Дорогая Таисия Сергеевна

Дорогая Таисия Сергеевна

«С днём рождения, дорогая! Не могу до тебя дозвониться, оставляю сообщение. Всего тебе самого наилучшего: счастья, здоровья, всего-всего… И не забывай о времени! Тебе тридцать, две кошки. И когда ты умрешь они тебя съедят».

Нет сил ответить.

Нет сил встать.

Время.

***

Сказать, что Тасю расстроило или ранило сообщение маман, было нельзя. Она уже привыкла не принимать ее философские излияния. Или просто уже не осталось сил. Она сама ещё не поняла, а понимать – нет сил, как уже стало ясно.

На столе стояла бутылка коньяка. Сигареты добавили тумана в комнате с зашторенными окнами. Какой-никакой романтик. Да уж. Вот посмотреть бы на все это со стороны: странная девочка тридцати лет, допивает литр деньрожденного коньяка, курит вторую пачку. И даже не пьяная совсем. В голове пусто, в сердце пусто. Никого.

В принципе, красивая картинка для фильма.

Девочка. Да. А может надо стать взрослее? Носить туфли на каблуках, скопить на дорогую сумку и выкинуть рюкзак? Красить волосы в баклажан? Завести женатого любовника, который никогда не уйдёт от жены и страдать по полной программе? Просто, чтобы страдать и заполнять пустоту. Как в «Зимней вишне»? И готовить всякие там оливье, шубы и прочее, не вот это все.

Вариантов, чтобы наполнить часть жизни с тридцати до сорока – масса. И любовь, обязательно. Чтобы как в кино. Чтобы красавчик, секс, кофе в постель и Луна. И да, шерстяные носки, обязательно. Причём здесь носки? Это картинка такая! И море ещё. Да, как в рекламе Баунти. Нет, туда не надо: там живность всякая, фу. Лучше Монако… Да, Монако. Хм, Валенсия тоже сойдёт. А тогда надо, чтобы был импортного производства: глаза, тело, свободный дух, горячий нрав и т.д. Что там ещё можно ассоциировать с испанцем? Или не с испанцем? А если отечественного производства? Надо подумать в этом направлении. И ещё налить. И включить «Бриджит Джонс». Да, самое то. Самоирония – это то, что держит на плаву. Иначе, Тася скатилась бы по наклонной в пучину отчаяния, угрызений совести и коньяка.

***

«All by myself

Don't want to be, all by myself anymore

All by myself

Don't want to live, all by myself anymore»

Нет, ну ужас конечно, но чистая правда…

***

А если испанец? То на каком языке говорить с ним? Надо подучить испанский… хотя вполне может хватить и английского. Или говорить с ним исключительно на языке секса. Так, надо налить! За здоровье импортных мужиков! Salute!

Решено: вести дневник! Как Бриджет! Может в дневнике дело, если ей потом таких мужиков привалило? Ой, а может списочком обойтись? Списочек лучше. Пункт номер раз: учить испанский. Salute!

***

Тася не планировала сталкиваться с внешним миром в такой знаменательный день: не каждый день ощущаешь себя старой, никому не нужной коровой, живущей с двумя хищными кошками… Ощущение себя в тридцать… Живительная самоирония закончилась вместе с сигаретами…Блин.

Она натянула джинсы, свитер, зачем-то шляпу и темные очки. Особенно актуально после коньяка и в 8 вечера. Телефон, наушники, ключи, зажигалка – на месте, можно выпархивать в открытое окно Мира. Она распихала своё добро по карманам и вышла из подъезда. Свежий воздух пользителен весьма после коньяка, как декантер для красного сухого. А вот люди вокруг… Боже, зачем они все здесь? Почему не смотрят программу «Время» или что там ещё показывают? От ощущения себя в окружении непонятных, странных чужих людей ей стало не по себе… Бабульки, мамушки с детьми, розововолосые и русалкоподобные тинейджеры, менеджеры с узких брюках на толстой попе…

Борясь с приступом социофобии, она влетела в ближайший магазин.

– Давыдов, белый, тонкий, пачка, картой.

Протараторила Тася, устранив сразу все возможные вопросы кассирши.

– Добрый вечер! Паспорт, водительские права?

Блин… Тася сняла очки, вопросы отпали сами собой. Обидно. Слёзно. Самоирония не вернулась.

Она вышла, закурила…Ветер, лёгкий и такой приятный. Она зачем-то подняла руки вверх, встала на цыпочки и садко потянулась. В такой позе Тася простояла довольно долго, просто застыла. Она как будто приготовилась к побегу и открыла глаза. Люди исчезли. Воздух сгустился, стал таким тяжелым, давящим, неприятным. В груди распирало. Океаны не выплаканных слез, миллионы несказанных слов, тома запрещённых себе чувств, километры не сделанных шагов в сторону от проторённой тропы жизни, заключённой между «надо» и «должно». Все летело перед глазами безумной каруселью эмоций, чувств, разочарований, людей… Она не могла вытащить из этой трясины какие-то отдельные моменты, зацепиться за клочок воспоминаний: вся жизнь теперь представлялась единой серой субстанцией. Сожаление, вина.

Слезы.

«Почему люди не летают, как птицы?».

***

– Прошу прощения, а ты в курсе, что где-то потеряла туфли?

Тася очнулась. Посмотрела на ноги: ступни были разбиты в кровь, на икрах красовались синяки… Она сидела на скамейке в кам-то незнакомом парке. Как здесь очутилась? Где? … Но отчего-то Тася понимала, что это неважно…

Почему так холодно? И сыро?

Она поежилась и попыталась закутаться в свитер, но он не принес никакого тепла, только холод.

Почему так неприятно? И пусто внутри?

Она попыталась встать, но не смогла, просто не смогла… Странные ощущения своей беспомощности, отсутствия собственного тела привели ее в ужас, тяжелый и острый ужас. Ужас, от которого нужно бежать со всех ног, отпихивая реальность. Ужас, который разрывает все внутри, чтобы выйти на волю и остаться в жилах одновременно.

– О, извини! Я переусердствовала.

Существо, которому принадлежал голос, щелкнуло пальцами.

– Так лучше? Большего сделать не могу в твоем положении.

Этот щелчок как будто выключил ужас и страх, но включил пустоту… Эту темную дыру внутри, которая затягивала в себя все вокруг…

Отдышавшись, она попыталась осмотреться. Старый темный парк, одна скамейка. Темно-серые тяжелые деревья закрывали небо, склоняли ветви до самой земли, пытаясь соединить два полюса этого мира. Одна скамейка, поросшая мхом и почерневшая от старости и влаги.

Тася силилась посмотреть на собеседника, но боялась. Странное чувство нереальности персонажа заставляло не смотреть в его сторону.

– Это правильно, что ты меня боишься. Некоторые, те, что смелее тебя, проигрывают. Страх самый важный инстинкт. Это хорошо.

Тася поняла, о чем речь и внутренне согласилась.

– Посмотри на меня.

– Нет. Нет. Не могу. Не хочу.. Вдруг я увижу..

– Ты увидишь себя.

– Я не хочу.

– Смотреть в глубь себя всегда сложно. Некоторые, те, что упивались своей бравадой и утверждали, что это просто – проиграли.

Сжимая кулаки, Тася взглянула на собеседницу. Она начинала понимать, что это женщина.

Она посмотрела на нее. Подул холодный ветер, открывая лицо существа… Или женщины, она не понимала уже.

Чёрный плащ с капюшоном, прикрывал часть лица или точнее то, что должно было быть лицом. Серая костлявая рука собеседницы отодвинула ткань. И Тася увидела себя… Лицо. Отражение в холодной воде горного ручья… Невыносимая боль, слезы вырвались наружу, и она заплакала. Нет. Из глаз потекли реки, моря невысказанного, недополученного, неуслышанного, разочарование, вина, горечь, обида…. Собеседница терпеливо ждала: она знала, что это произойдет.

– Это хорошо. Плачь. Я буду ждать. Это правильно.

За один короткий взгляд в лицо-отражение, Тася увидела всю свою жизнь, которая пронеслась безумным хороводом… Вот она впервые увидела свою мать, задыхающуюся, с растрепанными волосами… Это первый момент ее ЖИЗНИ… Как больно упала со стула, и сломала руку светловатая девчушка трех лет по имени Таисия… Мама кричит на отца… Тася не понимает почему, но уверена, что из-за нее… Последняя встреча с отцом… Он бледный с синими кругами под глазами, сухие растрескавшиеся губы… Тася чувствует себя одинокой и виноватой… Лаковые туфли, которые мама достала в магазине, поцарапали одноклассники… Тася плакала, а мама ее ругала…

Мама… Мама…

– Что ты видишь?

– Маму.

– Что ты чувствуешь?

Тася вспомнила утреннее поздравление и внутри все сжалось…

– Мне больно и обидно…

– Еще?

– Я люблю ее…

– Что ты о ней чувствуешь?

– Что значит «о ней»?

– Представь, что ты выпила вина… Какой вкус остался?

– Горький…

Тася снова заплакала.

– Горький. Я… Она…

– Я помогу тебе, ты должна смыть горечь… Ты винишь ее в том, что чувствуешь себя виноватой, в том, какая твоя жизнь и сейчас… Это неверное решение. А теперь продолжай.

– Почему? Она…

– Что «она»? Это в прошлом – истина. Если смотреть только назад, никогда не сможешь пойти вперед. Ты все время будешь натыкаться на его отголоски, осколки, а руины вины и разочарования станут стенами твоего дома. А если не смотреть назад, а просто нести тяжелые чемоданы с остатками прошлого, твой путь вперед будет омрачен, и ты будешь разочарована в будущем, в которое принесла старые чемоданы, и даже не вспомнишь, зачем они тебе нужны. Просто привычка. Ты сама его таким сделаешь. Запомни, есть только настоящее, в котором, как в зеркале отражается наше прошлое. То прошлое, каким мы позволяем себе его запомнить. Это истина.

Мама, маман… А ведь она такая, как есть. Такой ее сделала жизнь: она рано вышла замуж, родила Тасю в восемнадцать, а отца не стало через пять лет… Лихие девяностые, одна с ребенком, тяжелая работа, учеба, карьера… Ради того, чтобы ее ребенок жил, рос, чтобы «как у людей»… Как у людей… Только сейчас Тася смогла понять мать… Она смогла вырваться, своим трудом, упорством…. Вырастить дочь, дать ей образование и заботиться о ней… Она такая, какой ее сделала жизнь, возведя стены вокруг хрупкой души, чтобы никто, даже дочь, не могли ощутить ее слабость и страх. Страх за себя, за дочь и ее будущее… она просто не умела по-другому.

Тася снова посмотрела в струящуюся влагу зеркала, в переливах которого она увидела, как мама ведет ее в первый класс, выражение ее лица и слезы на глазах, когда завязывала дочери белые банты на жиденьких косичках. Она почувствовала материнский страх, гордость за дочь и сожаление, что время летит так быстро… Тася поймала себя на мысли, что сейчас начнет винить себя за несправедливость по отношению к ней…

– Ты ошибаешься. Не переживай, вина уходит, когда приходит понимание, что все произошло так, а не иначе. Отпусти, не клади вину в свой чемодан. Держи, возьми только запах ее объятий, ее улыбку и любовь. Это главное. Собери себе правильный чемодан в дорогу. Нам далеко идти, он должен быть в радость.

– Да, все произошло так, как произошло.

А карусель продолжала крутиться, раскрывая взгляду все больше и больше, раскапывая из памяти самые потаенные кирпичики… Мама закрыла дома, не пустила к друзьям, а там был ОН. и ОН потом стал встречаться с Танькой… А Тася неделю готовилась к этой встрече, репетируя своё признание. Как же было обидно. Как часто, будучи большой девочкой, кажется, что в прошлой жизни, обвиняла маму в том, что тот случай сломал ей жизнь. В каждой неудаче она видела отголосок того прошлого… Тяжелый чемодан. Только сейчас она поняла, что зря его тащила со собой, накладывая по дороге все свои промахи и ошибки в отношениях с мужчинами. Их было много… но не было того, кто должен прийти. Или он уже приходил, а она его не заметила, не позволила ему прийти или запретила себе его видеть…

Мама продолжала улыбаться в ряби зеркала, и с каждым воспоминанием Тася чувствовала себя свободнее. Даже холодный ветер перестал быть таким колючим.

А карусель продолжала крутиться… Ее первый мужчина, она его любила.... Он – ее жизнь… Открытая дверь, смятая постель, на кухне курит лучшая подруга… Зашторенные окна, и табачный дым окутывает ее обнаженную грудь… Бежать… Бежать… Бежать…Почему они так с ней поступили? Чем она это заслужила? Она ведь отдавала ему всю себя!

– Скажи, а он тебя об этом просил?

– Нет… я думала, что так правильно. Если любишь....

– Истинная любовь возможна только тогда, когда ты понимаешь и принимаешь себя, как единственную правду. Только тогда, когда ты знаешь, кто ты, осознаёшь свою силу, свою уникальность и ценность, ты можешь этим поделиться… сделать счастливой себя и того, кого ты одаришь своей любовью. Это истина. Невозможно согреть, если сам сгораешь.

Чемодан…

Чемодан…

Первая настоящая работа, она молодая, сразу после Университета… Встреча с начальником… Он закрывает дверь кабинета на ключ… Мерзкий запах его пота, руки, зловонное дыхание… Тася кричит, зовёт на помощь, но никто не приходит… Беспомощность....Спасительная кнопка пожарной сигнализации… Тася разбивает окно и убегает.... Кровь на пальцах от разбитого стёкла… Чемодан… Опыт… Гордость за себя, что не сдалась, не уступила… Чемодан…

Карусель продолжает своё шествие по воспоминаниям…Люди, события, поступки свои и чужие, слёзы и радость, обманутые надежды....

Каникулы… Море…Он младше ее почти на десять лет. Смешной, веселый, свободный. Ветер запутался в его волосах, а солнце подарило веснушки… Зеленые глаза… Сын владельца маленького гостевого дома в предместье Анконы. Он приносил ей каждое утро апельсины и кофе…Тео никогда не уходил сразу и у них было время поговорить, но больше молчать как будто они делились своими мыслями. И она не смогла себе разрешить это чувство, когда легкое прикосновение взрывает изнутри, когда ты понимаешь, что счастлива от того, что дышишь с ним одним воздухом. Одним воздухом… Не позволила, потому что это легкомысленно, потому что скоро домой, потому что дома ее ждал другой… Сейчас она понимала, насколько была глупа: другой приходил и уходил, а она оставалась одна… Тео.

Собранные чемоданы уже стояли на пороге, такси – в дороге. Тео. Он молча смотрел на нее, покусывая губы и поправляя рубашку. Было в его взгляде что-то нежное, чувственное, печальное и жесткое одновременно.

– Почему?

– Почему я уезжаю? Я должна вернуться домой. Меня ждут.

– Почему ты не была со мной? Почему ты не разрешила мне быть с тобой?

На минуту у нее все сжалось внутри… Этот вопрос не застал ее в врасплох: Тася сама его себе задавала много раз и сразу находила «правильные» ответы и аргументы. Слишком много раз. Слишком. Она ничего не ответила Тео. А он продолжал смотреть так, как будто хотел вытащить правду наружу. Ставшим жестким взгляд рассматривал каждое движение мускул на ее лице. Он все понял. Сорвавшись с места, он бросился к ней. Крепкие руки обхватили шею, спину, грудь… Поцелуй…Сладкая тяжесть внизу живота. Его губы как будто пытались наверстать упущенное. Нет, нельзя. Она попыталась отстраниться, но он схватил ее сильнее и прижал к себе. Пальцы хотели расстегнуть платье… Она оттолкнула его…

Тео вылетел из комнаты, даже не оглянувшись.

Это было прошлым летом. Не так давно, но она так сильно старалась забыть свои чувства, что почти преуспела…А тот другой? Она только думала, что любила его. Потому, что тогда бы все было «как у людей». Он – другой, чужой… И ничего из истории с ним не вышло.

А холодный ветер все также леденил кожу и разбрасывал волосы по плечам… Тася сидела на той же самой лавке, в том же самом саду…Но это была уже не она…

– Как я могла так собой поступать? Я ведь сама загнала себя в болото, и не утонула только из-за постоянных насмешек над самой собой…моя любимая самоирония?

– Ты должна была это пройти. Прочувствовать, осознать и облегчить чемоданы. Ты должна научиться не бояться идти вперед: теперь тебе станет легче. Все, кто сопротивлялся – проиграли. Жизнь невозможна без шрамов. Но ты всегда можешь выбрать и жить так осторожно, как будто и вовсе не живешь. А это самая большая боль. Все, что происходит с нами, мы должны неспешно выпить, как бокал дорогого вина…Оценить послевкусие, принять решение, будем ли мы пить это вино дальше, или откупорим шампанское. Ощутить, насладиться или поморщиться – и идти дальше. Не живи мечтами – за ними ты ничего не видишь. Это истина. Мечтай так, чтобы мечты исполнялись. И помни о том, что ты кладешь в свои чемоданы.

Тася попыталась что-то сказать.

– Не нужно мне ничего говорить. Иди, но помни: истина есть только внутри, она твоя опора. Не ищи ее снаружи. Для каждого истина своя. Эта – твоя, только твоя.

***

Зачем такой яркий свет?

Тася попыталась сделать большой глоток воздуха, но тошнотворно резкая боль ударила в грудь. Она вскрикнула от боли.

– Михаил Федорович! Михаил Федорович! Десятая палата! Скорее…

Ударившая ее боль стремительно расползлась по всему телу, как ядовитая змея. Кружилась голова. Тасю вырвало. Она потеряла сознание.

Когда Тася снова очнулась, рядом была Мама. Заплаканное, похудевшее лицо. Как она постарела! Как долго Тася ее не видела? В последнее время они общались только по телефону. Как будто обе боялись вторгнуться в личное пространство друг друга. Мама была в сером платье, грязные волосы были зачесаны назад. Мама. Мама смотрела на дочь замутненным слезами взглядом и тихо плакала. Когда она заметила, что Тася рассматривает ее, она вскочила со стула и бросилась к кровати, села на пол. Она боялась прикоснуться к дочери.

– Мама, моя мама… Где я? Что случилось? Отчего все болит?

Каждое слово давалось ей с трудом: пересохшие губы предательски дрожали, а голос отказывался слушаться. Тася попыталась осмотреться, поднять голову с подушки. Но не смогла. Тело просто ее не слышало. Мама продолжала плакать. Она улыбалась.

– Не важно! Теперь все будет хорошо!

– Мама…

– Да, родная…

– «Родная». Ты раньше меня так не называла… Я люблю тебя.

– Я тебя люблю…

***

«Почему люди не летают, как птицы?».

***

Серебристая шестерка с треском и громким битом, вырывающимся из открытых окон, вылетела на тротуар и, пробив стеклянное ограждение, разметала в стороны прохожих. Кому-то повезло – они смогли быстро среагировать и отбежать в стороны. Кто-то отделался легкими ушибами и ранами. Даже пьяный водитель просто разбил себе нос об руль. Тасе повезло меньше всех…

Скорая приехала за считанные минуты. Тася была в крайне тяжелом состоянии: в сознание она не приходила почти два дня. Переломы ребер, обеих ног, ушиб внутренних органов, сотрясение мозга, резаные раны на лице…

«Шансов мало». Так говорили доктора Маме. Она не верила. Не могла поверить. Не хотела поверить. И через два дня Тася очнулась.

– Почему люди не летают, как птицы?

– Потому, их место на земле.

***

Выздоровление было долгим. Месяц она была в больнице. Мама приходила каждый день, приводя с собой весело щебечущих подружек. А подружки приводили с собой смех, шутки, цветы и сплетни. Они смотрели на сломанную Тасю с еле скрываемой жалостью, но вовсю старались не подать вида и усердно улыбались, и балагурили, пока сестра на посту не грозилась их выгнать. Но сестра получала коробочку вкусных конфет и уходила пить чай. Тася ни на минуту не забывала о том, что с ней произошло за эти два дня, пока она была без сознания. Она так и не смогла понять, кого встретила: Ангела, Смерть или своё втрое «Я»…

Не то, чтобы она старалась судорожно вспомнить детали или переосмыслить все, что говорила ей женщина с зеркальным лицом, нет. Это было другое – Она стала другой. Нет, она вернулась с себе настоящей. Той, которая оставила в камере хранения тяжелые чемоданы и упорхнула с легкой дамской сумочкой.

Раны постепенно зажили, кости срослись. Только на щеке остался шрам от пореза. Тася отказалась делать пластическую операция. Этот шрам – заземление. Жизнь невозможна без шрамов. Но ты всегда можешь выбрать и жить так осторожно, как будто и вовсе не живешь. А это самая большая боль.

Время шло своим чередом, но уже другим – легким, непринужденным. Каждый свой день она пила, как дорогое вино, а пробку с пряным ароматом прятала в кармашек своего чемодана. И да, из дамской сумочки он превратился все-таки в чемодан. Легкий чемодан для путешествий, но такой объемный, что нужно постараться его заполнить.

Тася переехала в другую квартиру, ближе к Маме, в центр, поменяв свою трешку в спальном районе на атмосферную бывшую коммуналку. Квартира была настолько уютной, теплой и родной, что Тася искренне удивлялась, как она могла когда-то в другом месте. Поменяла работу. Вернулась к профессии. Теперь она никуда не торопилась и смаковала каждое мгновение.

***

– Таисия Сергеевна! Голубушка, спасите!!! Это Рудольф Исакович! Я не поздно?

– Добрый вечер, Рудольф Исакович. Нет все в порядке, я только собиралась уходить. Что-то случилось?

– Катастрофа! Боже, спаси нас!!! Лидочка потеряла голос! Эта вертихвостка, простите, голубушка, пела вчера «Torna a Surriento» в караоке! Какая пошлость! Где Лидочка и где тот Паваротти, которому она подражала.

Только врожденная субординация не позволяла ей рассмеяться в голос, как только она представила Лидочку с микрофоном наперевес и рвущего на себе остатки шевелюры Рудольфа Исаковича.

– Нет, ну Вы подумайте!

– Рудольф Исакович, а я чем могу Вам помочь?

– Дорогая моя! Только Вы и никто другой! Завтра в девять делегация в цех реставрации, к Иммануилу Виссарионовичу. Итальянцы. Нет, толпа итальянцев! А переводчик вчера подпевал Паваротти! Я не смогу найти переводчика за ночь! Спасайте!

Тася давно не говорила по-итальянски…После Анконы.

– Рудольф Исакович, я согласна, но не гарантирую, что справлюсь. Все-таки я давно не практиковалась.

– Вы святая! Мадонна! Спасибо! Жду завтра в восемь у Иммануила Виссарионовича, в его кабинете. Я сейчас пришлю Вам программу на электронную почту. Не задерживайтесь.

Святая Мадонна положила трубку и направилась на встречу с друзьями, на прогулку сначала по вечерней, а потом и по ночной Москве. Друзья зашли проведать страдалицу Лидочку.

– Все было так хорошо! Вы не представляете! Матео – мой герой! Я просто не могла его разочаровать, и вот результат… Зато он так усердно за мной ухаживал и отпаивал чаем с ромашкой, потом лимончелло, правда теплым, что сейчас совсем голенький спит в моей кроватке! – хриплым голосом верещала миниатюрная розовощекая Лидочка.

– Ну романтик, что уж тут! А когда ты вернешься в строй?

– Я бы не стала торопиться. Знаешь, голос – мой инструмент. Переводчик не может без голоса.

Конечно! И без Матео в постели тоже холодновато, опять же ножки простудятся – голос сядет.

– Подожди, я отдам тебе материалы с моими замечаниями.

Лидочка нежно открыла дверь в спальню, откуда доносилось довольное посапывание итальянца, наткнувшегося на свое лучшее приключение в России в лице зефирной Лидочки. Свисавшие с кровати ноги невероятного размера, были гораздо красноречивее Лидочки: его ближайшее будущее состоялось. Она вручила Тасе объемную папку с документами: вырезки, статьи (чтобы быть в контексте), план мероприятий и прочее. Зная, насколько тщательно Лидочка готовится к таким делегациям, Тася решила даже не открывать сие сокровище. Чтобы не расстраиваться раньше времени. Она будет действовать по ситуации.

***

– Дорогая, Таисия Сергеевна! Рад! Рад встрече!

Промурлыкал Иммануил Виссарионович и небрежно поправил бабочку цвета «незамутненной нежности фиалок», как он сам называл цвет своего аксессуара. Великий Иммануил Виссарионович был готов к соблазнению итальянской делегации.

– Ну все, идут! Будьте рядом!

– Да, да.

Сначала в реставрационную мастерскую ворвался смех гостей, которые рьяно что-то обсуждали и шутили. Потом запах породистого парфюма. И уже потом комната наполнилась делегацией! Собрание визуальных противоположностей, объединенное одной фразой – Sono Italiano.

Это собрание ярких, крикливых, постоянно улыбающихся людей сразу же накинулось на Иммануила Виссарионовича, который твёрдо решил, что, в свою очередь, никто из итальянцев не получит поблажек и в полной мере сможет оценить его радушие, энтузиазм, прогрессивность и незамутненную нежность фиалок. Когда массовые объятия и дружеские поцелую в щечку и, иногда, в губы, исчерпали свою чарующую остроту долгожданной встречи, и итальянцы поуспокоились, а Иммануил Виссарионович побагровел, решили сесть за стол и обсудить, что делать дальше. Рассадка за стол переговоров проходила под лозунгом «Только после Вас» и ведущий реставратор втиснул себя и свою незамутненную нежность фиалок в самый эпицентр итальянской экспрессии. Тася внезапно оказалась во главе стола.

– Коллеги, представляю Вам Таисию Сергеевну, которая будет нашим переводчиком на ближайшие две недели! Фея, муза – прошу Вас.

Далее последовал многословный опус на тему сотрудничества и открытий, сделанных после съёма верхнего слоя картины семнадцатого века.

Тася перевела слова оратора. Итальянцы зааплодировали и бросились представляться, выражая свое искреннее благоговение перед красотой русских женщин и отсутствием акцента у Таисии, иными словами – льстить, как настоящие представители своей нации. В общем бедламе хорошего настроения и всеохватывающей Dolce Vita в центре Москвы, пожилой господин в лимонной жилетке вскрикнул: Theo, ragazzo, dove sei1? И все вокруг начали искать потерявшегося Тео.