Над небом и под ним

Глава 1

Младший

Где же тут «12»? Сразу не понять – вот залепленная жвачкой «11», подплавленная местными факирами «13», и наконец где-то между ними кнопка как съеденный грибком ноготь. Теперь можно спрятать бумажку с адресом, которую втиснула мне в руку та старуха с жуткими глазами без зрачков.

Каких только не встретишь нищих. Грязные, с опухшими лицами бомжи в подземных переходах, жалкие, скрючившиеся старушки с иконками в руках у магазинов. У церквей побирушки всех мастей, но больше всего цыганок с целым выводком наглой черномазой мелюзги, жгучими глазенками следящей за твоими руками, когда ты лезешь в карман или сумку за милостыней.

Но такой нищенки я не видел никогда. Что-то вроде черной мантильи с вуалью покрывало ее голову и аккуратное длинное серое платье. Она будто проникла из позапрошлого века в нашу жизнь. Я сам ощутил себя в каком-то странном пространственно-временном искажении. Тонкая кожа протянутой руки была похожа на безжизненный листок из старого гербария.

Стройная, статная, она могла бы сойти за молодую девицу, пока не заглянешь ей в лицо. Оно было старинно-благородным, хотя на секунду ее профиль мне напомнил почему-то крота. Все проходили мимо – как ни странно, не обратив внимания на нее. Я же столкнулся с ней взглядом. Она что-то беззвучно прошамкала своим кисетным ртом, но меня, как магнитом, притянула к ней инфернальная волна. Я прикован был ее пророчеством и не помню, как оказался у меня в руках обрывок бумаги с адресом, но понимал, что нужно скрыть его от братьев.

Боже, что за темнота! Каждый раз, входя в длинный аммиачно-душный коридор подобной многоэтажки, невольно испытываю ужас, будто оказался в гробу. Почти на ощупь нахожу нужную дверь, жму на клавишу звонка – похоже, он давно состарился: звучит скрипучая мантра вместо музыкальной трели. Никаких признаков жизни в ответ. Нажать еще раз? - И словно услышав мой вопрос, раздается неожиданно приятный женский голос:

- Не стоит. Достаточно одного раза, – дверь открывается… Когда-то в книге доктора Оливера Сакса я читал о некоем Верджиле1, которому после 40-летней слепоты вследствие плотной катаракты -произвели операцию, вернув зрение. Но этот человек, вопреки ожиданиям, не только не испытал облегчения, а тем более счастья от возможности видеть, но и обрел немало проблем с новым способом восприятия мира, который требовал ломки осязательных навыков, заменявших зрение. Он потерял чувство дистанции: машина, едущая совсем близко, виделась ему на отдаленном расстоянии; большое затруднение вызывало различение размеров и форм предметов: кошку от собаки он отличал по-прежнему, только погладив ее. Хотя нам, зрячим, трудно понять, что происходит с людьми, подобными Верджилу, а тем более, какие нейронные связи за это отвечают (это дело медиков), но, кажется, я испытал нечто подобное, едва открылась дверь.

Сноп света разделил время и пространство на «до» и «после». Казалось, не таким уж солнечным был этот день, но блики дневного светила гуляли повсюду: по длинным полкам с книгами, дивану с шелковыми подушечками, клетке с попугаем; но особенно много света было на полу, так что трудно было разобрать, какого он цвета. Комната простиралась в бесконечность, границы ее не обозначались моим зрением. Посередине свисали прозрачные гирлянды люстры. Верхний конец длинного шнура, к которому она крепилась, уходил в невидимую перспективу.

– Проходи, - раздался тот же голос. Да, сначала я слышал только голос, так как его хозяйка тоже была для меня невидимой, пока мои глаза не привыкли к свету. Я ожидал, что она спросит, зачем пришел, но тут же осенило: Она знает все.

- Садись, - сказала она, кивнув на старинный кожаный диван с высокой спинкой и откидными подлокотниками-валиками. Я не без опаски сел на него. Пружины дивана протестно захрустели под моим телом, а потрескавшаяся шершавая обивка ощетинилась, явно не радуясь такому тесному соседству со мной.

Она была весьма привлекательная, нет, я ошибся – чертовски привлекательная! Ведь только теперь смог рассмотреть ее. Длинные ресницы, светло-каштановые волосы до лопаток; легкая светлая блузка оттеняла матово-белую кожу рук, которая не отражала весь этот свет, а хищнически впитывала его; длинные стройные ноги. Правда, на левой был весьма заметный синий шрам чуть ниже колена по всей окружности голени. Я пытался представить себе, как она этими ногами перепрыгивает вечный зловонный ручей перед ее домом, а иначе попасть в подъезд было невозможно, и я всякий раз обходил этот дом с другой стороны, чтобы не завязнуть в грязи. Нет, не получилось представить – оксюморон какой-то.

Но там, за пределами квартиры, все казалось естественным и даже рациональным. Ну, построил какой-то деляга вычурные хоромы якобы, как говорило местное информбюро, для ресторана, накопал траншей рядом, а потом, видимо, бизнес захирел, а траншеи остались – и текла по ним водица неизвестного происхождения. А «ресторан» стоял, пустыми оконными проемами удивленно взирая на прохожих, будто извиняясь за то, что сам не понимает, зачем он здесь.

– Возьми шоколадку, - сказала она, пододвинув на стеклянном столике распечатанную плитку (интересно, кто ее до меня ел?). Я хотел, нет, только подумал отказаться, но она, поняв это:

- Не можешь не съесть, иначе…

Затем она двинулась в ванную, зашумела вода, а я под шум воды давился явно несвежим шоколадом, безнадежно пытаясь заглушить что-то противящееся в себе, закрыться шумом-ширмой, за которым, возможно, мое спасение. Длинные ноги (почему-то слегка прихрамывая) вернулись:

- Тебе туда.

– Это еще зачем? Но раздавшийся за спиной голос - «даже не думай!» - подтолкнул вперед, однако заставил оглянуться: это был не ее голос, такой приторно сладкий, шоколадный, - это был почти животный, гортанный хрип туберкулезника; именно такой периодически раздавался за стеной моей комнаты из квартиры соседа – худого, костлявого мужика с испитым лицом, на котором самым живым казался нос, большой и подвижный клюв хищной птицы. В комнате не было никого; только попугай, раскачиваясь на жердочке, как-то особенно мирно посмотрел на меня… Значит, показалось.

Я поплелся в ванную, где меня охватил животный страх. Стены были черного цвета со вставками из разноразмерных зеркал, которые отражали красный цвет воды. Пытаясь утешить себя, что это красные зеркала отражались в обычной воде, несмело разделся и полез в ванну. Это была вода. Холодная, вязкая. Правда, запах ее напоминал запах горсти монет, которую я долго держал во вспотевшем кулаке, когда стоял в очереди в школьный буфет. На сушилке для меня было приготовлено красное полотенце.

После этой «баньки», мягко говоря, не совсем приятной, меня трясло так, что (я точно знаю) воздух вокруг меня разрядился.

Однажды мне уже было так же холодно. Помню, в третьем классе, мы еще тогда с Серегой Крикуновым целый вечер после школы прокорпели над созданием шифра, который бы пригодился для разведчиков на случай войны. Мы все тогда ждали войны с загнивающим капиталистическим западом – гонка вооружений и все такое. Так вот, Серега сказал, что надо и нам подготовиться, и я серьезно трудился над шифром допоздна, пока мой приятель ссорился с младшим братом, все время требовавшим починить ему игрушечный грузовик, прилепив пластилином отвалившееся колесо. Однако через два дня Серега быстро перестроился на мирные рельсы и с помощью шифра писал любовные записки девчонкам, подбрасывая их во время уроков. А я работал дешифровщиком: ненароком подсовывал ключ в дрожавшие от смущения девчоночьи ладони.

Именно в тот вечер я гнал с тревогой домой, переживая за родителей, которые, как я думал, сидели у окна и оплакивали безвременно ушедшего сына, потому что для родителей подростков самое главное, чтобы их дети возвращались домой живыми. Вернее, плакала только мама. Она сидела в своем желтеньком халатике, стоптанных тапочках, с бигудями, поверх которых была надета розовая газовая косынка; а отец ходил мрачный из угла в угол, и только желваки на его лице перекатывались вверх-вниз. Мысль о том, как я сейчас обрадую родителей, вернувшись живым, незаметно привела меня к родной двери. Я улыбался.

Мама, действительно, оказалась заплаканной, но на ее лице было еще нечто, кроме слез, то, что она усиленно пыталась скрыть от меня. Не было ни бигудей, ни косынки, волосы растрепанными прядями прилипли вокруг покрасневших ушей. А он! Он стоял, стиснув кулаки, и желваки ходили по скулам вверх-вниз. Он поравнялся со мной и выкрикнул мне в самое лицо: «Это ты во всем виноват!» Я даже не заметил, что до сих пор улыбался. Эта улыбка будто нарочно приклеилась к моему лицу, может быть потому, что уже не принадлежала мне, а осталась с тем, прежним мальчишкой, который еще полчаса назад старательно трудился над своим первым в жизни важным делом. Но теперь я отделился от нее, отделился навсегда.

Потом я до утра просидел в подъезде под нижним пролетом лестницы. И вот тогда я впервые по-настоящему замерз. Вернее, сначала я не чувствовал холода, так как мои виски выстукивали чечетку, грудную клетку сдавило, ртом я хватал воздух так, как пойманные отцом карпы, которыми он хвастался перед соседями. Я пальцами размазывал по лицу слезы вместе с остатками пластилина. Но потом как-то все притупилось, затихло во мне. Я несколько раз слышал громкие крики сверху, слышал, как мама звала меня. Потом в наброшенной на голову газовой косынке она несколько раз выбегала на улицу. Но я сидел, словно в оцепенении, и чувствовал, что замерз. Этот холод был не только в подъезде – он был внутри меня, и мне почему-то стало все равно. Утром, чуть рассвело, они нашли меня: мама не переставая плакала, целовала меня, давала самой себе какие-то обещания, но мне хотелось только одного – согреться. С тех пор я не люблю пластилина, газовых косынок и стараюсь обходить стороной уличных продавцов живой рыбы.

Мне казалось, что и теперь я должен пережить нечто подобное… Да, именно! «Вернись, вернись!» – звучало где-то в моей голове маминым голосом. Но тут вступил в мой внутренний спор другой голос: «Пора!»

- Пора, - сказала она. – Пока не закончился прилив.

Она была обычной, хотя и красивой. Разве может быть такое? Глаза? Мне захотелось взглянуть в них. А она, вдруг всплеснув длинными пальцами, залепетала:

- Ой, совсем забыла показать тебе своих деток – девочку и мальчика – посмотри, какие они милые.

И уже тащила маленьких, с виду месячных, пушистых котят с рыжеватой шерсткой. Она целовала их, смеялась. И только теперь я увидел, что на стенах, столе, диванных подушках, полках красовались приметы айлурофилии: фото, вышивки, календари и календарики, гипсовые фигурки и их меховые двойники – везде кошки разных пород; кошки жующие, спящие, прыгающие; в корзинах, креслах, ванных и даже унитазах. Никогда не встречал такого египетского поклонения!

- Поцелуй их, - сказала она. Это можно было отнести к очередной дури котолюбки, но был взгляд…вернее, ощущение его, от которого прошел холодок по коже. Это еще одно!

Она не настаивала, а требовала, иначе...

Я вышел на балкон. Дома, впиваясь трубами и антеннами в серое небо, теснились в хаотическом беспорядке вокруг детского сада и отделения милиции, рядом с которым был разбит небольшой сквер – единственное место для прогулок мам с детьми. Две молодые женщины что-то жарко обсуждали, пока их детишки в песочнице щедро сыпали друг другу на головы песок. В доме напротив праздновали свадьбу. Гремела музыка:

По зелёной глади моря, по равнине океана

Корабли и капитаны, покорив простор широт,

Мира даль деля на мили, жизни даль деля на вахты,

Держат курс, согласно фрахту…

Она что-то делала на кухне, звеня посудой. А гости вопили в полном диссонансе:

- В по-о-орт, в по-о-орт!

Запахло ладаном, гвоздикой.

- Мо-о-ре-мо-о-ре, мир бездо-о-он-ный! - орали пьяные голоса, несинхронно растягивая слоги. И вдруг я ощутил, что все это так далеко от меня, почти нереально, или выпал я из этой реальности. Однако жамевю меня не пугало, подсознание уже привязало к чему-то другому, более важному.

Наконец, странно хромая, она появилась передо мной с каким-то экзотическим кубком из кости и протянула его мне. Я все понял без слов.

Этот напиток войной прогремел внутри меня, но я заключил Нанкинский договор, не имея достаточно сил к сопротивлению.

- Пора, пока не закончился прилив, - настойчивей повторила она и придвинула ко мне свое лицо. От ее мутно-темных глаз без зрачков задрожали руки, мне показалось, что я теряю сознание.

Затем я вдруг ослабел, и меня неудержимо потянуло в сон. Однако совсем не радовала перспектива заснуть на этом диване, потому что сразу понял, что мы с ним не друзья. Да и вообще, разве я за этим пришел? Что-то подсказывало мне: где-то должно быть спасение, и я решил уставиться в ковер на стене, чтобы затейливые узоры отвлекли мое внимание; когда-то мне это помогало в раннем детстве – если хотелось подслушать поздние разговоры старших братьев в соседней комнате, а сон одолевал меня, тогда я начинал путешествие по орнаментным лабиринтам коврика над моей кроватью, представляя себя сказочным героем Иваном-царевичем, бегущим по нити волшебного клубка, подаренного Бабой Ягой.

Черно-красные нити образовывали завитки, змеями сплетались в кольца, распутывались в длинные зубчатые дорожки, заходили в желтые пятна-тупики и снова сплетались. И теперь я стал проделывать то же сказочное путешествие, путешествие почти предсказуемое, среди растительных орнаментов, в шерстяном лесу, без опасных приключений и сил зла, ставящих преграды на пути.

Но тут на лесной дорожке стало смеркаться, потянуло сыростью, туман обесцветил травы и кустарники; скоро и тропинка пугливо уползла в гущу леса. Мне пришлось пробираться сквозь молодую поросль дубков и осинок, временами вступать в схватку с дикой малиной. Тьма сгущалась и плотнее придвигалась ко мне. Я поднял голову. Сквозь дремучие завесы крон жалко проглядывал узкий месяц: «Мало от меня толку – что ж, брат, бывает». Спотыкаясь о корни, то и дело попадая ногами в ложбины, я все же не сбавлял шаг. Мне казалось, что остановка погубит меня, засосет в лесное царство навеки. Наконец впереди показался просвет. Неужели выбрался?

Нет, передо мной стояла избушка…и впрямь на курьих ножках. Подошел поближе, открыл низкую дверцу. Резко ударил в нос запах плесени, диких трав, но сильнее всего был другой, сладковатый, удушливый запах, который определенно был мне знаком. В избе было темно и прохладно. Печь, вероятно, давно не топили. Но жилище не было необитаемым, чувствовалось чье-то присутствие: то ли шорох одежды, то ли отрывистый шепот.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел перед собой деревянный, покосившийся от времени стол, за которым, как полагается, сидела старуха. Путаная пакля седых волос закрывала пол-лица, хотя на самой макушке была завязана грязная косынка, потерявшая свой цвет, наверное, несколько веков назад. Вероятно, когда-то она должна была прикрывать волосы, но ее хозяйка, освободившись от этой заботы, оставила ее доживать на голове без внимания. Длинный, с большими неровными ноздрями нос был продолжением линии очень низкого лба. Обвислая нижняя губа обнажала пустую челюсть с серыми деснами. Корявыми, словно сухие сучки, пальцами она водила по столу и, казалось, совсем не заметила моего появления.

Я огляделся по сторонам и справа у стены увидел диван – тот самый, с валиками по бокам. На этот раз я обрадовался ему, как старому знакомому, и кинулся в его объятия. Прилег и думаю, затопила бы что ли старая печь, что-то уж совсем пробирает до костей.

- Всему свое время, – проскрипела она, будто услышав мою мысль. Мне стало еще холоднее. Тут раздался резкий стук, как клювом по сухому дереву.

- Что стучать, садись, потолкуем, - злобно прошипела старуха. На плечо к ней откуда-то с притолоки слетел огромный ворон.

- Пролил-таки он немного твоего зелья, вон пятно у левого кармана, - прокаркал ворон. Я невольно взглянул на свою рубашку, хотя не верил (или не хотел верить), что речь идет обо мне, ведь они даже не смотрели в мою сторону, словно меня тут и не было. Но, к своему ужасу, обнаружил на рубашке отчетливое пятно. Понюхав пятно, почувствовал тот самый сладковатый душок. К горлу подкатил живой ком, почти физическое ощущение чужих жестких пальцев на шее заставило невольно потрогать ее руками.

Я хотел запротестовать, но почему-то из моего рта, кроме сдавленного, чуть слышного хрипа, ничего не прозвучало. Они даже не обернулись. Только ворон странно покосил взглядом своих агатовых глаз.

И вообще, где-то я его действительно видел. На груди его из-под черных перьев торчала матросская тельняшка. Мой сосед-туберкулезник носил точно такую же. Мы жили с ним на одной площадке уже лет 20, и он никогда не снимал ее, хотя во флоте не служил. Стирал ли он ее когда-нибудь или у него их была дюжина – на смену? Кроме тельняшки, на вороне был жилет серого цвета с множеством карманов и сетчатыми вставками. Слетел он с плеча бабки на стул. Вижу: точно – сосед. Большой подвижный нос и ухмылочка та же. Сидит, почесывается.

- Ну что, сыграем?

Бабка недовольно поморщилась.

- Пошевелись, карга, и печку надобно бы уже…

- Не спеши, Бескровный, в рай, просто ляг и умирай, - сказала бабка и захохотала. Потом она набросала дров в старую, почерневшую от золы печь, разожгла огонь. Изба осветилась рваными языками пламени. Нос старухи отбросил гигантскую тень на бревенчатую закопченную стену, откуда на меня смотрели коты разных пород. И только на них не было видно паутины, но остальную поверхность стен и низкого потолка заволокла плотная грязная сеть. Из-за печки Яга вытащила огромный мешок, в котором гулко загремело. Из мешка посыпались на стол кости. Глаза у Бескровного загорелись. Поделили они кучу костей на две части, и началась игра.

Берет старуха кости по одной и бросает за плечо:

- Старая! Старая! Старая!

Слышу, как нарастает злоба в ее голосе. А Ворон посмеивается. И откладывает свои кости в сторонку.

- Старая! Старая! – еще неистовей кричит Яга. Ее губа трясется, разметывая в разные стороны слюну. При каждом крике она бросает кости в стены. Кости попадают в нарисованных и фигурных котов на полках, и они соскакивают на пол живые, с пронзительными воплями разбегаются кто куда, а кости собираются в кучки. И вдруг я услышал стоны, тяжелые сетования и такие скорбные жалобы, что защемило сердце! Это были человеческие кости!

Старухина доля была исчерпана.

- Да-ай костей! – неожиданно умоляющим голосом пропела она.

- Нет уж! – загробастал Бескровный своими сухими руками оставшиеся кости, посыпались они на пол, стеная детскими голосами.

- Ну, твоя взяла. Не будь я Яга, если не исполню договора.

- Тогда поддай жару!

Печка загорелась жарче. Мне стало невмоготу, и я подумал, что пора бежать. Но вдруг валики дивана закрутились с неимоверной быстротой вовнутрь, прижав меня с обеих сторон, высокая спинка согнулась и накрыла меня сверху, как крышкой. В печи загудело, завыло, избушка вся затряслась, захлопали ставни. Баба Яга с Бескровным засуетились.

- Давненько Он ждал такой жертвы!

Я хотел вырваться, но понял, что поздно. Тогда я поднял руку для крестного знамения, но не успел: большой черный кот с диким воплем набросился на меня, вцепился стальными когтями в запястье.

- А-а-а-а-а! – но крик мой был беззвучен, будто во сне. Тогда бабка сказала коту:

- Что ты, бесёныш? Иди на печь, пока не твое время.

Кот, ощетиня шерсть, отполз в сторону.

Печь горела жарко, надежно. Я пытался вспомнить молитву, которую моя бабушка, закончив свой трудовой день, творила перед иконами. Развязав пухлыми морщинистыми руками застиранный передник и положив его на лавку, она становилась на колени и старческим голосом шептала молитву.

- Отче, Отче наш… - пробовал начать я, но ничего дальше не получалось.

Анания, Азария и Мисаил2 – рассказывала мне бабушка – и как бы я хотел теперь вспомнить, что же помогло им не сгореть в печи огненной, но не мог.

Яга с Бескровным подхватили диван, словно перышко, и понесли к печке.

«Цок-цок, цок-цок!» - стучали когти Бескровного по деревянному полу.

«Стук-бум, стук-бум!» - неровно шла Яга, гремя костяной ногой…

А мое сердце, кажется, вообще перестало стучать. Осталось только одно: пусть сгорит вместе со мной эта записка с адресом…

Глава 2

Максим

Школа – это звуки: крикливые, возмущенные, требовательные – в общем те, которые дышат местью за свое украденное детство или неудачную карьеру. Разве бывает здесь тихо, или все-таки прячутся в оркестровой яме детские голоса, готовые взорваться оглушительной увертюрой с наступлением нового утра? Парашютики мела выпущены на волю и не спеша приземляются на учительский стол, горшки с цветами.

Он любил бывать здесь в эти часы. Смотреть на свое место за второй партой справа в среднем ряду, на которое никто так и не посмел сесть. Эта парта с виду была такой, как все, с синей крашеной столешницей, планкой внизу для портфеля, которая, как правило, по назначению не использовалась, а обычно служила складом для огрызков, рваных тетрадей, поломанных ручек. В конце четверти проходила генеральная уборка, и все содержимое извлекалось на свет, стеклянные жвачки отскребались от крышки, и разбрызганная паста оттиралась «Пемолюксом». Однако было одно место, которое имело неистребляемый след – об этом никто, кроме него, не знал.

Классная любила мероприятия с той же неистовой силой, с какой Максим их ненавидел. Ну ладно там памятные даты в истории: битва на Калке или взятие Шлиссельбургской крепости – это еще можно было стерпеть. Нина загоняла класс в библиотеку, и библиотекарша с жаром рассказывала свой урок, делая вид, что не замечает пресных лиц. Вокруг ее жестикулирующих рук могильным прахом развевались струи залежавшегося книжного воздуха. Тогда начитанному Максиму еще бывало интересно. Но классные часы! – это же вообще не нужный никому бред, его вообще все воспринимали как наказание! И вздумалось же Нине читать им нравоучительную книжку; не помнится, как звали героев, что-то вроде Лёлика и Болика, которые демонстрировали чудеса благоразумия и послушания. И все бы ничего, но в одном из таких рассказов речь зашла о мальчишке, воспитываемом одной матерью. Он был слабого характера и не мог дать отпор Лёлику, а только дразнился из-за угла, за что получал затрещины от Лёлика. И тогда благоразумный Болик их помирил.

- Вот видите, что значит нехватка мужского воспитания, – резюмировала мудрая Нина.

Удар под дых!

Но этого оказалось мало:

- Что бывает с ребенком из неполной семьи: его все обижают, он и сам провоцирует на унижение.

Удар в голову!

- Такие дети вырастают неуверенными в себе, инфантильными, их везде ждет неудача и т. д. и т.п. Удар в самое сердце!

Максим уже не слушал. Во вспотевшей руке он крутил металлический циркуль, неизвестно когда извлеченный из портфеля, и, глядя на фигуру учительницы, очень полной дамы, носившей какие-то исключительно длинные балахоны поверх широких брюк, думал: «Сможет ли предмет с таким весом получить при полете такое ускорение, чтобы пробить не только балахон и брюки, но и добраться до толстой кожи?» Он понял, что это, скорее всего, не достигнет эффекта даже комариного укуса, а потому с яростью проткнул себе палец. Кровь закапала на парту, и ему почему-то стало жаль ее, такую бесполезную, но живую, и он приложил палец к щели между краем и кромкой. С тех пор после каждой генеральной уборки Максим заглядывал туда и с удовлетворением отмечал, что кровавый след, потемневший, но вечный, живет вопреки всему. Вот и сейчас след был такой, как и прежде, только саднил изжогой под ложечкой.

Он подошел к шкафу и взял с полки книгу, которая до него явно никого не интересовала – потертой оказалась только обложка, а развернутые листы сухо затрещали в его руках.

«Эдгар По «Ворон», - прочел он на открытой наугад странице.

***

Никогда не смогу понять, почему некоторые люди не любят рыбу. Конечно, чистить ее – занятие так себе, зато пожаришь…запах…ммм. Особенно хорошо получалось у мамы: она запекала ее в духовке с лимоном, специями. Поэтому, когда мы с отчимом собирались порыбачить, я не отказывался никогда.

- Завтра на пруд. Поедешь?

- Здорово!

Рыбалку я любил. Никаких обязательств. Никакой невымытой посуды, несделанных уроков, неотвеченных звонков, кивков, улыбок. Ты свободен! О, кому знакомо это слово – свобода? Что такое настоящая свобода? Не знаете? А я знаю. Знаю, как орел, парящий в небе, как океан бушующий, что принимают люди за неизбежность, как вулкан, извергающий лаву, – и пусть истерят СМИ, и пусть укоряют ученых, непредсказавших, непредусмотревших, - а я вулкан, мне все равно, мне плевать на ваши законы, имя им социум, некая сдерживающая сила, иными словами тюрьма, лишающая творчества, самой жизни. Я иду по траве, дышу ее ароматом, пусть я мну ее, как властелин планеты, но я знаю жизнь каждой травинки, малейшего жучка, ползущего по ней! Вот он - замечательный сырой болотный запах. Мама все говорила: «Гнилью пахнет», - и морщилась. А мне он нравился, этот запах, запах моего детства, цветущей бузины и багульника.