Был ли Сталин «умеренным» в марте 1917 года?

Введение

Просматривая недавно по случаю превосходную «Краткую историю» русской революции Джеймса Уайта, я наткнулся на следующий, особенно поразивший меня пассаж:

[Советский историк Эдуард Бурджалов в своей классической статье 1956 года] привлек внимание к тому факту, что вопрос о политике, проводимой партией большевиков в первые недели после Февральской революции до возвращения в Петроград Ленина в апреле 1917 года, трактуется вскользь и ошибочно в недавних советских работах. В ряде работ, включая, по признанию Бурджалова, и его собственные, утверждается, что до возвращения Ленина Сталин, Молотов и другие отстаивали политику недоверия Временному правительству, выступали против продолжения войны и критиковали оборонцев[1].

Хотя работа Уайта была опубликована в 1994 году, в этом вопросе она не утратила актуальности. Она в точности передает утверждения Сталина насчет его политической позиции, предшествующей возвращению Ленина в Россию в начале апреля. Бурджалов в своей знаковой статье 1956 года процитировал соответствующие места из «Краткого курса» 1938 года и «Краткой биографии» Сталина, опубликованной впервые в 1940 году:

«Краткий курс»: Сталин, который только что вернулся из ссылки, Молотов и другие, вместе с большинством партии, отстаивали политику недоверия Временному правительству, выступали против оборончества и призывали к активной борьбе за мир, к борьбе против империалистической войны[2].

«Краткая биография»: Сталин, Молотов и другие вместе с большинством партии отстаивали политику недоверия империалистическому Временному правительству, выступали против меньшевистско-эсеровского оборончества и против полуменьшевистской позиции условной поддержки Временного правительства, которую занимали Каменев и другие оппортунисты[3].

Скорее всего Бурджалов подозревал, а мы сегодня знаем это наверняка, что Сталин лично правил этот фрагмент из «Краткого курса»[4]. Справедливо и указание Уайта на то, что подавляющее большинство историков русской революции – за некоторым исключением, о котором речь ниже, – в том числе постсоветских российских историков, не сомневаются в «ошибочности» утверждений Сталина о его политической позиции до возвращения Ленина в Россию. Мол, никаким убежденным большевиком-ленинцем Сталин не был, а придерживался «умеренного» курса, который был ближе к меньшевизму, чем к Ленину.

Но вот в чем проблема: сталинская трактовка его собственной позиции в марте 1917 года явно верна. Он действительно защищал политику недоверия Временному правительству, выступал против империалистической войны и критиковал оборонцев. Судите сами.

Поддерживал ли он Временное правительство?

Оратор [Сталин] предлагает принять за основу резолюцию, не поддерживающую Времен [ное] Правительство: оно организует армию, вызывает вражду солдат против рабочих и, опираясь на силу англо-французского капитала, организует уже контрреволюцию. (Всероссийское совещание РСДРП(б), 29 марта 1917 года)

Отрицал ли он империалистический характер войны и призывал в этой связи к ее продолжению?

Оказывается, русские солдаты льют кровь на полях сражения не для «защиты отечества», не «за свободу», как уверяет нас продажная буржуазная печать, – а для захвата чужих земель в угоду кучке империалистов. («Правда», 26 марта 1917 года)

Поддерживал ли он революционное оборончество?

И как тогда [в начале войны в 1914 году] тревога эта охватила во Франции и многих из социалистов (Гед, Самба и др.), так и теперь в России немало социалистов пошло по стопам буржуазных глашатаев «революционной обороны».

Было бы печально, если бы революционная русская демократия, сумевшая свергнуть ненавистный царский режим, пасовала перед ложной тревогой империалистической буржуазии, повторив ошибки Г еда – Самба…

Мы глубоко убеждены, что ход событий в России покажет всю фальшь неумеренных криков о «свободе в опасности»: «патриотический» дым рассеется, и люди воочию увидят подлинные стремления русских империалистов к… проливам, в Персию… («Правда», 16 марта 1917 года)

Считал ли Сталин разногласия с меньшевиками настолько несущественными, что даже допускал союз с «революционными оборонцами»?

Забегать вперед и предупреждать разногласия не следует. Без разногласий нет партийной жизни. Внутри партии мы будем изживать мелкие разногласия. Но есть один вопрос – объединять не-объединимое невозможно. С теми, кто сходится на Циммервальде и Кинтале, т. е., кто против революционного оборончества, у нас будет единая партия. Это – демаркационная линия. (Всероссийское совещание РСДРП(б), конец марта 1917 года)

Я понимаю, что у специалиста, занимающегося этой темой, моя оценка деятельности Сталина в марте 1917 года вызовет возражения, и чем более знающим будет специалист, тем более негодующими будут возражения. Один мой компетентный коллега написал мне: «Но, Ларс, это же просто неправильно!» Приведенные цитаты сочтут частью трюкачества, назовут вырванными из контекста, и такая реакция, боюсь, будет объяснима, учитывая тот прочный и до сих пор практически никем не оспоренный консенсус, который существует среди историков.

Предлагая подискутировать на эту тему, я собрал в этой исторической публикации все доступные нам сегодня публичные высказывания Сталина, сделанные им в марте 1917 года.

Большинство из этих текстов давно известны и в ходу, но я добавил к ним пару документов, до сих пор не имевших английского перевода. По счастью, подборка получилась не слишком большая: у меня ушло не больше часа, чтобы прочитать это в один присест. Так что, если мое утверждение «просто неправильно», опровергнуть его не составит труда.

Помимо соблазна разоблачения досужего домысла, есть и другие причины ознакомиться с данной подборкой документов. Посмотреть на Сталина как типичного большевика, чья последующая дурная слава сделала его произведения в переводе на английский куда более доступными и известными, чем произведения любого другого большевика, не носящего фамилию «Ульянов» – а ведь даже Ленин очень мало сообщает нам о позиции большевиков до его возвращения в Россию в апреле 1917 года. Позволю себе сказать читателю, не владеющему русским языком: на сегодняшний день только эта подборка документов дает вам возможность самостоятельно судить о позиции большевиков в марте 1917 года и, следовательно, о роли и влиянии ленинских «Апрельских тезисов».

Март 1917 года – ключевой момент, соединительное звено между прошлым и будущим большевизма. Опираясь на постулаты дофевральского большевизма, Сталин и другие активисты партии были уверены, что либералы остановят революцию на ранней стадии, не дадут довести «до конца», что противоречия между интересами «народа» и «цензовых классов» являются препятствием для развития революции и что пролетариат – естественный политический лидер революционного народа (крестьянства).

Кроме того, в марте большевики первыми поняли, что столкнулись с непредвиденной ситуацией: рабоче-солдатский Совет поддержал социалистов, выступивших на стороне правительства. Как показывают приведенные документы, Каменев и Сталин быстро осознали, что для свержения Временного правительства жизненно важно заручиться поддержкой советского большинства, и немедленно заговорили о запуске большой антивоенной кампании с целью обрести такую поддержку. Когда в страну вернулся Ленин и оценил сложившуюся ситуацию, он согласился в общих чертах с этим подходом, который стал основой тактики большевиков на весь 1917 год.

Резюме: без понимания сути большевизма в марте 1917 года нет понимания сути большевизма вообще. Впрочем, мне не хотелось бы останавливаться здесь на этих общих вопросах, поскольку моя цель более узкая: выяснить, был или не был Сталин «умеренным» в марте 1917 года.

К сожалению, моя позиция по этому вопросу ставит меня в некомфортное положение, заставляя солидаризироваться со сталинским «Кратким курсом» против моих коллег – академических историков и большинства прочих исследователей русской революции. Поэтому спешу добавить, что я тоже считаю, что «Краткий курс» и «Краткая биография» содержат серьезные и злонамеренные, ведущие к искажению истории, ошибки – о Льве Каменеве:

«Краткий курс»: Каменев и некоторые работники московской организации, например, Рыков, Бубнов, Ногин стояли на полуменьшевистской позиции условной поддержки Временного правительства и политики оборонцев.

«Краткая биография»: Сталин… и другие… выступали против меньшевистско-эсеровского оборончества и против полуменьшевистской позиции условной поддержки Временного правительства, которую занимали Каменев и другие оппортунисты.

Большинство историков – Бурджалов и Уайт в их числе – уверены, что Сталин говорит правду о Каменеве и неправду о самом себе. Я же, напротив, считаю, что он говорит неправду о Каменеве и чистую правду о себе. Отсюда следует, что современные историки, сами того не ведая, способствуют оправданию затеянной Сталиным кампании по дискредитации бывших однопартийцев[5]. По этой причине я сейчас готовлю отдельную часть этой документальной серии, которая будет посвящена Каменеву в марте – апреле 1917 года. В конечном счете, правильное понимание Каменева еще важнее, чем правильное понимание Сталина. Но – всё по порядку. Сосредоточимся пока на Сталине.

Поскольку по поводу «умеренности» Сталина в марте 1917 года сложился такой твердый консенсус, я буду часто ссылаться на мнение «историков» (во множественном числе). Насколько мне известно, в этот консенсус сегодня входят и многие постсоветские российские историки (хотя я не эксперт в современной российской историографии и буду рад любым поправкам и разъяснениям в этой области). Например, в информационно-насыщенном историографическом издании, выпущенном к 100-летию русской революции, автор соответствующей главы П.Ю. Савельев убежденно излагает ставшую уже стандартной версию об умеренности Сталина в марте[6].

Я могу также сослаться на переведенную на английский язык недавнюю биографию Сталина авторства Олега Хлевнюка. Хлевнюк – известный историк, признанный специалист по истории 1930-х годов, но он не эксперт по 1917 году, и это видно. Его работа тем более ценна, что является отражением профессионального консенсуса. Я процитирую довольно большой кусок из нее, поскольку он наглядно демонстрирует, как эпизод «Сталин – умеренный большевик в марте 1917 года» встраивается в более крупный нарратив «перевооружения партии»[7].

Многие большевики разделяли такие умеренные, «правые» позиции [как у меньшевистско-эсеровского большинства Советов][8]. Одним из лидеров «правых» был Каменев, с которым Сталина связывали давние дружеские отношения.

…Не было ничего удивительного в том, что Сталин и Каменев с начала революции являлись единомышленниками. Пока Ленин и многие другие видные большевики оставались в эмиграции, Каменев и Сталин играли важную роль в руководстве партией в России. Прибыв в Петроград, они фактически взяли под свой контроль газету большевиков «Правда». Именно она стала рупором пропаганды умеренной программы. Несмотря на различные оговорки, эта программа исходила из исторической обусловленности прихода либеральной буржуазии к власти и отдаленной перспективы социализма. Она провозглашала условную поддержку Временного правительства. Каменев и Сталин вошли в руководство Петроградского Совета, где взаимодействовали с другими социалистами. Более того, большевики начали переговоры о возможности объединения с левым крылом меньшевиков.

…Каменеву и Сталину с самого начала приходилось отстаивать свои взгляды в борьбе с Лениным. Недовольный линией «Правды», Ленин требовал изменения лозунгов. В материалах, посланных им из эмиграции в Россию, он отстаивал радикальный курс: объявил войну Временному правительству, настаивал на подготовке социалистической революции[9]. Каменев и Сталин, скорее всего, искренне не понимали намерений Ленина, объясняли его радикализм оторванностью от российских реалий. Совместно они отбивали атаки. Полученная от Ленина статья была опубликована в «Правде» с существенными купюрами.

…С точки зрения характеристики личности Сталина вопрос об истоках его «умеренного» большевизма имеет принципиальное значение.

В отличие от Троцкого и Бурджалова, Хлевнюк склонен ставить «умеренность» Сталина ему в заслугу – совершенно неоправданно, на мой взгляд.

Очевидно, что «умеренный» – слово многозначное, его точное значение трудно зафиксировать, или, вернее сказать, у него нет точного значения, поскольку его коннотация постоянно меняется, в зависимости от контекста и отношения. То, что до февраля 1917 года считалось «крайним», могло вдруг стать «умеренным» после. Более того, русское слово «умеренный» использовалось в 1917 году в смысле, который может показаться парадоксальным сегодняшнему читателю. Александр Шляпников, например, использовал его для обозначения позиции Каменева и Сталина в марте 1917 года, и в его устах оно звучало как оскорбление[10]. Ярлык, навешанный Шляпниковым на Сталина, не имеет значения для нас по двум причинам: во-первых, смысл слова изменился с тех пор, а во-вторых, Шляпников в данном конкретном случае крайне ненадежный свидетель (как будет показано ниже).

Не хочу запутывать читателя семантическими погружениями. Разумеется, слово «умеренный» применимо к некоторым воззрениям Сталина в марте 1917 года (например, он считал свержение правительства в марте преждевременным). Что я хочу сказать, так это то, что картина под названием «умеренный Сталин» нарисована современными историками, пусть даже они не всегда используют это конкретное слово. Эту картину мы в полной мере видим у британского историка С.А. Смита:

Л.Б. Каменев и И.В. Сталин по возвращении из сибирской ссылки 12 марта взяли курс на условную поддержку Временного правительства, революционное оборончество по отношению к войне и переговоры с меньшевиками с целью объединения РСДРП.

Смит не использует термин «умеренный», хотя и противопоставляет «постепенство» Каменева и «экстремизм» Ленина[11]. Эту формулировку Смита в том или ином виде можно встретить практически в любом западном исследовании о русской революции. Моя цель – оспорить эмпирическую точность этих утверждений, вне зависимости от значения, придаваемого термину «умеренный».

Я согласен с Олегом Хлевнюком насчет «принципиального значения», которое имеет прояснение этого вопроса, каким бы несущественным и эпизодическим он ни казался. Прежде всего, «умеренный Сталин» – это кирпичик в основании более крупного нарратива под названием «перевооружение партии». В современной формулировке, которую можно найти практически в любом западном исследовании о революции 1917 года в России, этот нарратив акцентирует внимание на непригодности, несоответствии задачам момента дофевральского большевизма, теоретической беспомощности лидеров партии, их неспособности до возвращения Ленина самостоятельно разобраться в ситуации и роли Ленина как «бунтаря-одиночки», который навязывает радикальный курс партии и революции[12]. Я, впрочем, ограничусь здесь лишь указанием на этот более широкий аспект и сосредоточусь в дальнейшем на отдельно взятом кирпичике под названием «умеренный Сталин».

Я также согласен – хотя и по другим причинам – с утверждением Хлевнюка, что этот эпизод существенным образом сказался на биографии Сталина. Сталин в марте вовсе не был теоретически-беспомощным и не пребывал в эйфории, которая якобы охватила всех после свержения царя. Нет, он действовал в соответствии с логикой дофевральского большевизма, постулаты которого он отстаивал и пропагандировал больше десяти лет. Однако беда всех известных мне сталинских биографий состоит в том, что они уделяют мало внимания формированию политических взглядов Сталина[13].

Наконец, вопрос об «умеренности» Сталина имеет историографическое звучание. Как это характеризует нашу профессию, если нечто столь легко опровержимое, очевидно неверное так долго и так упорно отстаивается таким количеством специалистов? И, если окажется, что эта неоспоримая истина вполне себе оспорима и безосновательна, сколько найдется еще таких же, доселе неоспоримых, истин о революции 1917 года?

Конечно, я не единственный, кто попытался бросить вызов консенсусу мнений о Сталине в 1917 году. Эрик ван Рее в своей возмутительно обойденной вниманием статье 2000 года пишет:

Сталин понимал, что Временное правительство является буржуазным… и был не готов признать его власть в России. [Он] принципиально враждебно относился к буржуазному Временному правительству и хотел, чтобы на смену ему пришло новое, советское.

Форсировать события в тот момент было бы неосмотрительно. Но в том, что Временное правительство неизбежно превратится в оплот контрреволюции, сомнения не было[14].

Несколько лет назад к такому же выводу, основанному на чтении широкого круга российских социалистических источников от марта 1917 года, пришел Эрик Бланк:

В марте руководители большевистской партии (включая Сталина и Каменева) призывали к устранению Временного правительства и установлению революционной власти Советов. Только отмежевавшись от империалистической национальной буржуазии, утверждали они, сможет рабочий класс покончить с мировой войной, добиться осуществления своих социальных требований в России и разжечь пожар мировой социалистической революции. Без этого программного основания невозможно представить себе взлет большевистской партии в 1917 году. Апрель знаменовал собой момент политической эволюции, а не стратегического разрыва в большевизме[15].

Моя интерпретация позиции большевиков в марте 1917 года представлена в ряде работ, ссылки на которые можно найти в данной публикации[16]. Хотя между мной и моими добрыми друзьями Эриками существует, разумеется, немало разногласий, мы стоим по одну сторону от демаркационной линии (чуть не написал – по одну сторону баррикад) в отношении фундаментального факта – сталинской враждебности к Временному правительству. Что нас троих объединяет, так это свежий взгляд на широкий круг первоисточников и нежелание принимать стандартную версию за чистую монету. (Если есть еще скептики в отношении «умеренности» Сталина в марте, буду рад услышать о них.)

Я намерен изложить свой комментарий как можно более коротко и сжато, несмотря на массу возникающих по ходу более общих вопросов. Моя цель проста и фактологична: Сталин в марте 1917 года. При этом я позволил себе добавить в подборку несколько документов, которые либо датируются мартом, но написаны не Сталиным, либо, наоборот, написаны Сталиным, но датируются другим месяцем. Объяснение такому подходу будет дано в следующем разделе. Собранные здесь материалы должны окончательно ответить на четыре вопроса: