- -
- 100%
- +
© Евгения Лавренова, 2018
ISBN 978-5-4490-4648-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть первая
Настала зима. После долгой слякоти, настоящая, белая, громоздская и радостная. Москвичи повылезали на улицы в шубах, достали старые пропахшие пылью меховые шапки и не верили своим глазам. Носы были красные, на волосах иней, дети кричали и падали в сугробы. Собаки отряхивались, с наслаждением писали на яркий снег и втягивали носом мраморный воздух. С хрустом скользили лопаты дворников. И в какой-то миг всем показалось, что жизнь, наконец, завершив ложный виток, вновь вышла на привычную счастливую орбиту.
Возле входа в кафе стоял мужчина лет тридцати пяти. Он вышел покурить без куртки и с удовольсвием чувствовал, как снег падает на лицо, тает на коже, как проникает в поры футболки и оседает на волосах. Было откровенно хорошо, и он пожалел, что не взял еще сигарету, так как стоять без повода на улице в майке было холодно и даже неприлично, с сигаретой – совсем другое дело.
На противоположном конце улицы за ним наблюдала женщина, по-детски открыв рот. Мимо нее проходили люди, некоторые толкались, но Маша не обращала на них внимания. Такого с ней не было с того момента, как она встретила свою первую любовь, на линейке в пионерском лагере, в виде переростка в трениках с обвисшими коленками и грязной челкой на уставшем от жизни тринадцатилетнем лице.
Маша увидела, как мужчина выбросил окурок, открыл дверь и заполз обратно в невидимое теплое пространство кафе. Некоторое время она стояла в нерешительности, потом, перепрыгнула улицу и, размашисто открыв дверь, вошла, разрезая морозной свежестью затхлый воздух общепита. Она приземлилась прямо за его столик, стараясь ничего не обдумывать. Вот уже несколько лет она только и делала, что обдумывала что-нибудь. Природа подсказала ей, что пора, наконец, что-нибудь совершить. Пусть глупость.
«Извините, вы здесь один?» – спросила Маша и сложила перед незнакомцем свои белые длинные руки.
«Да, пока один?» – вопросительно ответил мужчина.
«Я—Маша!» – Маша протянула ему кисть со сверкающим старинным изумрудом, которую он даже не решился пожать.
«Да, Маша» – сказал Гриша, как можно более приветливо, чтобы не спугнуть ее. «Дело в том, что…» – Маша замешкалась. «Короче, вы можете просто попить со мной кофе?» – сказала Маша почти раздраженно.
«Я с удовольствием» – сказал Гриша и начал оглядываться.
«Вы сейчас хотите? Дело в том, что… сейчас сюда придет моя жена и она, конечно, не помешает, если вы не против и…..»
Стало неловко. Маша оскалилась, как можно шире, встала, и, аккуратно ловируя между столиками, просочилась к выходу. В дверях она столкнулась сначала с животом, а потом и самой обладательницей живота, блондинкой лет двадцати семи. Приятное лицо, лишенное косметики, выражало крайнюю степень благости, раздражающую благость. Варвара подошла к столику с мужчиной, он встал, чтобы чмокнуть ее в щеку и помог раздеться. Они сели напротив друг друга. Прошло секунд тридцать и Гриша вскочил.
«Варь, подожди минутку» – и не найдя, что добавить, выбежал на улицу. Метров через сто пятьдесят он настиг Машу, и вцепился в шерсть ее шубы. «Телефон давай» он прошептал ей, запыхавшись.
Маша обернулась ошалело.
«Ну что ты смотришь, дай мне телефон свой, пожалуйста» – сказал он, пританцовывая от нетерпения.
«Нет, лучше не надо» – сказала Маша, виновато посмотрев на него.
«Дура» – пробормотал мужчина.
Лицо Маши стало радостным от маленького приключения, она бодро шагала вдоль по улице, ей так приятно было быть дурой, а не Марией Алексеевной, это было так сексуально в конце концов. Но постепенно настроение ее портилось. Что-то она сейчас сделала не так. Может быть она чувствовала стыд? Нет. Никакого стыда она не чувствовала. Она чувствовала, что упустила что-то очень важное, как будто уронила ключи от машины в глубокий снег. Маша прошла еще немного, потом села на железобетонный выступ рекламного щита и закурила, чтобы подумать.
За столиком в кафе сидела Варя. Она аккуратно, как кошка, пила черный чай. Ее огромный уродливый живот не очень гармонировал с красивым шведским лицом и белыми ухоженными волосами.
«Ты куда бегал?» – ласково задала она идиотский вопрос.
«Не знаю, там знакомый, показалось» – ответил он мрачно. «Бегал, что за слово идиотское.»
Варя с материнской любовью смотрела на Гришу. Он тоже улыбнулся ей, сначала насильственно, а потом, глотнув сладкого кофе и более искренне, Варя стала улыбаться еще доверчивей и погладила его колено. По мнению Гриши в кафе такое проявление любви было излишним. Он закрутил головой в поисках случайных свидетелей, которые могли бы увидеть этот процесс. Но, похоже, они никого не интересовали.
Дома их ждала мама Вари Татьяна Сергеевна. Уже лет пять, как она ходила, опираясь на костыль. За это время она сильно опустилась, и сопротивляться ее новой жизненной позиции, опускаться все глубже с каждым днем, уже не представлялось возможным. Ее седые волосы выбивались из пучка и падали на морщинистую шею, отчего она сделалась похожа на героинь Хичкока. Длинные мочки ушей угрожающе тряслись при каждом движении. В ее одутловатом лице что-то напоминало плачущую Варвару, и Грише от этого делалось тревожно. Она всегда носила серую водолазку и синюю трикотажную юбку, почему? Не известно. Вначале их совместной жизни Гриша сам инициировал разные галантерейные подарки для тещи, дабы не оскорблять свой высоко художественный вкус, но все вещи Татьяна Сергеевна резала большими стальными ножницами и делала из них красочные подушки, которые дарила опять Варваре, а сама со стоическим упорством ходила в одном и том же. Понять ее было можно – костыль и дорогая одежда уживались плохо. Из темного угла выбежали два мальчика. Одному было шесть, другому четыре, третий сын годовалый Енисей, сидел у бабушки на руках весь с ног до головы покрытый желтоватой присохшей кашей.
«Енисей» – стала причитать Варвара. Какой ты грязный, мамочка, ну что же ты… есть же специальный воротник, как можно было так испачкаться?
Мама заговорила каким-то давно вышедшим из употребления за тысячу километров от столицы говором:
– А он не хочет его. Так и сдергивает, так и сдергивает.
– Ну ладно, ладно, давай сюда – примиряюще сказала Варя. И взяла ребенка на руки
«Вас подвезти?» – спросил маму Гриша, надеясь таким образом ускорить исчезновение тещи, ее костылей, юбки и адского говора.
«Не, сама дойду», спасибо Григорий. Гриша с надеждой и даже любовью смотрел, как мама одевает старомодный платок и завязывает шнурки на ортопедических ботинках, когда он провожал ее, то всегда чувствовал прилив нежности. Но вдруг теща остановилась, посмотрела на часы и ее лицо перекосилось неожиданным кокетством…
«Дети, а можно я у вас шоу посмотрю, знаю грех это… ну я уж старая, мне хочется…»
«Какое шоу? Татьяна Сергеевна» – как можно веселее, чтобы скрыть свое раздражение, спросил Гриша.
«Ну это… со звездами» – продолжала стесняться теща.
Гриша шумно выдохнул. Теща пробиралась вглубь кладовки. Она весело посмеивалась и кряхтела от предвкушения удовольствия, и в груди ее при этом что-то скрипело и колыхалось. Тещу закрыли в маленькой темной комнате с маленьким старым телевизором. Она уселась между сушащимися детскими вещами и сложенным постельным бельем. Гриша сел на кровати. К нему приближался один из сыновей.
«Папа, хочешь кефирчику» – сказал, сильно картавя, четырехлетний Александр, последыш, как любила выражаться теща. Последыш тут же споткнулся и пролил кефир прямо на джинсы Гриши.
«Ой» – сказал ребенок и очаровательно развел маленькими грязными ручками.
Гриша аккуратно выдохнул снова, снял грязные штаны и пошел за тряпкой. Стоя в трусах, он долго собирал пролитый кефир и выжимал его в таз. В тазу кефир становился серым. В дверях на него умильно смотрела жена. Как многоборец, она одновременно держала за руку одного ребенка и кормила грудью другого, усадив на большой живот, в котором сидел третий. Ее лицо в рамке белых длинных волос было иконописно красиво. Она вдруг ссадила младенца в манеж, подошла к мужу, и прижала его голову к своему необъятному животу.
«Бедненький мой, устал.»
«Ну отчего я устал то Варь?» – сказал Гриша раздраженно. Но на всякий случай наскоро погладил Варю по спине. Жена улыбнулась и блаженно потягиваясь, вышла из комнаты.
В темной комнате во все глаза теща смотрела телевизор. Она даже покрякивала от удовольствия, глядя на очередную движущуюся на коньках звезду, когда дверь в ее комнату открыл мальчик. Бабушка долго не замечала его, смотря в экран и выпятив челюсть.
«Бабушка!» – позвал ее мальчик.
«Что?» – подпрыгнула она и нажала на кнопку пульта. Экран погас. В маленькой комнате сделалось тихо-тихо. Пристыженная бабушка выползла из комнаты, надев платок. В дверях она шептала дочери.
«Варь, Сашка видел меня с телевизором, у вас там задвижка не работает что-ли? Я вроде втыкала ее…. Гриша – почини там затычку то, а то ж дети видят это все Татьяна Сергеевна перекрестила зачем то комнату с телевизором.
«Починим затычку, Татьяна Сергеевна, не волнуйтесь.» Гриша с удовольствием надевал на тещу пальто второй раз.
«Ну ладно тебе, Гриша, не передразнивай,» кокетливо ворковала теща.
«Варя, когда это кончится? – начал Гриша, как только за тещей захлопнулась дверь. Почему мы ходим в ту комнату тайком, как самоудовлетворяться, а? Варя смотрела, испуганно хлопая глазами. Гриша продолжал: «Теща коньки любит, ну и слава богу, сколько можно втихаря запираться и смотреть все это через мокрые трусы. Ну есть у нас телевизор, ну и бог с ним, надо поставить его уже в центре и смотреть всей семьей.»
«Правильно, телевизор!» – топнул ногой четырехлетний Саша, немыслимо картавя. На лице Вари отразился ужас от такого немыслимого кощунства и даже годовалый младенец, не выпуская грудь изо рта, округлил глаза, слушая, чем окончится этот немыслимый демарш. Мама закрыла ему глаза рукой, как будто телевизор мог немедленно воплотиться, от того что его назвали по имени…
«Гриша, при детях может не надо, а? Давай, когда будем одни».
«Варечка, … когда мы бываем одни? Мы никогда не одни» – бормотал под нос Гриша, удаляясь в ванную. Засовывая штаны в стиральную машину, он продолжал брюзжать: «С нами же божий глаз везде и теща еще.»
Он вышел из ванной и пытался попить сок прямо из пакета, сок вырвался из рук и залил на этот раз Гришину футболку. На этот раз Гриша рассмеялся и резко подобрел. Что, собственно, явилось причиной его недавнего раздражения, он вспомнить толком не мог, а посему приготовил жене чай с чабрецом и сахаром, как она любила.
Семья Варвары 20 лет назад вернулась из Канады, туда они попали еще в конце пятидесятых, потому что в Канаде тогда было много русских староверов. Но дети староверов рождались, покупали компьютеры и телевизоры и постепенно теряли связь с корнями, топя ее в кленовом сиропе. Тогда папа Вари, иконописец-самоучка, решил возвращаться на историческую родину. Они продали в Канаде старый добротный дом, лошадь, корову, и прочие странные крестьянские вещи, с трудом уживающиеся с Гуглом и Майкрософтом.. Не продали лишь коромысло. Семейную реликвию. Его пытались пристроить соседям, но они отказывались, несмотря на исторический подтекст двухсотлетней чурки. Тогда папа повез его с собой в Москву. Так и приехали, неся коромысо, как крест свой, небрежно расталкивая посетителей аэропорта раритетом.
Купив квартиру в Перово на полученные в Канаде средства, Клюевы стали жить в Москве. Деньги, скопленные в холодной благоутроенной стране довольно долго не заканчивались. Жить в России, меняя доллары, тогда было весело и привольно. Варвару отдали в художественную школу, чтобы она научилась писать иконы по-настощему, а не как отец. Девочка ездила из Перово на Парк Культуры и все было бы вообще хорошо, если бы не тараканы. Тараканы в те времена еще были крепкими и разнообразными. И ничем не выводились, они были настольно причудливой формы, что, если бы кто то хотел, то мог бы изучать их часами – маленькие рыжие, коричневые, большие, черные, цельные, собранные из двух половинок, они ничего не боялись, ели любую отраву, жили в тапочках и любили спать прямо, как собаки, на добротном канадском белье. К тараканам Татьяна Сергеевна привыкнуть не могла, несмотря на крестьянскую привязанность к животным.
Потом кончились деньги, лубочные иконы в Москве писали все кому не лень и труд отца Варвары затерялся среди этого разнообразия. Окончательным поводом же для переезда в деревню послужило сразу несколько обстоятельств. Во-первых – тайная жизнь тихой Вари, у которой после недолгого отсутсвия родителей, обнаружили под кроватью несколько бутылок разнообразных ликеров, синих, зеленых и красных, больше напонимавших жидкость для химических опытов, чем выпивку и пепельницу с окурками. Вторая причина была – те же тараканы.
Последней каплей стала битва с насекомыми с помощью некой фирмы, предоставляющей такие услуги. Фирма пришла в фирменной одежде, распылила вонючую фирменную жидкость с фирменной наклейкой, а заодно лишила семью Клюевых последней части сбережений, которые хранились в самоваре. Место в самоваре было гордостью матери Варвары и она даже восхитилась находчивостью молодых людей, которые смогли обнаружить его и нейтрализовать буквально за несколько минут ее отсутсвия в комнате.
Для проживания выбрали глухую деревню под Муромом. Там никакой опасности застать погрязшую в грехе цивилизацию не было. Из трезвых мужчин там жил один директор школы. Он не грешил, а напротив, был даже очень образованным, начитанным, к тому же праведно проживающим в браке с благоверной супругой, осталось только непонятным, где ему в этакой глуши блеснуть этими атавизмами. В школе его имелось шесть учеников. Директор вел у них все уроки, кроме физкультуры. Для физического развития детей, существовал специальный физкультурник, дед Николай. Он был глубоким алкоголиком, как и все остальное мужское население деревни, однако четко знал, когда у него урок, ставил будильник за три часа до выхода к детям, громко кряхтел, отклыдывал бутылку в сторону и ложился спать, чтобы через три часа иметь возможность выйти на урок перпендикулярно основанию земли. Николай, по понятиям деревни, был прямо заслуженным учителем, и директор это ценил. Каждый раз перед уроком он встречал у дверей школы своего единственного педегога и крепко жал ему руку. Этот ритуал, говаривали в деревне, соблюдался шестнадцать лет подряд и чтился не меньше ежегодной проповеди папы Римского. Ученики были разнообразны по масти и калибру. Самому старшему было семнадцать, и в свои годы, он тоже уже был законченным алкоголиком, единственное, что отличало его от других односельчан, было умение часами ковырять в носу без отдыха и усталости. Клюевы шутили, что он и в девятый класс пошел только потому, что ковыряя в носу, совершенно невозможно ездить комбайне. А в школе за партой это очень даже возможно. Еще был Славик лет тринадцати, этот чуть что, снимал штаны, выставляя изрядное для его возраста хозяйство и скалился, оголяя мелкие зубы. И глядя в его чистые, косые глаза, становилось понятно, что отвадить его от этого занятия можно лишь посредством убийства. Была еще девочка – на ней сказался ранний алкоголизм родителей, она ничем особенно не выделялась, была доброй и тихой, но соображала и говорила большим трудом.
Варю четырнадцати с половиной лет в эту школу решили все-таки не отдавать. Ей купили краски и отправили созерцать и запечетлевать русскую природу. Посчитали, что образования для девочки у нее итак больше, чем надобно.
Запечатлеть в деревне было что: можно было коров, зайцев, крупных щетинистых свиней, деревенских алкоголиков, которые спали прямо в поле, вываливаясь в конце смены из комбайнов, как созревшее семя из колоса и много еще чего. Также можно было совершенствовать жанр, с натуры рисуя, как добродушные старушки, жены, разбирали мужиков вечером после работы, причем каждая своего и никогда их не путали, чем восхищали тогда еще крепкую и опрядную Татьяну Сергеевну. Мужики же обычно по заведенному ритуалу не хотели в избу, сопротивлись, вставали на четвереньки, громко неразборчиво пели и отчетливо матерились, а жены загоняли их внутрь дружески подпихивая ногами, и для верности плевали на них сверху очистками от семечек, не со зла, а забывы ради. В общем, все это были довольно милые и колоритные картины из жизни деревни, которые никто в живописи так до сих пор и не выразил. Татьяна Сергеевна и Сергей Николаевич считали, что именно в такой обстановке их чистый цветок Варя и вырастет настоящей русской женщиной.
В темноте светился от фанарного света иконописный лик Варвары, по ее щеке текла слеза, она чувствовала, что Гриша устал. Он даже спал устало. И чем больше он отдыхал, тем больше уставал. Она думала о том, что его подкосил четвертый ребенок. Да. Как то он сказал, что трое детей – это естественно, а четыре, похоже на помет кошки. Ей было больно думать об этом. Она не могла делать абортов и он, когда женился на ней, это прекрасно знал. Она знала, что все образуется, что нужно не роптать. Но не роптать было сложно. Вдруг она почувствовала шевеление под одеялом. Так начиналось обычно их примирение, после того, как муж объяснил Варе, что уж что-что, а секс в их доме грехом считаться не будет. Она почувстовала влажное начало примирения и начала улыбаться.
– Варя, Варя – шептал муж. Девочка моя…
Гриша пытался овладеть ею в единственно доступной для глубоко беременных позе. Варя улыбалась. Только не забеременей – весело шептал Гриша, делая свое дело. Беременные ведь не беременеют? Варя еле заметно кивала и улыбалась. После в меру насыщенного наслаждения мышцы лица Григория опять приняли привычное уже унылое положение.
«Четвертый, господи.» Гриша и сейчас иногда хотел помечать крестиком того ребенка, с которым общался в день более пятнадцати минут.
«Четвертый мальчик, опять молочная кухня в семь утра, поликлиника, прививки, памперсы, слава богу памерсы, а не пеленки, как настаивала Татьяна Сергеевна. Опять резкий плачь по ночам, грузные синеватые после родов ноги жены, которые надо обматывать желтоватыми бинтами, болезни поочередно— первый, второй, третий, четвертый. Температура и этот отвратительный детский кашель, выворачивающий тебя на изнанку. Гулять теперь надо с четырьмя и всех их одевать, одевать. Особенно зимой.»
Гриша вспомнил, как вчера собирал детей на прогулку: шапки-где-варежки-где-ретузы-где-колготки-это-не-те-варежки-куда ты-положила-шапку-ты-вчера-гуляла-может-в-машине-хорошо-пусть-мою оденет – куда-он-твою-оденет-она-с него-свалится-не-свалится-если-перевязать сзади —ну-сама-и-одень-раз-не-свалится-господи-ну-ты-то-чего-орешь-матвей выведи-сашу-на-улицу-а-то-вспотеете-оба-куда-ты-дел-опять-варежки-вот-они мокрые-совершенно-сколько-раз говорил-вешать-на-батарею-закройте-дверь-за собой-а-то-дует-из-подьезда-да-да-здравствуйте-идем-гулять-да-спасибо-не бахай-дверью
Лежа на боку, Маша претерпевала секс. Одеяло вздымалось и падало. Слышалось глухое кряхтение.
«Фу, устал» – мужчина сел на кровати, выпрямился и отер пот со лба.
«Нечего было начинать, если так устаешь» – вяло проговорила Маша.
«Машунь, ну что ты, а? Я же по-хорошему устал, и готов для дальнейших свершений» – кокетливо сказал человек и опять залез верхом на Машу.
«Слезай, уже ради бога» – Маша пыталась рассмеяться, скидывая наездника.
«Я тоже устала между прочим.» Она отвернулась от него на кровати и укуталась в одеяло.
«А ты то отчего устала, Маша, ты ж не делала ничего» – раздавался голос мужчины.
«Ну все Кирилл, давай юмор тоже до утра прибережем».
«Как скажешь. Все, теперь все будет серьезно, о-о-чень серьезно, Маша» – только серьезный вдумчивый секс. Никакого юмора
Он перевернул Машу к себе и начал целовать в губы. Она ответила ему коротким поцелуем и отпихнула уже с силой.
«Все, сплю.!»
«А ты спи себе, ты мне не мешаешь, ты в прошлый раз мне тоже не мешала. Ха-ха-ха» – мужчина продолжал раздосадованно радоваться собственному юмору. Маша резко села на кровати:
«Слушай, я имею право на нежелание делать это два раза подряд.»
«Господи, да имеешь, имеешь право на нежелание. Успокойся. Я уважаю твое право на нежелание.»
Мужчина резко лег на другую сторону кровати и отвернулся. Маша придвинулась к нему и улеглась, обняв за спину. Через несколько секунд она услышала мерный храп и спокойно откатилась на другую сторону кровати.
Маша тоже была единственным ребенком в семье со старой престарой мамой, она была немыслимо поздним ребенком, мама родила ее в 50 лет. В тот же год умер Машин папа, оставив после себя кучу легенд и массу изысканных по тем советским временам совершенно неприличных вещей: огромную библиотеку, антикварные столики, шахматы из слоновой кости, коллекцию трубок, немецкие таблетки 70-х годов от полового бессилия, французские эротические журналы, пакетик с какой-то зеленой трухой, привезенный из Боливии, который мама любовно называла кокаином и прочее и прочее. К тому же папа отлично пел баритоном, сам себе аккомпанируя, в основном что-то не очень приличное, а также имел кучу любовниц, о которых мама рассказывала не без гордости. Одна из них была из Чехословакии, что считалось в те времена крайне престижно. Далеко не каждая советская семья могла себе позволить любовницу из за границы.
Чешка подолгу гостила у них с папой. Мама восторженно показывала, где спала гостья из Праги, демонстрировала забытые ею серьги, с умилением говорила о том, что папа выдавал чешку за свою дальнюю родственницу и при этом, тут же хвасталась, что ни дня этому не верила.
Судя по всему, папа был интересным человеком. И Маше тоже от него кой чего перепало. Мама же стала интересной только после его смерти, но интересной по-своему. Теперь все свои силы и любовь она отдавала рожденной красавице Маше. Ее любовь была абсолютно маниакальной. Она никак не могла отчаяться отдать ребенка в сад или ясли. Только от этого маниакального страха, она покинула пост преподавателя английского в институте и стала обучать дома. Но ученики как-то не шли. Лучше шли пошитые дома на старой машинке шторы. К шитью Нина Александровна была приспособленна не очень, но из-за боязни за ребенка уже через две недели странного изнурительного труда, требующего невероятной кропотливости, неплохо наловчилась шить модные в ту пору шторы из атласа в стиле «сделайте мне красиво» к которым подшивала невероятные золотые кисти. Ее забота о Маше скоро превратилась в манию. Мама так боялась что ребенок заболеет, что сначала она решила и обучать ее дома, но ее переубедила сестра, сказав что если так пойдет дальше, она лишит ее родительских прав. Нина Алексанровна сдалась и отвела драгоценную Машу за руку в школу. Затем она сделала следующее. Она выбрала дерево покрепче, вооружилась биноклем, и короткими беспомощными ножками, цепляясь за жесткую кору, залезла на каштан и оттуда стала смотреть за жизнью ее несравненной. С этого дня она окончательно помешалась. Уже лет через пять она начала слышать голоса, давала иное «свое» толкование всему услышанному по телевизору и радио, научилась собственноручно изобретенным способом с помощью подорожника и яиц привораживать к Маше нужных людей и отвораживать ненужных.
Маша наоборот только в школе вдруг узнала, что такое жизнь. Она бодро и воинственно подчинила себе девочек, выстроила их в иерархическую лестницу, причем так, что все, включая принадлежащих к самой низкой касте, с любовью и трепетом ждали от нее редких подачек и боялись ее прогневать. Так одна покупала ей булочки, другая носила ее сменную обувь, а самой приближенной подруге дозволялось причесывать Машины густые темно-русые волосы. Когда однажды Машиной маме рассказали, что ее дочь третирует одноклассниц из глаз Нины Александровны полелись слезы радости. Кого бы Маша не третировала, так им и надо. А зачем еще нужны тогда королевы?
Если в начальных классах баловство Маши только поощрялось, то вот потом, когда баловство могло перерасти в секс, проявилась во всю мощь материнсткая воля, а в пику ей – невероятная наглая смекалка дочери.
В пятнадцать лет Маша впервые влюбилась. Влюбилась прямо на улице. На тротуаре сидел романтически опечаленный красавчик с грязной головой. В его волнистых волосах кое-где проглядывала солома, но на шее были бусы. Для Маши эти достоинства были неоспоримы. Недолго думая она подошла, села рядом и поцеловала его нежную желтоватую щеку. Наркоман удивленно посмотрел на нее и подумал, что в этот раз его штырит на редкость позитивно. Маша поняла по расширенным зрачкам, что это именно то, чего ее мать как раз и боится больше всего на свете. Но ее это только развеселило.