- -
- 100%
- +
Оформление Ирина Левицкая
© Дмитрий Лашевский, 2026
ISBN 978-5-0069-9442-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Переvivы
рассказы
Hortus conclusus
роман
I
Наблюдатели
Они явились внезапно и тихо, словно ангелы. В первые часы, пока мировые агентства не связали воедино сообщения из разных уголков земли, кое-где их принимали то за туристов из Судана, то за участников новогоднего маскарада. Но уже через сутки повсюду поняли: нас посетили инопланетяне.
И ещё сутки понадобились, чтобы эйфория первого впечатления сменилась недоумением. Это были высокие стройные смуглые существа, можно было бы сказать – люди, если б их золотистые одежды не оказывались вблизи кожными складками, чем-то напоминающими воланы медузы. Впрочем, их внешний вид был скорее приятен, тем более что большие чёрные глаза придавали лицам какое-то космическое благородство. Только скоро выяснилось, что в неземное выражение этих глаз невозможно проникнуть.
Сколько их было – тысячи, десятки тысяч? Поскольку они походили друг на друга, как муравьи, притом в своих движениях напоминая текучесть расплывающегося миража, счесть гостей долго не удавалось. Возможно, количество менялось, – если допустить, что они могли являться и возвращаться через некий кротовый туннель. Во всяком случае, в течение этих месяцев чуть ли не в каждом серьёзном городе нашей планеты можно было встретить инопланетянина; а иногда, точно изгнанные, они покидали города, шли пешком неизвестно куда, и если сближались друг с другом среди полей и дубрав, то, подсмотрев миг приветствия, оказывалось, что выражение их лиц способно меняться, пусть изменение это и было стремительным и неясным. В остальном же они были совершенно бесстрастны: бесшумной, неторопливой походкой двигались по улицам, входили в дома, в цеха, в секретные лаборатории, в театры, ни на чём не сосредотачивая взгляд, охватывали всё разом, застывали на минуту, две – и уходили. Не было никакого способа воспрепятствовать им: при всяком прикосновении они исчезали, растворялись в воздухе, дрожа обманчивой дымкой, а потом появлялись за запертой дверью.
Но не это вызывало раздражение, страх и вот уже почти ненависть. Дело в том, что рухнули все предположения – предположения, за которыми светились разноцветные огоньки надежд. Не было ни вторжения, внятного хотя бы своей агрессией, ни тайного шпионажа, ни мучительного пути к взаимопониманию, ни выручки из галактической беды, ни чуда. Ни, собственно, контакта. Они были недоступны слову, действию, излучению. Их телесная природа скрывалась за оболочкой непроницаемого поля. Находились экстремисты, пытающиеся пробить эту оболочку, атаковать их, уничтожить, – те не реагировали никак: просто исчезали и возникали в другом месте, подобные одинаковым отросткам неведомого существа.
Впрочем, даже фикцию общения и обман тысячелетней мечты можно было бы им простить, если б хоть что-то в них намекало на будущее, откладывая рай, либо, что почти то же самое, если б можно было их не замечать, как не замечают люди облака причудливой формы, плывущие прямо над головами, или сказочные деревья, напевающие свою шелестящую песню. Но этого-то – не замечать – никак не удавалось.
Инопланетяне не просто присутствовали повсюду, не просто наблюдали – они словно оценивали нас. Возможно, они невольно заставляли землян оценивать самих себя – их чужезвёздными глазами. Пусть неизвестно, что они думали о нас и думали ли вообще, – во-первых, работала аналогия, во-вторых, их присутствие пробуждало скрытую в недрах сознания самооценку.
Они вели себя с той же почтительной бесцеремонностью, с какою этологи иногда проводят свои наблюдения, когда и не прячутся от стаи или клана, и не вмешиваются ни малейшим действием в животную жизнь. Абсолютный нейтралитет, позволяющий только смотреть, исключающий любой эксперимент, хотя никогда не известно, привыкли ли звери знать в людях подвижные камни, или какая-то первосущая сила медленно закипает в них. Вот так и в нас, жителях Земли, закипало чувство, что мы перед таинственным разумом – точно животные.
Пожалуй, они незаметно и быстро воздвигли перед тотальною кривдой нашего бытия – своё бесстрастно выправляющее зеркало. Самый факт их этологического обращения с нами превращал уже нас, таких разных, внутренне бесконечных, упоённых земными смыслами, царей природы и её окрестностей – просто в приматов. Внезапно и повсеместно – от Оксфорда до прокажённых индийских деревушек, от тундровых просторов до прячущихся за бронебойными стёклами толстосумов – люди стали понимать, что ими управляют инстинкты, одни лишь инстинкты, что они – вставшие на ноги и научившиеся притворяться не собою животные. Всё, что было ценного и чем гордились: техника, культура, духовность, всё, в чём заключалась наша вера в самих себя и в наше человеческое предназначение, – в космическом зеркале оказалось опрокинуто в беспощадную реальность истины. Мы узнали себя ничтожными, убогими, смешными.
Даже перед смертью человек цепляется за идеи вещественные или высшие, обращается то к нотариусу, то к пастору, держит за руку внучку, пытаясь вселить себя в вечность. Однако инопланетный лик убил и это. Мы обнаружили себя в обратке бытия. Идеалы потеряли значение, а заветная человеческая страсть сладко прожить словно выела сама себя. Вселенная, которую мы видели пронизанной энергией и считали проникнутой нашим знанием, к которой мы уже протягивали руки, поглаживая её, как гладит ребёнок соседского щенка, вывернулась в чёрный ящик. И на фоне этого абсолютно непроницаемого разума, но отнюдь не божественного, а принадлежащего похожим на нас существам, любое наше стремление, любое чувство, любой смысл оказались грубым всплеском инстинкта, не более. Жить в окружении наблюдателей становилось страшно, немыслимо.
Поскольку избавиться от них было нельзя, человечество, как при всяком глобальном кризисе, занялось самоуничтожением. Едва ли какая-то эпоха низвержения богов породила такой ад, как явление этих тихих бесстрастных существ. Третий мир охватили войны; Европа, мирно засыпая вечером, просыпалась в революционном вихре, непонятно как зародившемся за ночь; в Америке количество суицидов увеличилось впятеро; в пустынях и мегаполисах Азии таинственные секты разрастались, будто творения злобного утописта. Движение за атомную бомбу против инопланетян уже вербовало ядерщиков и политиков…
Неизвестно, устоял или взорвался бы наш мир, продлись посещение чуть дольше. Но однажды они исчезли, внезапно и тихо, словно демоны.
Теперь мы одни. Как-то мы знаем, что – навсегда одни, по крайней мере, в пределах солнечного бытия. Бури утихают. Некоторые уже начали забывать. Наши потомки встретятся с легендами. Однако что-то надломилось в мире. Настоящего успокоения нет. Мы не в состоянии ни творить, ни мечтать, как прежде, ни даже действовать или знать. Всё утратило старую цену, а новой мы не обрели. Пока? Возможно. Странное чувство понемногу овладевает сердцами, борясь с заживляющей плесенью времени: что нам по-настоящему не забыть. Пережитый ужас самосознания будет мучить нас, пока мы не сокрушим былую жизнь и не проникнем в непостижимость звёздного совершенства.
Часть былых сект и воинственных партий отмерла, но другие превращают это чувство в лозунг. Они отказываются от всех правил и смыслов старых времён и ищут способов жить иначе. Жить как настоящие люди. И появляются уже пророки, стройные и смуглые, которые ходят в золотистой одежде по городам и молчат. Одному они ещё не научились – смотреть так, как чёрными глазами смотрит на нас всевидящий и непроницаемый космос…
Тут что-то есть
– Тут что-то есть.
– Я бы сказал, тут чего-то нет, – возразил Аэр.
– Tertium non datur, – резюмировал капитан.
Они стояли перед толстым мохнатым стеблем с единственным голым узлом посередине. Он походил на зелёную ногу. Примерно на таких растут ананасы на картинках. Во всяком случае, какая-нибудь большая шишка так и просилась к водружению на эту опору. Может быть, яйцо местного страуса или громадный красный цветок. Тогда они спокойно прошли бы мимо. Когда систематизируешь, не до деталей, даже таких необычных, что не знаешь, назвать их чудесными или чудовищными.
Впрочем, можно было и так пройти. Мало ли какой выверт учинила природа. Возможно, это гриб, завязь или вообще обломок. Но на то у них в команде интуист, чтобы вынюхивать всякие странности.
Гамильтон погладил бархатистое место – круг диаметром около пяти дюймов, – где могла бы находиться пропажа. Потом достал увеличитель и внимательно изучил, чем оканчиваются меристемы. Поверхность растения, несмотря на ровный малахитовый цвет, ровною не была, напоминая хлебный шлиф: испещрённая ямочками, пупырышками, точками мякоть. Но не похоже, что это имело значение: то, что он чувствовал, находилось выше. Там, где ничего не было.
– Пусто, – подтвердил Аэр. Он исследовал материальное, с готовностью оставляя все зыбкие сущности в ведении интуиста. Правда, до сих пор ничего сомнительного им не встречалось. Утверждать же, что вот и встретилось, не позволяли глаза.
– И, тем не менее, здесь что-то есть, – упрямо сказал Гамильтон, проведя рукою сквозь пустоту.
Капитан пожал плечами, достал из рюкзака прибор и направил невидимый луч на невидимую сущность. Гамильтон на всякий случай отогнал шестикрылого перелётыша. Через минуту капитан проделал всё в обратной последовательности – выключил прибор, убрал его в рюкзак, опустил и поднял плечи.
– Здесь нет никакой биомагнитной структуры, – сказал он.
– Биомагнитной?
Аэр поджал губы. От Гамильтона, конечно, хватало пользы на корабле. Он с готовностью отзывался на любую просьбу, шёл хоть в лабораторию, хоть к телескопу или за компьютер и не смущался, что за ним перепроверяли. А иногда переделывали. Приходилось, потому что сам он толком ни в чём не разбирался. Он уверял, что специальное знание вредит интуизму и только глубокий дилетантизм позволяет ему сохранять чистоту своего дара.
– Вы же не косную материю имеете в виду. Любая органика создаёт биомагнитное поле, – сказал капитан.
– Любая-любая?
– Теоретически, если она разрежена до состояния газа…
– Или духа, – вставил Аэр.
– Так-так, – пробормотал Гамильтон. – Дух, дыхание… – Он выудил из одного кармана кусок пластилина, из другого – моток проволоки, игральный кубик и несколько стеклянных шариков и ловким, но явно бессознательным движением соединил всё это в какую-то конструкцию. С удивлением посмотрев на неё, он решительно спросил: – У вас есть газоанализатор?
– Есть, – капитан терпеливо повторил всё то, что перед этим проделал с магнитным детектором. С тем же результатом. На всякий случай он ещё пощёлкал дозиметром.
Гамильтон обеими руками почесал свою круглую, лохматую голову, достал из-за голенища набор никелированных трубочек, превратил их в складной стул, уселся на него и задумался.
Когда они отошли от него шагов на сто, Аэр, всё равно негромко, мало ли, сказал:
– Кэп, вы не думаете, что он забавляется? Не с нами, нет, а играет со своими фантазиями, как кот с фантиком… А иногда мне кажется, что он просто водит нас за нос.
– Я склонен доверять Гамильтону. Вспомните, сколько планет было в пределах гравитационного прыжка – больше восьмисот!
– Да, но бортовой процессор подвёл черту под двадцатью девятью. На остальные мы бы всё равно не полетели.
– Тоже немало. И, заметьте, Гамильтон указал на двадцать пятую в этом списке, на двадцать пятую по вероятности! Вы же не думаете, что это просто удача?
– Как знать, – проворчал Аэр. – Если бы мы могли побывать на остальных двадцати восьми. Что, если и там в лазурном небе горит радужное солнце, по шелестящей траве прыгают многоножки, вечерами идёт дождь, а утром весь иллюминатор в паутине…
Капитан только покачал головой.
– Самое любопытное, – заявил Гамильтон, – что я где-то видел это растение. Может быть, его родственника, только в полном виде, что ли… ну, с головой. А вы?
– Нет, – отрезал Аэр, – никогда и нигде.
– Может быть, что-то похожее, иного цвета или размера, на какой-нибудь планете, где оно было бы неприметным среди иной флоры или иного климата… Не сыщется ли сюрприза на задворках памяти?
– Смею заметить, – с нотками торжественного недоумения проговорил капитан, – что планета, которую мы открыли – которую вы открыли! – планета Гамма, это первая планета с высшими формами жизни, ставшая доступной человеку.
На интуиста это сообщение, или, скорее, это напоминание произвело только половину впечатления.
– И что, – живо спросил он, – её не с чем сравнивать?
– Только с Землёй, – сказал капитан.
– И каковы результаты?
Ответить вызвался Аэр.
– По степени любопытности они, конечно, уступают вашему цветочному, или кто оно там, дежавю. Здесь ведь всё необычное, и вопрос не в том, каков этот мир сам по себе, а насколько он логичен. Попадается кое-что неожиданное: органические вещества, каких не существует у нас, способы репродукции, политеры и поликорды… Однако всё это отлично вписывается в общую картину, мир Гаммы самосогласован; и более того, мы вполне могли бы, с некоторыми поправками, спроецировать на него логику земной природы. То есть тут рай для натуралиста, но для фундаменталиста – ничего экстремального.
– Самосогласованный мир? – взъерошил волосы Гамильтон. – Так-так. А скажите, водится здесь что-то вроде коровы? Или козы…
– Ну… водятся, – опешил Аэр и махнул рукой. – Гуляют вон за тем лесом. Только зачем они вам понадобились?
– Возможно, у них есть дополнительные органы чувств…
– Которые выявляются лишь в поведении, – догадался капитан.
– …и они способны отреагировать на это, что там есть, – закончил Гамильтон. – Пойду, попрошу роботов, пусть изловят экземпляр.
Когда он, плотненький и круглолицый, выкатился из кают-компании, Аэр с раздражённым восхищением сказал:
– Вы заметили, как он это произнёс: «попрошу роботов»? Если мы встретим гуманоидов, я останусь без работы.
«Что-то вроде коровы» стояло на трёх ногах и мычало. Впрочем, поскольку ноги располагались в один ряд, стоять оно или всё-таки она не могла и, чтобы не упасть, должна была поочерёдно перебирать конечностями. Это обеспечивало ей непрерывное движение. Возможно, эволюция наделила экзокорову такой ленью, что только статическая неустойчивость заставляла её менять место кормёжки. Сейчас натянутые двумя роботами верёвки не давали ей двинуться, и казалось, что животное приплясывает.
– Да это настоящий гиромобиль! – воскликнул Гамильтон. – Подведите.
Её не надо было тащить – только задать направление и ослабить верёвки. Корова протянула морду к зелёному постаменту, – интуист протянул навстречу ей букет местной кашки. Вильчатым языком, расположенным прямо в обонятельной полости, корова захватила цветы и поволокла внутрь себя. При этом её голова оказалась точно в обруче пустоты, который капитану, вместе с Аэром наблюдавшему всю сцену, показался болезненно ощутимым, почти видимым. Он подумал, как это напоминает трюк циркового артиста, движением рук заставляющего поверить в предмет, которого нет.
– Господин интуист нас так с ума сведёт своими иллюзиями, – проворчал Аэр. Очевидно, он прочитал мысли капитана. Во всяком случае, первоначальные ухмылки на их лицах сменились опасливым и чуточку брезгливым выражением.
Хладнокровной оставалась одна корова. Гамильтон же скакал перед ней, заставляя под разными углами приближаться к объекту, проводить языком по его шершавой поверхности и тоскливо мычать. Ничего не менялось. Корова вела себя так, будто перед ней коряга или другая традиционная несъедобность.
– Ещё кто кого сведёт, – заметил капитан.
Гамильтон отчаялся, отпустил зрителей и участников, разложил стул и уселся размышлять. Пошёл дождь. Некоторое время он с интересом наблюдал, как капли падают на зелёную площадку. Если тщательно подсчитать, возможно, часть влаги просачивается внутрь. В целом же, картина была безрадостная. Он превратил стул в зонтик и побрёл к кораблю.
В иллюминаторе показалась взлохмаченная голова. Капитан торопливо выбрался наружу. Стул, он же зонтик, воплотился в лестницу. Поскольку длины не хватило, один из роботов участвовал в процедуре в качестве опоры. На вершине сооружения, пошатываясь, интуист, с помощью сканирующей лупы, обследовал поверхность стекла.
– Гамильтон! – крикнул капитан. – Если вы сверзитесь оттуда, то расшибётесь насмерть. Понимаете? Или вы думаете, что всё ещё в невесомости?
Сверху был скомандован спуск.
– Что выяснили? – поинтересовался капитан, когда интуист достиг земли.
– Две вещи, – тот вместо двух пальцев поднял обе руки. – Во-первых, у паутины всего лишь осевая симметрия, и то неточная. У неё два фокуса, хотя её плетёт один паук. И другое… Она появляется каждое утро, а вы встречали её в лесу?
– Кажется, нет…
– Я тоже. Но на моём растении… как бы его назвать…
– Уникум Гамильтона, да и всё, – предложил подошедший Аэр.
– Хорошо. Так вот, на уникуме паутина появляется столь же регулярно. А потом… Я думал, что её смывает дождь. Но она просто тает. Я бы хотел препарировать паука.
– В наблюдательности вам не откажешь, – сказал Аэр. – Но, бьюсь об заклад, из этих фактов не следует никаких выводов.
– Что ставите? – быстро спросил Гамильтон.
– Десерт!
– Хорошо. Развитая природа не создала здесь, сколько мы можем судить, никакой разумной формы. Противоречие? А что, если некий неподвижный и непостижимый разум гнездится в нашем цветке? И тут являемся мы. Как ему вступить в контакт, как сообщить о своём присутствии? Ему нужен материальный партнёр – и он его находит в лице, или, вернее, в лапках крохотного паучка. Паутина – единственный доступный ему язык коммуникации, остаётся только расшифровать её символы. Возможно, два фокуса это и есть указание на диалог миров. Ну, чем не обобщение?
– Сдаюсь, – сказал потрясённый космической логикой Аэр. – Действительно, остался пустяк – расшифровать паутину.
– Только, прежде чем заняться препарированием, – заметил капитан, – убедитесь, что здесь колония пауков. А то погубите единственного свидетеля…
– Вы похудели, – тревожно заметил капитан дня два спустя.
– Несмотря на десерт, – грустно добавил Аэр.
– Я разочаровался в вещественном, – заявил Гамильтон. – Оно всё состоит из намёков, а как только приступаешь к анализу, – груда разрозненных деталей. Какие-то хромосомы, волокна… Разгадки уникума в пауках я не нашёл, зато их собственная загадка – осталась.
Он говорил, машинально сооружая очередную бессмыслицу из того, что выуживал из комбинезона или нашаривал на столе.
– Вы по-прежнему убеждены, что там что-то есть? – спросил капитан, успевая выхватить из коротеньких, но ловких пальцев интуиста лазерный фонарик.
– Что-то или кто-то. Как в первую секунду. Однако ни малейших материальных проявлений. Возможно, это и вправду дух. Некое мнимое существо, симбиотически сращенное со стеблем.
– В таком случае, – сказал капитан, – перед нами именно математическая комплексность. Уникум воплощает вещественную компоненту, а предполагаемый дух – мнимую. Нас же не удивляет (интуист приоткрыл рот, Аэр шевельнул бровью), что реальные физические процессы не могут быть описаны иначе, как с помощью комплексных чисел. Но соображения симметрии требуют, чтобы где-нибудь и математическая абстракция могла осуществиться в подобном уникуме. Нам просто повезло!..
– Но как с этим везением поступить? – растерянно спросил Гамильтон.
– Любоваться, – ответил Аэр. – Я надеюсь, вы не собираетесь препарировать дух.
По лицу Гамильтона было видно, что он как раз собирался, только не знал, как приступить к делу.
– Что, вообще, можно сделать с тем, – продолжал убеждать Аэр, – что не имеет ни содержания, ни формы?
– Мне кажется, я чувствую его форму, – нерешительно заметил Гамильтон. – Оно округлое, вернее, шаровидное, чуть вытянутое…
– Эллипсоид, – вставил капитан.
– Да… И внутренне прозрачное, но прозрачность эта каким-то образом ощутима… Я бы даже сказал, что оно с ресничками.
– Внутренне прозрачное, но с ресницами, – хмыкнул Аэр. – Око бога!
– Которое, – капитан пошевелил пальцами, – что ни утро омывает своими узорами паучок. Поскольку бессмысленно омывать чистейшее на свете росою или чем-то подобным, материальное бытиё предлагает лучшее, что у него есть, – подобие слова, отражение изначальности, вязь линий, лишённых значений.
– Боюсь, – присовокупил Аэр, – что, даже если оно вас зрит, вы не сможете ответить тем же. Любовь к богу подобна любви слепца, который, осязая предмет своей страсти, не в силах его постичь способом самым желанным и точным.
– Стоп! – Гамильтон движением руки отменил Аэра, пристально глядя на капитана. – Вязь линий, лишённых значений… Я что-то припоминаю. Надобно пошуровать в энциклопедии…
Час спустя на экране появилась картинка: ряды небывалых цветов, подписанных мелким буквенным шифром. Одни из них были с ногами, другие – и с руками, третьи – с чем-то вроде механически скомпилированных лиц.
– И что это? Разве здесь есть уникум? – спросил капитан.
– Самого уникума нет, но есть сходство, есть его идея! – гордо объяснил Гамильтон. – Говоря коротко и просто…
– Да-да, попроще, – ввернул Аэр.
– …существует древний документ, о котором известно только то, что он подлинный.
– Насколько древний? – уточнил капитан.
– Европейское средневековье, так называемый манускрипт Уойнича, по имени хранителя. Ни кто его автор, ни какова была его цель – ни малейших сведений. Вы сами видите, что ни одного растения, тут изображённого, в природе не существует, хотя любой элемент где-нибудь да отыщется. То же самое с текстом: он представляется шифром, были версии, что это зеркальное письмо, взявшее за основу смесь нескольких алфавитов, однако ни одному криптологу не удалось его прочитать. Можно допустить, что это абракадабра, два бреда, наложенных друг на друга; но весь труд громоздок и непомерно скрупулёзен для сумасшедшего и, с другой стороны, слишком наивен для мистификации. Никакого логического обоснования манускрипту дано не так и не было.
– Но вы нам его дадите? – не удержался Аэр.
– Единственный рациональный вариант: автор имел доступ к той реальности, которую изобразил!
– Куда уж рациональней, – обронил капитан. – Понятно, что как он в неё проник, где она находится и почему захлопнулась, – эти вопросы вне обсуждения. Я уж не говорю про языковую реальность. Но какое отношение ко всему этому имеет уникум, пусть его материальная часть слегка и напоминает эти… гибриды?
– Даже тень сходства, – сказал Гамильтон, – способна дать ключ к разгадке. И зря вы выносите реальность за собственные пределы. Если есть в мире что-то иное, то оно находится внутри сознания. Манускрипт запечатлел потустороннюю реальность, – в таком случае, уникум должен указать, как в неё проникнуть.
– Что он делает?
– Проникает, – Аэр пожал плечами.
– Третий день…
– Кэп, признаться, я тоже утомлён. Перед нами грандиозные задачи, за нами – не менее грандиозные свершения. Межзвёздный перелёт, планета с биосферой, открытие новой жизни. Бездна информации, требующей обработки. Самый двусмысленный, какой только можно было получить, ответ на вопрос о нашем одиночестве во Вселенной. Возвращение, наконец. Вы знаете, что такое возвращение? И я не знаю. Никто никогда не возвращался. А это гравитационный опыт – только во-вторых. Прежде всего, нам предстоит поединок между временем и душой. И вот вместо всего этого – уникум Гамильтона!..
– Вам же ничто не мешает проводить ваши исследования, – миролюбивым тоном произнёс капитан. – Как и мне свои, которые, в общем-то, закончены. Касательно помощи, то любой робот заменит трёх Гамильтонов. Что вас так беспокоит – его бесчувственность к масштабу событий? Каждый из нас психологически подготовлен к участи космического Робинзона, и вдруг такое волнение…
– Полноте, кэп, моих нервов хватит на трёх роботов. Просто всё, что мы делали до сих пор, и то, что нам ещё предстоит, происходит… ну, как бы… перед лицом человечества, что ли, извините за высокопарность. А у Гамильтона мозги обращены к этому уникуму пустоты, чёртову богу виртуального цветоводства или что оно там ещё. И это раздражает – признайтесь, ведь вы это чувствуете? – потому что заражает. Я в каждом отчёте, вместо того, чтобы перечесть его земными глазами, выискиваю – не найдётся ли объяснения нашему… призраку Гаммы. Мой голос, капитан, – за то, чтобы покончить с этим.