала их, что ли! Нет, только читает). Вот легко поступает на бюджет в самый престижный вуз страны (Ирина Сергеевна уже готовилась договариваться с «нужными людьми», что-то кому-то нести в конверте. Не потребовалось). Вот приводит домой какого-то тощего и длинного парня («Мама, это Миша, Миша, это мама»). А вот уже уходит с этим тощим и длинным, прихватив спортивную сумку с наспех собранной одеждой и учебниками («Мише квартира от тётки досталась, там жить будем»).

Когда умерла кошка Муся, Ирина Сергеевна не могла плакать от горя и какого-то животного ужаса. Кошка была старая, по кошачьим меркам вообще древняя. Но всё такая же пушистая и красивая. Обмякшее тельце её лежало на кресле, Ирина Сергеевна сама переложила его сюда с пола, и до вечера не могла больше к нему прикоснуться. И дочери запрещала. А вечером достала с антресолей байковое детское одеяло (Яся под ним спала до трёх лет), аккуратно, словно боясь разбудить, завернула в него кошку и понесла во двор. Ирина Сергеевна не знала, что будет делать дальше, она просто шла, прижимая к себе почему-то тёплый свёрток и не плакала. У соседнего подъезда, она встретила дворника Семёныча, и ничего не объясняя обменяла у него новую хрустящую купюру, удачно оказавшуюся в кармане пальто, на старую ржавую лопату. Дворник с расспросами не приставал, и сделке был рад. Ирина Сергеевна закапывала свой драгоценный свёрток в парке по соседству, возле цветущей розовым яблони. И никто её не видел. А если бы и увидели – какое им всем дело. Она не бомбу закапывает. Пусть смотрят. Софиты над Ириной Сергеевной погасли. Темнело. Слишком рано для весны.

Копать было почти не сложно, всю неделю шли дожди, да и земля тут оказалась рыхлой, словно специально подготовленной. Ирина Сергеевна осторожно положила свёрток в неглубокую ямку, достала из кармана любимую Мусину игрушку – замученную жизнью плюшевую мышь – и пристроила её поверх одеяла. Выпрямилась, немного подумала, отломала от доверчиво склонившейся к ней яблоневой ветки хвостик с нежными розовыми цветами, и тоже опустила туда, вниз. Закапывала так же молча, никем не замеченная. Приходила потом сюда. Едва заметный холмик под яблоневым деревом всегда ждал и всегда был рад.

Яся ушла год спустя.

Она смотрела на мать без вызова и без молчаливой просьбы об одобрении. Просто стояла и и объясняла ситуацию – тоненькая, прозрачная, с прозрачными, едва голубоватыми глазами. Парень рядом нервничал. Не сильно. Ему было не страшно, а скорее, неуютно тут, на чужом пороге, с чужой, слишком близко стоящей тёткой. Глаза у тощего парня были тёмные с нехорошими огоньками в глубине, губы – слишком яркие, словно подкрашенные. «Сожрёт он её. И не подавится», – отстранённо подумала Ирина Сергеевна. У неё больше не было сил быть простой и понимающей.

«Хотя, там и есть нечего…»

«Ты, если что, возвращайся, спрашивать ни о чём не буду», – сказала она дочери на прощание. Парень глянул через плечо – удивлённо и даже обижено. Ирина Сергеевна знала, что Яся не вернётся.

А Муська вернулась. Месяца через два после ухода Яси. Ну то есть, не совсем Муська, конечно. Котёнок к подъезду прибился. Даже удивительно: раньше тут никаких кошек не было. Около других домов крутились, иногда целыми стаями. А около дома Ирины Сергеевны словно зона отчуждения была. Или она просто никогда их не замечала?

В общем, появился возле подъезда котёнок – рыжий, пушистый, вроде бы, как и положено бездомному котёнку, весь такой несчастный, но всё равно неуловимо наглый и самостоятельный. Соседи даже определиться не успели – начать подкармливать или отогнать к другому дому. Бабки у подъезда как раз голосование проводили, а Ирина Сергеевна возвращалась с работы. Увидела котёнка и охнула: «Муська!». Бабок ни о чём не спросила, сгребла котёнка в охапку и унесла к себе. Как будто так и надо. Как будто газету из собственного почтового ящика забрала.

Дома Ирина Сергеевна Муську гладила, даже целовала. Потом спохватилась, что надо бы покормить. А пока котёнок жадно вгрызался в мясные обрезки (как специально со вчерашнего дня в холодильнике сохранила), Ирина Сергеевна умилялась и всё приговаривала «умница ты моя, умница». Ирина Сергеевна оценила Муськину деликатность и оригинальность. Могла бы и прямо на собственной могиле объявиться, как в этих дурацких фильмах.

Водоросль

– А мне и не хотелось совсем, – Маша проводила глазами бумажный самолётик, который медленно убегающий Антон специально держал высоко над головой – чтобы Маша видела. Самолётик был белый, радостный. Она его складывала, старалась. Антон его отбирал, тоже старался.

– Не надо мне, – повторила она почему-то тихо, Антон ничего не расслышал. И ещё немного побегав, потерял интерес и к самолётику, и к Маше. Побежал отнимать яркую пластиковую машинку у новенькой Кати. Мятое белое осталось валяться возле дальней лавочки. Почти не испачканное, никому не нужное. Подойди и возьми. Но Маша не пошла. Она даже смотреть не стала, отвернулась. «Не надо мне», – и заплакала.

А Антошка-картошка всё равно потом на прогулке в пруд свалился, и ещё месяц в сад не ходил – с воспалением лёгких в больнице валялся. Вода в конце марта холодная. Маша его за это время два раза простила.

Иногда Маша думала, что было бы, если смешной ёжик из мультика про ёжика и туман, начал бы барахтаться в реке? Вот как Антон. Кричать, бестолково бить лапками-прутиками по воде. Было бы страшно. Но ёжик всё сделал правильно. «Пусть река сама несёт меня», – сказал ёжик. И река его понесла. И невидимый и неслышимый в реке – оказался другом. Маша тоже старалась не барахтаться. Она медленно плыла вперёд, ни за что не цепляясь. Даже если очень хотелось уцепиться. «Бесхребетная какая-то растёт, водоросль», – шёпотом жаловалась по телефону мама. Маша услышала, но не обиделась. Мама тоже была «бесхребетной», и сейчас, наверное, ругала себя, а совсем не Машу. Да и не ругала она вовсе, просто констатировала факт. Слово «водоросль» Маше неожиданно понравилось, оно было очень правильным, Машиным. Водоросли живут в реке, и двигаются вместе с рекой, спокойно и плавно.

Папа, наоборот, говорил, что у Маши есть зубки. И почему-то очень этому радовался. Как будто у других их не было. Когда Маша подросла, она поняла, что папа говорит не о настоящих зубах, которые у Маши на её собственный вкус были так себе – мелковатые, слишком заострённые, как у щуки. Он говорил о другом, и говорил, скорее всего, только бы мамино мнение опровергнуть. Так у них было принято. – Белое! – Нет, чёрное! – Чёрное, так чёрное. Маша привыкла.

Димка был красивый. Той красотой, которая нравилась Маше. Он был высокий, темноглазый и всегда какой-то грустный. В компании он больше молчал, поэтому казался очень умным и значительным. Маше нравилось думать, что он, Димка Петров, на самом деле заколдованный принц. Раньше их ведьмы в лягушек и медведей всяких превращали, а теперь вот в нелепых девятиклассников, которые и похуже лягушек бывают. Но Димка был лучше. Димка был вообще лучше всех. Когда он играл на гитаре, у Маши замирало сердце. Пел Димка плохо, но Маша и этим восхищалась – нужно быть очень смелым, чтобы плохо петь в компании. А песни он всегда выбирал такие, которые «вместо тысячи слов». Иногда он спрашивал что-нибудь у Маши, время, например, или ещё какую-нибудь незначительную чушь. Маша отвечала невпопад, и весь день потом ходила счастливая. И тоже молчаливая. Как будто эта пара слов, сказанная Димке, забирала из неё всё – все-все другие мысли и слова – до последней буквы.

Вообще девчонкам больше нравились Санёк и Виталик. Они были почти взрослые, такие пробники настоящих мужиков. С готовой уже щетиной, отчётливым баском и весёлыми шальными глазами (таких глаз у взрослых людей почему-то не бывает). Санёк и Виталик хохотали, хватали девчонок то за талию, то ещё за какие места. Девчонки радовались и вырывались так, чтобы задержаться в объятиях подольше. Маша тоже смеялась и, как положено, довольно взвизгивала, почувствовав на себе здоровенные руки. Но не радовалась. Руки были грубые и какие-то потные. А сами мальчишки казались по-плохому смешными, за них всё время было мучительно стыдно. Саньку Маша вообще знала с детского сада, и когда смотрела на него, повзрослевшего, в крутой косухе и со щетиной, видела отчаянно ревущего пятилетку, у которого под носом вечно висели прозрачные капельки соплей. Виталик с гордостью рассказывал, что почти не умеет читать. То есть, умеет, конечно, ну этикетки, там, в Интернете всякое, а книжки – не, не умеет.

Димка читать умел, и любил. И сопли его пятилетние видела какая-то совсем другая девочка, не Маша, – Димка переехал к ним в позапрошлом году, уже почти взрослый и такой загадочный.

Маша тихо радовалась, что кроме неё никто не видит, какой он необыкновенный, умный и красивый. А потом лучшая подружка – Светка – по страшному секрету рассказала ей, что влюбилась. Как всегда – по уши и навечно. В Димку.

Светка была яркая – то ли от истошно кричащего макияжа, то ли так, сама по себе. Влюблялись в неё легко и охотно. И Виталик, и Санёк, и ещё куча безымянных посторонних мальчишек. На неё уже давно засматривались взрослые мужчины. Засматривались и поспешно отводили глаза, даже головами встряхивали, отгоняя уголовно наказуемое наваждение. Но это раньше. А теперь, когда Светка ещё подросла, и стало совсем непонятно, сколько ей лет, любимым её развлечением стало пойти с каким-нибудь таким дядькой в шикарный ресторан или просто в торговый центр за шмотками. А когда всё оплативший счастливый ухажёр начинал уже по-серьёзному, по-хозяйски, распускать руки, Светка, наивно хлопая густо подведёнными глазками, сообщала ему: «Ми-и-илый, только я предупредить забыла… Мне шестнадцать в июле будет. Это же ничего?» Дядьку сдувало порывом сухого огненного ветра. «Просто пропал! Прям на месте – взял и растворился», – хохотала Светка, рассказывая про одного из своих великовозрастных воздыхателей. Правда, если дядька оказывался симпатичным (это бывало редко, всего раз или два), Светка о возрасте не заикалась. Само как-то потом выяснялось, по-тихому. Расставания проходили быстро и взаимовыгодно. Маша не осуждала, и не завидовала. Она просто была молчаливым свидетелем бурной Светкиной жизни. Радовалась и переживала за подругу, чем могла помогала, куда не надо не лезла. Но сейчас…

Светка могла выбрать любого. Любого. А выбрала Димку.

«Сука», – неприличное, злое слово почему-то совсем не казалось грубым, оно подходило подруге, как кожаная мини-юбка или ярко-красная помада, просто становилось частью Светки. Память услужливо вытащила из какой-то богом забытой книжки и подсунула Маше другое слово, похожее, но не такое ругательное: суккуб. Вот оно подходило ещё больше.

Маша даже разозлиться как следует не могла. Она привыкла слушать бесконечные рассказы подружки о её приключениях и похождениях. Прикрывать перед родителями, регулярно с очень честными глазами рассказывать тёть-Лене и Дядь-Коле, что Светка, да, ночевала у неё, а завтра они после уроков идут в библиотеку, к экзаменам готовиться надо, вы же понимаете. Светкины родители всё понимали, но уличать во лжи такую милую, хорошую Машу, не хотели. Маша правда была хорошей девочкой, и хорошей подругой. В конце концов, парней много, а Светка у неё одна. Так что теперь она выслушивала взволнованные Светкины монологи о её безумной, и конечно, безнадёжно невзаимной, любви. О том, какой Димка необыкновенный и загадочный (Маша с готовностью соглашалась). О том, как Светка боится, что не подходит ему, такому… Тут подруга запиналась, подыскивая слово, – «Интеллигентному!» – каждый раз с облегчением вспоминала она. Светка тоже всё про себя понимала. Она даже пробовала и правда начать ходить в библиотеку, но каждый раз помирала там от скуки в первые полчаса. Пыталась брать у Маши книги (те, которые упоминал в разговоре Димка) и читать их дома, но длинные бегущие строки убаюкивали её раньше, чем ей удавалось заинтересоваться сюжетом. А потом кто-нибудь звонил и куда-нибудь звал. «Не умеющего читать» Виталика Светка отлично понимала. А Димку – нет. Наверное, поэтому он и казался ей таким прекрасным и недоступным.

Страдала подруга целый месяц. Маша терпеливо гладила её по голове, успокаивала, ходила с ней по окрестным кафешкам – заедать тоску пирожными. И слушала, слушала, слушала.

К маю Светке страдать надоело. Она с лёгкостью (словно и не питалась целый месяц одними эклерами) влезла в любимую кожаную юбку, накрасилась ещё ярче, чем обычно и пошла в атаку. Атака оказалась успешной настолько, что оторопела даже сама Светка. Загадочный интеллигентный Димка пал к её ногам, как подкошенный. Он даже не успел поинтересоваться, читала ли его возлюбленная «Властелина колец».

«А мне не надо, не надо мне», – шептала Маша, до крови кусая и без того обкусанные, потрескавшиеся губы. Она искренне радовалась за подругу. За этот месяц она привыкла воспринимать Светкину любовь, как свою. И за Димку тоже радовалась – вон он какой счастливый ходит.

В августе Светка поехала с родителями на море и там чуть не утонула. Она взахлёб рассказывала об этом осенью. Рассказывала с искренним восторгом, потому что спас её офигенный загорелый блондин. «С голубыми глазами!», – добавляла Светка, как будто это было самым главным. И сейчас они вовсю встречались. Блондин, хоть и выглядел взрослым и крутым, оказался одиннадцатиклассником с какой-то богом забытой окраины их города. Светке даже подарков от него не надо было, хватало голубых глаз и остатков летнего загара.

Димка тоже вернулся – с бабкиной дачи. Ходил грустный, ещё более молчаливый, чем раньше. К Светке не подходил. Только смотрел иногда как побитая собака. Светка этих взглядов не замечала, их вообще видела только Маша. А Димка знал, что Маша видит. Иногда ему нестерпимо хотелось поговорить с кем-нибудь о Светке, с кем-нибудь, кто всё понимает, и никому больше не разболтает. С кем-нибудь хорошим и умным. У Маши такие умные глаза. И волосы, как он только раньше не замечал, такие чудесные рыжие волосы. И не красится она совсем, в отличие от этой вертихвостки Светки. Маша настоящая, и такая близкая.

В октябре Димка полез целоваться. Они сидели на набережной. Мимо плыла огромная холодная река. Реке не было дела до каких-то подростков, торчащих на берегу. Дул пронизывающий осенний ветер. Он уже давно сдул с набережной всех любителей осенних прогулок. А Димка всё говорил и говорил. Встать и уйти Маше было неловко. Димка по-прежнему был ей симпатичен, не хотелось обижать его, и так уже обиженного. Но молчаливым он нравился ей больше. Маша ёрзала на холодной лавочке и смотрела на реку. И тут он внезапно её обнял. Неприятно скрипнула о куртку куртка. Маша удивлённо повернула голову и увидела его лицо. Слишком близко, ближе, чем надо. Ещё летом Маша умерла бы от счастья, если бы… Ещё весной она умерла бы – лишь бы… Хоть раз. Хоть во сне. Но сейчас Маша поняла: ещё секунда – и её поцелует Светка. Прямо из глубины Димки. Ярко накрашенными кроваво-красными губами. Следы от этой её помады вечно остаются на чашках, стаканах, летом вот подолгу оставались на Димке. Словно печать. Маша вздрогнула и слегка отпихнула парня. Мягко, но отчётливо. «Не надо, не надо мне, Димочка», – тихо сказала она.

И так жалко его стало. До слёз.

Ты просто космос

Сначала Димкиным отцом, как положено, был космонавт. Он летал где-то в далёком бархатном космосе и иногда присылал на землю подарки. «Сбрасывал», – думал Димка и с восхищённым ужасом всматривался в серенькое городское небо. Днём небо почти всегда было абсолютно непримечательным, а вот ночью… Ночью всё было видно! Он проступал сквозь скучное серо-голубое пространство – сначала тёмно-синий, потом чёрный, с проблесками ледяных звёзд… Космос! И где-то там, между этих звёзд летает папа. Димка всегда представлял себе папу в скафандре, но почему-то без ракеты. Раскинув руки папа летел в тёмном и одновременно сияющем небе и иногда ловко огибал звёзды. Димке даже в голову не приходил вопрос: почему папа не возвращается. Разве можно вернуться из космоса! Лично он, например, ни за что бы не вернулся.

Димка папу понимал и одобрял. Прощал ему простенькие, совсем не космические подарки. Всякой звёздной всячины в космосе полно, а ты поди найди там жёлтую пластиковую машинку, которая продаётся в соседнем универмаге. Папа всегда находил. Машинку, резиновый – сразу двух несочетаемых цветов – мяч, металлический конструктор из палочек с дырочками. Иногда среди звёзд найти удавалось только шоколадку. Но это ничего, космическая шоколадка всегда была вкуснее обыкновенной, земной. Димка ел её долго, на целую неделю мог растянуть. А когда предлагал кусочек маме, она всегда почему-то отказывалась, и кажется, на Димку злилась. «Сам ешь!» – говорила она и уходила на кухню.

Первый раз Димка посидел с минуту на диване, совершенно растерянный, и пошёл за ней. Прямо так, с шоколадкой в руке. Он никак не мог понять, почему добрая тёплая мама вдруг стала такой холодной и злой. Наверное, это он, Димка, сделал что-то не так, обидел её. Мама стояла возле кухонного стола, смотрела в окно и смеялась, вздрагивая всем телом. Димка тоже засмеялся – от облегчения и радости. Она не обиделась! Сразу стало так легко и спокойно. Мама обернулась. Лицо у неё было мокрое и злое. «Плакала», – с запоздалым ужасом подумал Димка.