- -
- 100%
- +
– О-ля-ля! – Максим взял вилку: она была старинная, стальная.
– Через минуту я не справлюсь и с сушкой…
– Значит, вот как…
– Грасиа…
– Лопес, – взвыли трибуны.
– …Испания, тестолактон плюс триметазидин!
– Кристоф Оген, Норвегия, салметерол.
Тихий ропот, переходящий в смех. Словно счастье было звуковой субстанцией, смеховая волна трижды, спускаясь по спирали, обогнула чашу и озарила каждое лицо. Журналист поднял бинокль и нашёл Сентябрёва. Тот сидел на скамеечке, вытянув ноги и безучастно глядя куда-то в верхние ряды… или ещё выше. Покуда он не встраивался в репортаж.
– …Ведь что делают все эти вещества и методы? Увеличивают либо амплитуду мышечной работы, либо частоту, либо импульс.
– Или всё вместе.
– Ну да. Но раз это можно извлечь из организма, значит, потенциально это всё в нём имеется, и самая тренированная, развитая мышца часть энергии от нас припрятывает. Чтобы добраться до этой энергии, нужно преодолеть болевой порог. Болью управляют нервы; собственно, всей мышечной работой управляют нервы. Зачем же искать обходных путей, когда можно непосредственно воздействовать на самые прямые – нервные пути! Речь ведь идёт о трёх-пяти процентах, которых недостаёт высшему мастеру, чтоб стать чемпионом, – довольно организовать прямой приказ мышцам, чтобы выдавить из них эти проценты.
– То есть – вроде мышечного гипноза… Но ведь под гипнозом человеку кто-то приказывает, потому он и делает то, на что обычно не способен. А если ты парализуешь нервы…
– Кто мне прикажет, если не будет обратной связи? Там, кто-то другой, во мне. Если хочешь, сверх-я.
– Ради того, чтоб стать чемпионом? – Максим смотрел в упор, ясно, почти яростно, только голос его был печален и тих.
– Их, нужно остановить, Макс, – Женя выдержал этот взгляд и ответил так же твёрдо и быстро, как до этого журналисту. – Если не сделать этого сейчас, на этом экспериментальном чемпионате, то они хлынут в спорт, и всё вернётся…
– К тем временам, когда в футбол играли одним мячом и умирали от гриппа, да-да. Ну, а если и хлынут, ведь здоровье теперь – такая условность…
– Дело не в здоровье. Неважно, какое у андроидов здоровье. А всё к этому идёт – насколько можно предсказать. А насколько нельзя? Поэтому мы… мне… в общем, я хочу остановить…
– Лавину?
– Пока она только пороша.
– Таким способом? Но ведь читтеры давно попробовали все лазейки и изгнаны. Или ты побежишь с кофеваркой?
– Макс, это просто пробник, – но Сентябрёв не засмеялся вместе с ним. – Анализатор реакций. Настоящий излучатель тоже здесь, но ты его никогда не найдёшь. Даже не догадаешься. Я, конечно, только чуть нахватался верхов. Смысл, приблизительно, в том, чтобы заморозить сигнал, и включить его только в нужный момент. Там, внутри, правда, происходит какой-то парадокс, но этого я тебе совсем не сумею объяснить…
– Дио Белетти, Ватикан, этиламфетамин!
Всеобщий восторг. Диктор, конечно, сокращал каждое досье и отточенным до игольного острия голосом наносил неотразимый укол. Бегуны замёрзли бы ждать старта, начни он перечислять методы и манипуляции, фармакологические программы и дозы. Журналист такую лаконичность себе позволить не мог, но и проявлять чрезмерную компьютерную компетентность было нельзя. Так легко поставить себя под удар специалистов и наскучить публике. Ему нужны были резкие, пусть даже противоречивые, обобщения.
– Евгений Евгеньев, Россия, clean!
«Почему Клин, – подумал Женя, – я же тульский? А-аа…»
Пока они бежали кучно, Максим сделал ещё попытку, почувствовав, как локти плотно, почти без провала, опираются о воздух. За ним немножко попрыгали, потом сектор закрыли. Он лёг на скамейку, натянул на себя одеяло и стабилизировал пульс. Женю из этой позы он, не поворачивая головы, видел только на вираже. Тот лидировал, с удивительной точностью появляясь на пятьдесят первом ударе Сентябрёвского сердца.
Первые круги двести шагов в минуту дались легко, будто он всегда так и бегал. Собственно, почти: визуально прибавка не читалась, разглядеть её мог только профи. Вскоре, однако, темп стал невыносим, а цифры на табло поползли вниз: 62, 63, 64. Тогда он выпустил первого джинна: сконцентрировался и произнёс про себя затверженную формулу. Тотчас какая-то его часть исчезла, только железный метроном должен был до конца дистанции неколебимо отбивать ритм. Круги встали на шестидесяти. На экране он увидел отрыв: то ли ему не поверили, то ли вся фармэлита рассчитывала не на скорость, а лишь на ускорение. Он понимал, что на финишном даже километре ему неоткуда будет достать вровень тому, что предъявят они. Значит, надо было доставать по частям. И на середине, когда стал проседать толчок, Женя позвал второго джинна – тот вылетел из неокортекса, в самом деле, как из бутылки. Ощущение, быстро миновавшее стопу, прожурчавшее по голени и укрепившееся в коленях, было сродни онемению, но гораздо приятнее: будто ткани наполнились каким-то упругим и пузырящимся веществом.
Журналист, отсчитывающий каждый его шаг, уронил бинокль. Двухметровые скачки, какое-то время именно скачками и выглядевшие, превратились в пласирующий полёт над гранатовой дорожкой. Можно было подумать, что это не стайер, а барьерист подбирается к очередному препятствию… «Двести на двести – формула невероятного!» – одним взглядом вбил он в планшет.
Женя запер кофеварку в шкафчик. Под вечер народ стал подтягиваться в трейлер – кто на процедуры, кто на массаж. Он заглянул в спальный отсек: не хотелось в ночь перед стартом оставаться совсем одному, а большинство спортсменов предпочитали гостиничный комфорт. Всё же две сумки валялись на кроватях, обещая ночное соседство. Из релакс-кабины доносилась мутная музыка, которой подпевал голосок. Эта девушка накануне проиграла высоту; и Женя попытался вообразить, мог ли бы так же мурлыкать после пятого места. Мысль была ошпаривающая.
Противовесом он передумал весь разговор с журналистом и остался доволен. И эта импровизация с Максом – тоже вышла удачной. Тот, конечно, качнул что-то там – в пресловутой глубине души, куда не стоило слишком часто заглядывать, – и сделал это поразительно легко, с полувзгляда, с полуфразы. Да нет, он сам поддался, обольщённый памятью. Зато можно гордиться тем, что обнаружилось в этих-то глубинах: спокойствие, чуть ироничное, а чуть и пафосное, спокойствие правоты, которую, что он ни говори, не постигнут ни доверчивый Макс, ни проницательный журналист… да ведь и он, будущий чемпион Евгеньев, предпочитает не подыскивать настоящих слов для своей правоты, а просто – воплощать её.
Теперь трибуны ревели по-настоящему – как если б на них рассадили сто тысяч динозавров. Или как, должно быть, ревели в древности, в ожидании крови гладиаторов. Журналист огляделся – сзади, сбоку одинаковые безумные лица, жадные глаза, разъятые рты. Ему вдруг стало страшно. Страх этот легко было превратить в резкий, выразительный текст, но чутьё остановило его.
«Не перегибайте шлагбаум! – итожил свои выступления завред. – Держите границу. Обостряйте социальное, но не лезьте в политику».
Границу! Журналист зло пошевелил усами. Он-то прекрасно знал, что никакой грани, на самом деле, нет. Всё в этом мире перемешано, взаимосвязано – и всё притворяется не собой. Даже тот же завред. Вроде бы передовик трансформизма, а в то же время закоренелый thumb, овец, что читать, что писать – всё наяривает большим пальцем, телелистинг толком не освоил.
Сам журналист многим штучкам был обучен, не только профанам, а и спецам недоступным; но постоянно нужно было прогнозировать, как воспримут читатели, эта ревущая толпа, удастся ли ему, взвинтив, одновременно прижать их душевные струны. Приходилось смотреть на себя миллионами глаз. И иногда нервы не выдерживали…
Бёдра больше не справлялись с той работой, в которую их послал остальной организм. Убитая боль, оказывается, всё же существовала. Мышцы напоминали сохнущую резину. По капле, по миллиметру их растяжение сокращалось. Он снова потерял несколько секунд. Результат всё равно выходил фантастическим, но вопрос был уже не в результате. Ближайшая группа разорвалась, один бегун выскочил из неё, переложился двумя рывками и прилип. Кто это был, Женя не знал: он чувствовал себя пушечным ядром, пущенным кем-то лететь вокруг Земли. Все органы восприятия были вмяты внутрь, ему нечем было посмотреть на экран, и только кровавые цифры секунд и минут выхватывало с табло периферийное зрение. Впереди появился круговой, дальше ещё один, – он обошёл их, с многотонным скрежетом некого руля уйдя, а потом вернувшись на траекторию.
Оставалось четыре круга. Рано, но тот, за плечом, наседал.
Что сделал третий джинн, он ощутил не сразу. Боль вроде бы оставалась. Только теперь не нужно было заставлять ноги тянуться к пределам длины, – они двигались автоматически, перенося на себе, как постороннюю вещь, коллективное существо боли, словно сонм вцепившихся в мышцы муравьёв. Чувства раздвоились: один Женя – упругая, когерентная электрическая волна – мчался по стадиону, другой же, осмысляющий и страдающий, обволакивал его; они силились и не могли слиться.
Он не видел, а дополнительная тяжесть возникла в спине: преследователей было уже двое. Похоже, они боролись между собой, заранее присмотрев, когда и как будут обходить лидера. Он до финиша обеспечил себя ровным бегом, какого не случалось в истории, но этого оказывалось мало перед их спуртом. Нервы выполнили программу – теперь нужно было черпать из души.
В какую-то секунду ему почудилось, что тот, внутренний Женя, выпрыгивает из него. Он выдохнул хрип, рычание, рёв, – стадион онемел, как аквариум. Последний вираж и прямая: с ним поравнялись; тогда живой человек сделал какое-то немыслимое усилие и, переломив спичкой боль, настиг свою электронную копию.
Он успел зафиксировать слияние и даже понять, чем оно было: всемогуществом. Он мог всё, он был способен двигаться свободно, как свет, – только в тот исчезающе малый миг, вслед за которым начали рваться мышцы и сосуды…
Бегуны финишировали друг за другом, и сектор открыли. Максим видел, что Женя лидировал, его доставали, а потом всё как-то смешалось. Кто победил, он не понял, видел только, как к упавшим бежали волонтёры, тренеры и люди с крестом на спине. Сигналя, выехал маленький белый электромобиль. Всё это происходило точно за стеклом. Наступила его очередь.
Идя на разбег, Максим вдруг подумал о Жениной кофеварке. Ещё ему представилось, как тот за час до старта, допустим, засовывает голову в стиральную машину, где спрятан облучатель. Он грустно улыбнулся, встряхнул косичкой, нащупал в ложбинке между затылком и шеей бугорок, под которым билась заветная жилка, сильно нажал на неё, разбежался и взлетел.
Внизу проплывали деления – семь метров, восемь, восемь пятьдесят. Вдруг Максиму стало непонятно кого жалко – не соперников, а вообще: эту землю, от которой он оторвался, этих людей, которых он покорял. Экстрасистола сомнения стукнула в его сердце. Но он хорошо знал: год-два – и левитанты заполонят сектор. Своё надо было брать сейчас. Он пролетел ещё полметра и мягко опустился на песок.
Инопланетянин
Прошли тысячи и тысячи лет, и первый досмотр затерялся в них, как первый сорвавшийся на золотом исходе лета берёзовый лист теряется в вихрях памяти. Факты превращаются в легенды, преданья – в мифы; и за всяким кажущимся первоначальным опытом всё уплотняющимися, словно в зеркальном ряду, отражениями теснятся те, что были до него – раньше, раньше, раньше… Только одно: что золотое безмятежное лето Горгонии некогда расцвело – и кончилось.
Никто, а особенно стражи закона, толком не знал, в чём же смысл досмотра. Ведь за все эти тысячелетия не было ни единого случая, даже намёка или ошибки. «Так заповедано», – объясняли доверчивым. «Космос непредсказуем», – убеждали скептиков. «Что гласят книги», – внушали трансцендентальным фаталистам.
Книги, неизвестно когда и кем сочинённые, ибо в эпоху пожаров все они были уничтожены, а затем приблизительно восстановлены по отражённым от магнитной экстрасферы радиоволнам, может быть, документальный дневник прошлого, а может, собрание сказаний и апокрифов, – книги гласили разное, причём туманная их метафористика с трудом поддавалась интерпретации, так как переливчатая игра слов и смыслов упорно не укладывалась в параболические схемы новоязыческого стиля. Одни тексты указывали на некогда успешно отражённое Горгонией вторжение, которое, согласно теории экзоциклов, должно повториться. Другие сообщали о неком князе, обменявшем свою власть на бессмертие. Он изгнан отовсюду, поскольку всякое пребывание означало бы для него власть над мгновением и местом, однако столь изощрён в своих попытках проникнуть в бытиё, что минувшие тысячелетия укрепляли и укрепляли бастионы бдительности. Наиболее, пожалуй, экзотическая версия утверждала, что сами горгоняне происходят от инопланетян, в предыстории разделившихся на два враждующих клана. Проигравшие решающую битву бежали (отсюда наша склонность к мрачным суицидальным настроениям, виктимности, иррациональному, отсюда наши фобии и пифии), однако победители не успокоятся, пока не отыщут и не уничтожат беглецов.
Как бы то ни было, всякий прибывающий на Горгонию гуманоид обязан был пройти досмотр. Прибывший так и именовался – гуманоид, хотя, разумеется, не мог быть никем иным, как обычным горгонянином, возвращающимся из орбитальной командировки или кометного трейвела, или же из квест-экспедиции по малым планетам, щедрой дланью гравитации рассыпанным в закоулках Горгоновой системы. Тест на состав газов в крови занимал несколько минут, чуть больше – бактерицидная и радиационная обработка. Но проверка, не скрывается ли под лояльным обликом коварный инопланетянин, длилась часами. В сезон отпусков, когда даже научные корабли фрахтовали под коммерческие рейсы, таможня не справлялась с наплывом туристов, и тогда галактические спирали очередей в зале прибытия растягивались на несколько дней. Это вызывало вспышки депрессии, и всякий рабочий год начинался с эпидемии самоубийств.
Ни возбуждённая толпа, ни истерическая атмосфера, ни автоматизация, – ничто не могло убыстрить досмотровый ритм. Нужно было взять две дюжины анализов, просветить каждую клетку, спровоцировать и экспонировать ряд реакций. Новый сканер, химический робот, автоматический анализатор, – любой из этих технических монстров с миллиардным быстродействием, на самом деле, замедлял процесс, так как выявлял новые глубины, куда могла бы проникнуть инопланетная агрессия, а финальная проверка результатов оставалась прерогативой человеческих существ, как и возвращение гуманоиду светлого звания горгонянина. Помимо миллионов и миллионов погубленных часов, не говоря о жизнях (тут, правда, бытовала теория об эволюционном тесте на стрессоустойчивость), расходы на досмотр непрерывно возрастали, отъедая немалый кусок валового дохода Горгонии. Но никто не роптал; вернее, роптали все – и несчастные путешественники, и злые, измученные досмотрщики, и левые журналисты, упрекавшие консервативное правительство (это распределение ролей было установлено раз и навсегда) в консерватизме, и даже утилизаторы, не знавшие, куда сбыть склянки из-под анализов. Роптали – даже шёпотом не покушаясь на заведённый порядок.
Всё дело в том, что про инопланетян, из-за их отсутствия, не было ничего известно, разве всё из тех же восстановленных текстов. Они могли принять обличье честного горгонянина или внедриться, в виде ничтожного вируса, в его организм, или принять трансцендентную форму и осуществить духовное проникновение, а могли изыскать способ, даже не приходивший в горгонские головы, – и потому несколько институтов были заняты выяснением потенциальных угроз и разработкой контрмер.
Все связанные с досмотром работы считались престижными и отлично оплачивались, что обеспечивало рьяность досмотровых служащих в самых рутинных процедурах. Никто, конечно, давным-давно не думал о том, чтобы обнаружить инопланетянина. Важно было безукоризненно точно, абсолютно бездушно, но с известным щегольством, как каблук щёлкает о каблук, выполнить инструкцию.
…Но однажды детектор пискнул.
В первые минуты, после тысячелетий молчания, никто не понял, что произошло. То ли мышь, то ли малышья свистулька. Потом сбежались.
Космопорт был оцеплен; все, находившиеся в здании и около, включая самих сотрудников досмотра, включая высшее таможенное начальство, примчавшееся на городских легколётах, включая пилотов этих легколётов, включая первую, временную, линию оцепления и, на всякий случай, включая работников, связанных с космопортом какими-либо кабельными или трубными (вплоть до канализационных) коммуникациями, – в общем, все были заключены под строжайший двухнедельный карантин. Дальнейшее осуществляли андроиды, под дистанционным присмотром не попавших на карантин высших досмотрщиков.
Источник тревоги был помещён в стеклянную бронекамеру, откуда, благодаря системе очистки, не только ни один атом, а, кажется, и ни одно нейтрино не могло выскользнуть. Это был рослый блондин, помощник штурмана рейсового круизера, по имени Инь. Со спокойным удивлением отнёсся он к обстоятельствам своего пленения, не выказав никакого недовольства, ибо и по должности, и по убеждениям являлся твёрдым сторонником самой жёсткой профилактики инопланетной заразы. Что с ним именно произошло и когда, объяснить он, конечно, не мог.
Собственно, как и никто. Тщательное психологическое сканирование не выявило никаких отклонений. Интеллектуальный тест не показал ничего, кроме лёгкой профессиональной редукции. Метаболизм оставался в норме, сомнологам заняться было нечем. Тем не менее, особый контроллер, компарирующий сотни параметров, поставляемых другими приборами, вычисляющий их корреляции и устанавливающий пределы девиаций, упрямо утверждал, что перед ним гуманоид, содержащий некую инопланетную сущность. В чём именно она выражалась – это было вне компетенции контроллера, он только определял. Не могли ничего прояснить и разработчики: они создали самонастраивающуюся систему, к тому же с использованием биоматериалов, а безупречность сложнейшего математического аппарата, исследующего пределы и корреляции, была доказана целой компьютерной констелляцией. Контроллер был создан как раз в качестве последнего трансцендентного барьера, – и его результаты нельзя было не только оспорить – их нельзя было даже умозрительно постичь. Оставалось принять факт.
Карантин скоро закончился, не выявив больше ни одного инопланетянина; скандально-героическая звезда Иня временно закатилась; а досмотр оброс новыми технологиями и стал длиться ещё дольше. Но год спустя левые журналисты, проникнув (разумеется, не сами, а посредством бактериальных зондов) к стенам бронекамеры, обнаружили ту же картину: растолстевший Инь бродил по своей стеклянной гробнице, изредка общаясь по видеосвязи с родственниками, ещё реже беря в руки электронный мультиплекс, а в основном, перемещаясь с кресла на диван, от футбольных матчей к репортажам с Затейливых горгонид, пояса малых планет, где спешно подготавливалась база на случай отступления цивилизации с родной планеты. Зонды следили за Инем и снимали его так называемую жизнь в течение двух дней, – эти кадры попали в мировую сеть и взорвали общество.
«Как, – вопили одни информеры, – он до сих пор не утилизирован, не конвертирован, инопланетность существует бок о бок с нами!»
«Как, – неистовствовали другие, – невинный горгонец, чья инопланетность является, может быть, компьютерным артефактом, томится в неволе, деградируя на наших глазах, а мы молчим!»
Третьи же просто обвиняли власти в неспособности принять решение, какое бы то ни было, что свидетельствовало об их неготовности к грядущим переменам. Что эти перемены вот-вот последуют – как-то быстро стало всеобщим мнением.
Общество раскололось на партии и блоки, захватывающие новые и новые слои, оставляя всё меньше равнодушных. На правительственных заседаниях и городских углах, в информерах и подворотнях, комики и биологи, грузчики и космонавты, – все и всюду только и говорили что о принципах гуманизма, непримиримости, правах человека, правах общества лишать человека всяких прав, традициях, отщепенчестве, верификации и перерождении. Появилась целая каста перерожденцев. Её стали преследовать – это было ошибкой. Вспыхнули протесты, местами переросшие в бунты. С этого момента события понеслись головокружительно, хаотично и непредсказуемо.
Несколько месяцев спустя изгнание радикалов завершилось захватом ими Затейливых Горгонид, откуда вскоре они и нанесли решающий удар по расшатанной, измождённой, беспомощной структуре своей планеты. Началась Великая война за справедливость, причём теоретики семнадцати основных противоборствующих концепций справедливости трудились денно и нощно, совершенствуя свои идеи, в которых, как указывали летописцы, пока химические пожары не добрались до их трудов, оставалось всё меньше старого доброго горгонианства.
В этой кровавой суматохе её невольный виновник таинственным образом исчез. Или всё-таки он был конвертирован, или же ему удалось бежать. Больше на исторической сцене Инь не появлялся, но десятки лже-Иней на протяжении, по меньшей мере, трёх горгонианских жизней возглавляли самые разнообразные движения и секты. А раньше Горгония и не опомнилась.
Когда же опомнилась, затушила пожары, собрала бушующие радиоволны и восстановила, как уж удалось, тексты, то это были другие существа, с иной, прежде не существовавшей, логикой и иной этикой. И прошли тысячи и тысячи лет, факты превратились в легенды, предания в мифы, а мифы в религию, символ веры которой гласит о циклическом пророчестве, обязательно сбывающемся, но каждый раз – новым, чудовищным, непредставимым образом. Те, кто населяют Горгонию, считают себя потомками бога Иня, некогда спасшего их из космической темницы. Но где-то, думают они, должны существовать и истинные горгониане, которые однажды явятся, дабы – быть.
Без вести пришедший
Я родился на необитаемом острове. Судя по зарубкам на базальтовом бревне, мать зачала меня в ту самую ночь, когда шторм оглушил корабль, рифы взрезали его чрево, а океан, насытившись, унёс останки неведомо куда. На берегу оказались только – моя будущая мать и сундук.
Никаких иных следов бытия, ни поисков, ни признаков памяти.
Она – возможно, на что-то надеялась, ждала, не ведая, что находится, относительно любой географической точки, на обратной стороне земли. Я же – будто выпал в этот мир ниоткуда. Ни один человек, ни одно существо во Вселенной не ведало о моём рождении, о том, что я есмь. Мать? – она скоро умерла. Я толком не понял, что остался один. Я – стал один.
Остров был невелик. Даже в детстве я за день обходил его целиком. Песок да камни. Но песок выучил меня письму и чтению, камни – счёту. В сумрачной чаще росли три заветные дерева, кормившие меня круглый год. Остроконечная скала почти достигала верхушки леса. Помню день, когда, взобравшись на неё и встав на цыпочки, я, наконец, увидел разом все стороны света. Остров подо мною покачивался и дрожал, словно шаткий пьедестал. Только через месяц, когда дрожь повторилась, я понял, что это и вправду судороги земли, а не сердца. Дымка не позволяла увидеть линии горизонта, и пространство вовсюду просто исчезало, растворялось в бесконечности. Эта пустая бесконечность была моим единственным домом. Поверить, что в мире существует ещё что-то, меня заставили только звёзды; но потом долго, много лет, я не поднимался на скалу.
Под нею было озеро с пресной водою. Обычно вода была очень холодна, но порой, и всегда неожиданно, зачерпывая её большою раковиной, я едва не обжигался. Тогда, набросав в озеро собранных в песчаных лужицах после прилива рыб, я добавлял лакомство к своим трём деревьям. Холода я не испытывал никогда; хищников и змей здесь не было, только однажды большой жук ужалил меня в горло. Дожди, редкие и обильные, хоть и не причиняли телу вреда, по какому-то ненужному инстинкту я пережидал в пещерке, некогда вымытой прибоем на берегу. Оттуда я наблюдал, как вода стирает выцарапанные мною песчаные буквы. Но они не исчезали совсем, они тонкими коричневыми ручейками вливались в мою память. Это была моя главная, моя единственная память – сохранять в уме взаимное расположение знаков.
Вероятно, отсутствие внешних впечатлений, однообразие явлений и красок не дали развития памяти образной, предметной. Я понял это, когда забыл лицо матери. Вслед за тем я забыл её руки и её голос. Потом от неё остался один непреложный смысл – что ведь она родила меня.
Она не просто умерла – она исчезла. Возможно, её труп смыл прилив с плоского камня, откуда я впоследствии выслеживал больших сиреневых крабов. Скорее всего, она и научила меня такой охоте, но этого я тоже не помню.