Я тебя не забыла

Глава 1

— Потерпи, сынок, мы почти на месте.

Голос срывается, стараюсь говорить бодро, но Пашка все равно чувствует мою дрожь. Он не жалуется, только сильнее сжимает мою ладонь своей маленькой, горячей рукой. Он кашляет: сухо, надрывно, и эти звуки каждый раз режут меня по живому. Прижимаю сыночка к себе, чувствуя, как он весь дрожит от усталости.

— Ты сто раз уже сказала, что пришли, — ворчит ребёнок, но без злости, просто вымученно.

Ему шесть с половиной, а он уже научился терпеть. Научился не плакать, даже если мама плачет. И не задавать лишних вопросов. Я ненавижу себя за это. Я обязана защищать его, делать его жизнь безопасной, а в итоге что? Сама едва жива от стресса и усталости.

Зрение плывет, когда пытаюсь разобраться в карте на телефоне. Пальцы дрожат, экран покрылся каплями дождя и смазывается, но я всё равно смотрю, вглядываюсь в знакомые и одновременно чужие очертания улиц. Я слишком долго не приезжала в эти места. Они как призрак далекого прошлого.

Мы почти на месте, я не могу ошибиться. Двое суток в пути: сначала такси, потом поезд, потом старенький, дребезжащий автобус, от которого у меня до сих пор звенит в ушах.

Я родилась в этом маленьком городке. Отсюда родом моя мама. Здесь я проводила школьные каникулы у бабушки и дедушки — в их старом доме с палисадником, где пахло яблоками и мокрой травой. Это было самое счастливое время в моей жизни. Бабушка умерла, когда я училась в одиннадцатом классе. Дедушка — чуть больше пяти лет назад. Я не навещала его последний год его жизни и стыд за это будет со мной всегда. Даже не была на его похоронах, потому что в тот день родился мой сын.

Сейчас мне нужно найти Ларису, подругу детства. Я потеряла связь, когда вышла замуж. До этого мы всегда созванивались, переписывались. Лариса вдруг замолчала – ни весточки. Я слишком поздно поняла что это все устроил Ренат. Зашел в мой телефон и заблокировал всех кто ему не понравился. Особенно “провинциалов”. Оставил только столичный круг общения. Я тогда была в ярости. Но он просто снес мой аккаунт, а потом и вовсе забрал телефон… Думаю Лариса очень обиделась. Может даже решила, что я зазналась. Сейчас я не знаю, простит ли она меня. Но очень надеюсь, что она не переехала. Просто потому что больше мне рассчитывать не на кого.

Кажется, вот этот переулок. Или соседний? Ноги заплетаются от усталости, перед глазами всё плывёт. Мне так плохо, что кажется, если остановлюсь — упаду и не встану. Но я не могу себе этого позволить.

Пашка снова начинает кашлять, а меня всё сильнее захлестывает отчаяние.

— Мы почти пришли. Сейчас попросим Ларису заварить тебе горячий чай.

— Ты это уже говорила, мам.

Мой бедный малыш. Как назло простудился, ему бы в постели сейчас лежать.

Обнимаю его, чувствуя, как он весь дрожит. Но он отстраняется. Не любит нежности. Он у меня настоящий мужчина. Хотя еще такой маленький. И снова кашель — глухой, надрывный. В груди становится так пусто и холодно, что хочется завыть. Но я не могу дать слабину.

Это вопрос жизни и смерти.

Тропинка резко виляет в сторону, я бессильно приваливаюсь к стволу старого тополя, чувствуя, как кора царапает спину даже через плащ. Меня ведёт от усталости и отчаяния. Скоро ночь! Что, если мы не найдем дом Ларисы? Что, если она не откроет? Или её здесь уже нет? Я ведь ни в чём не могу быть уверена!

Новый всхлип вырывается из груди. Плечи трясутся. Закусываю губу, чтобы не разрыдаться. Нельзя давать волю слабости.

И тут — о чудо, выросшая перед нами калитка кажется знакомой! Такая же старая и покосившаяся, с облупившейся синей краской. Калитка, которую я тысячу раз открывала в детстве, когда прибегала к Лариске, а её бабушка угощала нас пирожками.

В груди впервые за последние дни что-то отпускает. Почти бегу вперёд, таща за собой Пашку. Калитка заперта изнутри, но на створке висит старенький звонок — железная тарелка, к которой привязана веревка. Я дергаю за неё, и по переулку разносится резкий, дребезжащий звон. Да, точно, всё как в детстве! Просто уму непостижимо, как он сохранился?

Пашка вздрагивает, прижимается ко мне.

Из-за забора доносится сначала низкое, предупреждающее ворчание, а затем — раскатистый, басовитый лай, от которого у меня внутри всё обрывается. Я вижу огромную, лохматую тень, которая с разбегу налетает на калитку, — кавказская овчарка, не меньше пятидесяти килограммов шерсти и мышц. Пасть оскалена, желтые клыки мелькают в сумерках. Псина бьёт лапами в створку, и та ходит ходуном. Кажется, ещё немного — и она вышибет её вместе с петлями.

Пашка вскрикивает и цепляется за мою ногу, пряча лицо в складках мокрого плаща.

— Ма-ам, она нас съест! — пищит запинаясь, в голосе паника.

Я сама напугана не меньше, прижимаю сына к себе, отступаю назад, меня трясет, колотит, и я готова разрыдаться от бессилия. Собака лает так громко, что этот звук перекрывает даже бешеный стук моего собственного сердца. Она прыгает, скребёт когтями по деревяшкам, доски прогибаются.

— Лариса! — кричу из последних сил, сначала тихо, потом громче. — Лариса, открой! Это я, Эвелина! Лариса, пожалуйста!

Собака лает еще яростнее.

— Зевс, фу! Фу, я сказала! Ко мне!

Собака мгновенно замолкает, но продолжает рычать. Шорох, грохот, звяканье цепи, а потом наконец крупная женская фигура выходит на крыльцо. В тусклом свете фонаря вижу женщину в халате, с растрепанными волосами. Она щурится, пытаясь разглядеть нас.

— Кто там? — голос сонный, но настороженный. — Чего надо? По ночам бродите, людям отдыхать не даёте!

— Лариса, это я, — мой голос срывается. — Эвелина. Помнишь меня?

Мне ужасно стыдно произносить эти слова. Чувствую себя нищенкой, побирушкой. Но я на все готова ради сына. Пауза длится несколько секунд. Собака продолжает рычать, но уже совсем тихо и беззлобно. Она словно прислушивается к происходящему. Лариса (всей душой надеюсь что это она) подходит ближе, разглядывает меня — удивлённая, встревоженная, но в её глазах я вижу узнавание.

— Эви? — произносит с изумлением. — Ты?! Откуда ты здесь взялась на ночь глядя?

— Ларис, привет, — нервно облизываю пересохшие губы. — Мне очень нужна помощь…

— Помощь? — щурится старая подруга. — Да чем же я могу помочь московской богачке? Вот уж удивила так удивила! Вышла замуж за столичного красавчика, зазналась. На свадьбу не пригласила. На сообщения отвечать перестала а потом и вовсе в бан кинула. И вот явилась не запылилась! Чего случилось то? К корням потянуло? Или поругалась с благоверным? И вот нате вам счастье великое, про подружку вспомнила! Очень мне приятно!

Голос подруги всё выше и пронзительнее, теперь узнаю ее окончательно, хотя она сильно изменилась. Стала гораздо взрослее. Располнела. Хотя худышкой Лара никогда не была. Зато взрывной характер тот же — ничего в себе не держит, сразу вываливает все, что чувствует.

Пытаюсь даже улыбнуться, Лара продолжает высказывать обиды, а у меня все сильнее голова кружится.

— Не кричите на мою маму! — заявляет вдруг мой сынок и тут же закашливается.

— Ох, ну ничего себе! — ошеломленно хлопает глазами Лариса. — Это что у нас тут за защитник нашёлся?

Она смотрит на Пашку, на его бледное лицо, слышит надрывный кашель — и её глаза становятся теплее.

— Это мой сын, Павел, — сжимаю его плечо.

— Ну ты даёшь, Эви, – трясет головой старая подруга. — Умеешь разогнать сон подчистую. А я так устала на фабрике. Просто никакая была. Не хотела выходить, пусть бы Зевс хоть сожрал гостей незваных. Шучу, малыш, — тут же поправляется. — Зевс добрый и никого не ест. Он очень умный и послушный. Ладно, ночь на дворе почти, в дом идемте. Я одна, муж на рыбалку с мужиками отправился. Так что скучно мне, пожалуй, выслушаю вашу историю.

— Мы очень голодные, — нескромно заявляет Паша. А у меня щёки от стыда горят. И правда побирушка…

— Вот оно как? — упирает руки в бока Лариса. Она сильно изменилась. Я, возможно, и не узнала бы ее, если бы на улице встретила…

Как назло, дождь становится совсем сильным. Мы почти бежим уже к дому.

— Заходите! Быстро, быстро. Ох, Эви, ты ледяная! — дотрагивается до моего предплечья Лариса. — Вы вообще сколько гуляли-то? Погода такая… До костей промерзла и сына заморозила. Я сейчас чайник поставлю. Вот тут берите полотенца. Так вам переодеться надо. Халаты, сейчас.

Лариса приносит мне махровый халат, сыну — теплую мужскую рубашку, она ему как платье. Даёт мне мягкие пушистые тапочки, а Павлу — шерстяные носки.

Я оглядываюсь по сторонам. В прихожей, конечно, многое изменилось, но в то же время и прежнего немало. Даже печка осталась! И от нее такое тепло уютное исходит! Касаюсь её ладонями и впервые за двое суток позволяю себе выдохнуть. Пашка прижимается ко мне, уткнувшись носом в живот.

— Мам, я хочу есть и спать, — шепчет хрипло, и его голос звучит так жалобно, что у меня снова перехватывает горло.

— Сейчас, сыночек. Сейчас мы выпьем горячего чая, и ты ляжешь спать. Обещаю.

Проходим дальше, в кухню. Здесь пахнет старым деревом, мятой и выпечкой. Я вспоминаю, как мы играли с Ларисой, сидя на печке, придумывали разные истории, кукол наряжали. Самые беззаботные моменты моей жизни…

Я никогда не думала, что вернусь сюда вот так — разбитая, опустошенная, с ребёнком, бегущая от мужа.

Глава 2

— Садитесь, гости дорогие, — хлопочет Лариса. — Я сейчас всё на стол соберу.

Она ловко накрывает на стол: деревенская еда, всё домашнее, простое. Хлеб, сало, вареная картошка, колбаса, масло, варенье из смородины, тарелка с сыром. Беру кусочек, пробую и закрываю глаза от удовольствия.

— Ммм… Боже, какой вкусный, — выдыхаю я, чувствуя, как теплый, сливочный вкус тает на языке. — Такого даже в Москве не купишь.

— Это наш, местный, — улыбается Лариса с гордостью. — Я ж там работаю, на Молзаводе. Полгода уже как сыр в масле, — хихикает. — Хозяин новый все возродил, спас предприятие. Раньше один развал был, то что производили — стыд сплошной, а сейчас — лучшее производство в области. Самый вкусный сыр, творог, масло. Ты не представляешь, как здесь всё изменилось, Эви. Завод — это теперь наша гордость.

— Просто замечательно, — улыбаюсь.

Пашка ест жадно, будто голодал неделю. Наворачивает тёплый хлеб с маслом, запивая молоком, и даже не поднимает головы от тарелки. Я смотрю на него и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на покой.

Лариса хлопочет у печки, поглядывая на мальчика с умилением, но вот он снова закашливается и подруга хмурится:

— Он так кашляет, Эви. Я сейчас отвар сделаю, отхаркивающий. У моей бабушки всегда был такой рецепт. И компресс надо — на грудь и на спинку. Согреет, легче будет.

Я киваю, чувствуя, как благодарность сжимает горло. Слова застревают где-то внутри, не находя выхода.

Лариса колдует над кастрюлей, что-то бормочет, заваривает травы, достаёт чистую марлю. Компресс пахнет мятой и чем-то горьковатым.

— Такс, надо уложить молодого человека. Давай на печку? Лучшее лекарство от простуды! Вроде температуры нет у него.

Помогаю ей укутать Пашку, который не сопротивляется, только смотрит на меня сонными глазами, шепчет: «Мам, я спать».

Укладываем его на печку, накрываем пледом до самого подбородка, и сын мгновенно проваливается в глубокий сон. Возвращаемся за стол.

Пью горячий чай с вареньем, и мне так хорошо в эту минуту, что хочется ее продлить как можно дольше. Неужели я смогу начать все заново?

Я никогда не думала, что вернусь сюда вот так — разбитая, опустошенная, с ребёнком, бегущая от мужа.

— Ты даже не представляешь как я тебе благодарна.

— Да перестань, Эви, — улыбается подруга, но улыбка неловкая, грустная. — Мне немного стыдно что сначала я вас не очень приветливо встретила. Обижалась я на тебя долго. Думала ты меня вычеркнула просто потому что я не подхожу в подруге столичной красотке.

— Это не так. Пожалуйста, не думай так!

— Ладно, проехали. Станет завтра легче пацаненку, — переводит тему. Меня бабушка этому компрессу научила.

Я смотрю на Пашку. Он дышит ровно, без кашля. Это такое облегчение!

— Спасибо тебе, — повторяю глухо. — Не знаю, что бы я делала без тебя. Правда.

Лариса молчит, потом встаёт и достаёт из шкафа початую бутылку коньяка.

— Думаю, нам обеим не помешает, — говорит, разливая напиток в две граненые рюмки.

Мы молча выпиваем. Коньяк обжигает горло, разливается теплом по груди.

— Красивый сынок у тебя, — говорит тихо подруга. — А заступник какой! Я смотрела на него, и аж сердце сжималось. Замечательный парень!

Ничего не отвечаю, только тепло улыбаюсь. Да, мой Паша – настоящее чудо. Я так его люблю! Только он заставляет меня продолжать бороться.

— Знаешь, мне стыдно признаться, — продолжает подруга, и понижает голос почти до шепота. — Мне… аж завидно стало.

Смотрю на нее изумленно. Завидно? Я пришла к её калитке как бродяжка, мокрая, грязная, с больным ребёнком на руках, а она говорит мне о зависти?

— Ларис…

— Постой, дай договорить, — перебивает, сжимая рюмку. — Я не могу иметь детей. Сколько ни пытались с Лешкой. Потом по врачам таскались, в областной центр ездили, анализы сдавали, уколы кололи, все бесполезно. Врачи сказали я бесплодная.

Она выдыхает, ее подбородок дрожит.

— Теперь вот думаем, обсуждаем, может, из детдома взять ребенка. Но Лешка категорически против. Не хочет он так…

Лариса замолкает, за окном шумит дождь. Беру ее руку в свою, сжимаю.

— Прости, — шепчет она. — У тебя свои проблемы, а я тут…

— Ларис, — перебиваю я. — Спасибо, что ты поделилась. Мне очень жаль. Но может правда взять малыша, потерявшего родителей — хорошая идея. Мне так кажется.

Она кивает, и слезы текут по ее щекам.

— Твой Пашка такой смуглый, волосы черные, — говорит Лара, вытирая лицо ладонью. — И глазки темные. На тебя не похож совсем. Ты ведь светлая.

Я замираю. В груди становится тесно.

— Наверное, в отца, — замечает Лариса, голос у неё становится мягче. — Я не хочу тебя пытать, Эви, но как ты на моём пороге оказалась? Я, если честно, умираю от любопытства. Что могло произойти? С мужем поругалась? Изменил он тебе? Так это не конец света.

— Если бы только изменил, — отвечаю глухо, внутри поднимается тяжелая, липкая волна.

Она смотрит на меня удивленно, непонимающе. Потом наливает еще по стопке, не спрашивая, протягивает мне. Я беру, выпиваю залпом.

— Мой муж хочет меня убить, — произношу едва слышно, и так легко, что сама себе удивляюсь.

Лариса застывает с рюмкой у губ. Глаза у неё становятся круглыми, она ставит рюмку обратно на стол, даже не отпив.

— Что ты несёшь?! — голос у нее срывается на шепот. — Эви, я не понимаю! Ты же шутишь, да?

— Увы, нет. Это правда. Поэтому мне пришлось бежать из дома. Ренат… Он на что угодно способен. Он очень жестокий. И сейчас я стала ему мешать.

Замолкаю, глядя в стену. Перед глазами встаёт сцена моего последнего дня в нашем с мужем доме. Ренат был категорически против чтобы я работала. Тем более, что сразу после свадьбы я уже была беременна. Он высмеивал мою профессию.

Биолог? Это вообще кто? Чем ты можешь заниматься? Букашек изучать?

— Он совсем придурок?! — в сердцах восклицает Лариса. — Прости. Больше не перебиваю!

— В общем Ренат не позволял мне работать. Но после того как сыну исполнилось два года, я встретила случайно свою однокурсницу, и она пригласила меня в благотворительную организацию. Это мужу тогда понравилось, и отцу тоже. Они как раз увлеклись темой помощи нуждающимся. Разумеется это было для них не бескорыстным порывом, а скорее прикрытием их делишек, — морщусь. — Я с самого начала не питала иллюзий. Даже по поводу отца они остались в глубоком детстве.

— Да уж, помню твоего папаню, — сочувственно кивает Лариса. — В нашем районе о нем с теплом никто не вспоминает. Бандитом он был.

Лариса права. Мой отец тоже родом из этих мест, но не любит об этом вспоминать. Он давно сжег все мосты с этой провинцией, забыл, откуда вышел. Сейчас стал крупным чиновником, давно живёт в столице.

Мама была несчастна с ним. И когда ее не стало, я оказалась в аду. Жила как в тюрьме. Кто-то назовет это иначе – золотой клеткой. Дорогая еда, наряды, книги — и полное отсутствие свободы. Каждый твой шаг контролируется. Единственное послабление — отец позволил мне получить профессию. Но это мамина заслуга. Она буквально выбила из него это разрешение. Убеждала долго. А потом он сказал что я могу повесить свой диплом в рамочку на стену – для красоты. И выбрал мне мужа. Просто сделка. Мы с Ренатом никогда не были влюбленной парой. Просто у него с моим отцом были общие дела. Явно криминальные. Я не могла отказаться от этого брака. Но сейчас понимаю, что бежать надо было тогда…

Рассказ мой сумбурный, перескакиваю с одного на другое, а из глаз текут слезы. Лариса встает, подходит, обнимает меня.

— Понятно теперь, почему ты пропала. Не общалась.

— Ренат всех удалил…

— Бедная моя подруга!

— В общем, мое мнение не спрашивали, Ларис. Отец запер в комнате, и сказал что не выйду пока не дам согласие на брак.

Подруга смотрит на меня, и я вижу, что она не знает, что сказать.

— Но я видела фото твоего мужа, — говорит она тихо, будто оправдываясь. — В интернете. Он довольно привлекательный мужчина. Я думала, что ты счастлива. Почему ты не хотела за него замуж? Ты же не могла знать заранее что он плохой?

— Я его не любила, — горькая усмешка кривит губы. — А еще он был грубым, садистом. Он был жестоким, Ларис. Мог ударить, мог унизить словами, мог смотреть так, будто я — пустое место. Но самое страшное было, когда он ударил меня беременную.

Лариса закрывает лицо руками.

— Эви, — шепчет она. — Господи, Эви.

— Я приехала домой внепланово, днем, забыла документы с которыми работала, — возвращаюсь в день побега. — Голова раскалывалась, я плохо себя чувствовала, вот и забыла. Не сразу поняла, что Ренат дома. Обычно он в такое время был у себя в офисе. Или в своем любимом ресторане. Или у какой-нибудь бабы. Я не ревновала его — наоборот, было плевать. Лишь бы ко мне не лез. Пашка был в это время с няней в бассейне. У него было строгое расписание. Разные занятия, частные учителя. Я должна была туда подъехать через час и забрать сына на обед. Потом отвезти на английский. И вот когда я уже почти дошла до своей комнаты, я услышала голоса. Замерла. Они приближались, я юркнула в библиотеку. Не хотела встречаться с мужем. Я не могу объяснить что меня заставило спрятаться за занавеской. А они вошли…

Говорили громко, не стесняясь.

— Ты же знаешь, почему я на ней женился, — голос Рената, холодный и циничный.

— Из-за её папаши? — ответил женский голос с усмешкой.

— Естественно, это единственная причина. Она — просто инструмент. И теперь он стал для меня бесполезен. Даже наоборот, мешает. Эта кукла мне больше не нужна. Она надоела мне, раздражает.

— Какой ты опасный, милый.

— Я сделаю все чисто, чтобы никто не докопался. Уже нашел исполнителя. Будет дорого, но эффективно. А потом ты переедешь сюда, киса моя.

Я стояла, прижав ладонь к губам, чтобы не закричать. Ренат говорил так спокойно, будто обсуждал, что заказать на ужин. Он уточнял детали: как лучше инсценировать несчастный случай.

А слушающая его женщина смеялась…

Потом они ушли. Хлопнула входная дверь. Я была в дикой панике. Схватила документы, немного денег, увы пароль от сейфа мужа я не знала. Я вообще жила как в прострации эти годы замужества. Ни к чему не готовилась. И теперь такой идиоткой себя чувствовала! Раньше меня только сын интересовал. Я жила только им. Но стало ясно, что я совершила огромную ошибку!

Схватила сумку и поехала за сыном. И мы сбежали. По дороге я многое переоценила. Что была глупой и наивной. И что обратиться мне попросту не к кому…

Поднимаю глаза и смотрю на Ларису. Она молчит, сжимая мою руку, и я вижу, как в её глазах плещется ужас.

— Эви… Такое только в кино бывает! Как же так!

— Я теперь мешаю Ренату. Уж не знаю чем. Но он привык добиваться своего. Если он найдёт нас… — мой голос дрожит.

— Не найдёт, — перебивает Лариса. — Никто тебя здесь не тронет. Надо дать ему понять, что ты знаешь о его планах! Написать заявление в полицию! А твой отец? Ты же его дочь! Он не защитит тебя?

— Мой отец способен только меня использовать в своих интересах. Подозреваю, что Ренат его шантажирует.

— И что ты собираешься делать? — мягко спрашивает Лариса. — В смысле, ты конечно можешь жить у меня сколько захочешь! Я только рада буду!

— Я не хочу долго пользоваться твоей добротой.

— Ой, перестань, Эви!

— Хочу узнать, кто купил дом деда. Туда переехать. Ты не знаешь кто теперь владелец? Найду работу и сниму его. И про заявление о том, что муж хочет меня убить, ты правильно подсказала. Я так и сделаю. Не знаю поможет или нет…

— Ох, Эви, дом твоего деда – развалюха, – качает головой Лариса. — У меня оставайся, живи сколько захочешь!

— Значит, сдадут дешево.

— Ладно, все по мере поступления решим. Для начала надо про работу подумать. Хочешь к нам на завод? Раз ты биолог – точно пригодишься.

— Было бы классно.

— Вот и отлично. Устроим. Про владельца дома узнаю. А теперь давай спать. Ты выглядишь так, будто тебя неделю не кормили и сейчас прямо на глазах упадешь. Постелю тебе в комнате для гостей.

— Я сына к себе заберу…

— Пусть на печке выспится. Там теплее.

— Тогда рядом лягу.

— Хорошо, мамаша, как скажете, — улыбается Лариса, но я вижу, как она сдерживает слёзы.

Я иду к Пашке, ложусь рядом с ним на печку, обнимаю его, чувствую его ровное дыхание. Он просыпается на мгновение, смотрит на меня сонными глазами и снова засыпает, доверчиво прижимаясь ко мне.

— Мам, — слышу вдруг его сонный голос из темноты.

— Спи, любимый, — шепчу, поворачиваясь к нему.

Пашка прижимается щекой к моему плечу, доверчиво и беззащитно. Я обнимаю его, прижимаю к себе.

Смотрю в потолок и думаю о том, как мало нужно человеку для счастья. Тёплый дом, друг, который готов слушать и не осуждать, ребёнок, который дышит ровно и спокойно, не кашляет.

Закрываю глаза и проваливаюсь в сон, впервые за долгие годы чувствуя, что утро может принести не только страх, но и надежду.

Глава 3

Я открываю глаза и сначала не понимаю где нахожусь. Тело ноет от жесткой поверхности на которой лежу. Где я? А потом все вспоминаю. Я одна, где мой сын?

Пулей слезаю вниз и чуть не врезаюсь в Ларису.

— С добрым утром, беглянка, — приветствует меня подруга бодро. — Наследный принц уже давно проснулся. Голодный был как волк, уже позавтракал. Сейчас и тебя накормлю.

— Доброе утро, Ларис. Паша! Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю подбегающего ко мне сына.

— Нормально! — заявляет сынок. — Хочу с Зевсом познакомиться.

— Я ему обещала, — улыбается Лариса.

— Это потом, ладно? И надо быть аккуратным.

— Пока умывайся и есть садись, потом на завод поедем. На работу тебя устраивать. Я уже своей подружке написала что с новенькой приду, она в отделе кадров работает. Она сказала, что есть вакансии — и для тебя найдётся. Если ты, конечно, не передумала.

— Конечно нет, — выдыхаю. — Мне нужна работа. И тебя стеснять мы не станем.

— Ой, да перестань, — отмахивается. — Пашу можно с соседкой оставить. Она через дом живет. Роза Гавриловна. Она добрая, у неё внуки, она с детьми умеет ладить. Я сейчас позвоню и отведем туда твоего пацана. А еще у нее котята, месячные. Так что не скучно будет. Хочешь посмотреть на котят? — обращается к Паше.

— Да, очень!

— Вот и славно.

Мы выходим из дома и Пашка испуганно замирает. Зевс лежит у будки, положив голову на лапы. Он огромный — даже лёжа кажется глыбой. Пашка делает шаг назад.

— Он не кусается, — говорит Лариса, выходя следом. — Он только лает, когда чужие. А к своим он очень добрый.

— А я не чужой? — тихо спрашивает Пашка.

— Ты свой, конечно же, — Лариса кладёт руку ему на плечо. — Хочешь познакомиться? Протяни руку. Пусть понюхает.

Пашка нерешительно тянет ладонь. Зевс поднимается, обнюхивает его пальцы, потом лижет — шершавым, тёплым языком. Пашка вздрагивает, а потом улыбается.