Страсти роковые, или Новые приключения графа Соколова

Немецкая точность

Соколову показалось, что он ослышался.

– Зинаида? Как пропала? Когда?

– На другой день после той ночи, когда вы, Аполлинарий Николаевич, Горький, Распутин и компания гуляли вместе с ней в «Яре».

– Что Дитрих рассказывает?

– Говорит, что вместе доехали до дому. Переночевали. Утром он отбыл на службу рано, Зинаида спала. Вечером супруги уже не было – как в воду канула. Ни записки, ни слова.

– Сбежала с любовником?

– Все может статься. Плохо, что Дитрих – человек влиятельный, пред царицыны очи усердием Распутина допущенный. Повсюду жалуется. И у меня заявление оставил, и докучает начальнику сыска Маршалку. Тот рыщет по всей Первопрестольной, все вверх дном перевернул, но найти пропажу не может.

Соколов усмехнулся:

– Если каждую неделю у нас будут исчезать жены, то скоро все полковники вдовцами станут.

Мартынов просяще посмотрел на Соколова:

– Зинаиду Дитрих мы сами будем искать, а вот Эмилию… Граф, сделайте все возможное, найдите ее. Иначе этот ужасный Распутин своими безобразиями меня в гроб загонит.

– Положим, Александр Павлович, в гроб тебя загнать не так-то просто! Но найти всех беглянок мы обязаны. За минувшие годы мы знали единственный случай пропажи значительного лица…

Мартынов печально сложил руки:

– Да, когда террористы похитили прокурора Александрова. И вся та история закончилась самым страшным образом – прокурора бесчеловечно заживо сожгли. Но женщины, женщины!..

– За домом Эмилии наблюдения тщательно ведутся?

– Так точно, круглосуточно! Старшим назначен ваш любимец Гусаков. Вот, пожалуйста, филерские рапортички – утренние и вечерние.

Соколов взял «форму Б»: «Сводка наблюдений по гор. Москве, за домом № 15 по Котельнической набережной, принадлежащим потомственной почетной гражданке Фекле Поляковой и сдающимся внайм полковнику управления московского генерал-губернатора Гершау Генриху Васильевичу. Наблюдение начато 28 марта 1915 года». И дальше шли столбцы «Кто посетил», «Когда: дата и точное время прибытия и убытия», «Место жительства посетившего (по прослежке), присвоенная ему кличка».

(Поясню последние слова. Всякому фигуранту присваивалась кличка. Вот некоторые, почерпнутые мною из архивов: Очкарик, Худой, Лисичка, Рубашка, Хромой, Курносая, Мерин, Борода, Студент, Француз, Тросточка и пр.)

Соколов задумчиво почесал подбородок:

– Тэк-с, что тут в резюме за четыре дня? «Ежедневно в 9.45 к дому фигуранта Гершау, кличка Зубастый, подается казенный извозчик № 188. Извозчик приносит в дом четыре ведра воды из колонки, находящейся напротив, возле Мазуринской богадельни…» – Соколов удивился: – Да что ж, у него колодца нет, что ли?

– Выяснили у кухарки Плотицыной: колодец есть, но нынешней весной вода в нем испортилась. Но это к делу не относится. Читайте дальше.

– «Ровно в 10 утра Зубастый садится в коляску и убывает в сторону Яузских ворот». Ясно, это на службу – полчаса самый раз доехать до Тверской площади. Далее: «В течение круглых суток никто не входит и не выходит из дома Зубастого, дым из труб не идет и никаких признаков жизни в доме не заметно». – Соколов пробежал сводку до конца, посмотрел на Мартынова:

– Прибывал домой, как «Северный экспресс», ежедневно точно в шесть сорок пять. Немецкая точность! – Сыщик задумчиво почесал подбородок. – А почему такая разница: до службы – полчаса, обратно – сорок пять минут? Возвращается ведь той же дорогой?

Мартынов недовольно поморщился:

– Какие-то пятнадцать минут… Разве это имеет значение, граф?

– А как же? В службе сыщика порой сломанная спичка или волосок, обнаруженный на месте преступления, помогают дело раскрыть.

Мартынов лениво потянулся:

– Перед нами не ставили задачу тотального слежения. Филерам было четко приказано: следить за домом Гершау, и все. Филеры должны выяснить, не скрывается ли в доме его супруга Эмилия. Не больше!

Соколов расхохотался:

– Случай замечательный! Ищем жену в доме мужа.

– Именно так! И это очень глупо. Но все расходы по прослежке несет Распутин, и Джунковский приказал выполнить это желание старца. Фигурант, как вы убедились, все последние вечера проводил в доме, кроме службы, никуда не выезжал, ни с кем не встречался. Теперь даже ужин привозит в корзине, потому что готовить в доме некому.

Плетеная корзина

Соколов заинтересовался:

– Ужин берет? Ты же говорил, что он кухарку держит?

Мартынов сказал:

– Горничная Шведова и стряпуха Плотицына нами допрошены под расписку о неразглашении. Они показали, что после бегства супруги Гершау так расстроился, что с той поры отказался от прислуги. Он заявил им: «Вам нечего в доме делать, пока не вернется в дом Эмилия». Но жалованье выдал за две недели вперед. Так что горничная и повариха теперь не бывают в его доме, но вполне счастливы.

– В каком заведении ужин берет?

– Не знаю.

– Итак, Гершау живет в печали и анахоретом?

– Именно! – с готовностью подтвердил Мартынов. – За дни наблюдений его не посетила ни одна душа. Но самое грустное – не оправдались наши надежды: Эмилии нет в доме, не прячется она от Распутина, иначе обязательно себя проявила бы. Беседовали с тамошним дворником, он ничего сказать не умеет. Впрочем, Гершау уже сдает дела, будет переезжать в Петроград – на место новой службы, в Генеральный штаб. Думаю, через неделю его в Москве не будет. И Распутин, слава богу, за ним выметется.

Соколов задумчиво походил по кабинету. Вдруг он заглянул в лицо начальника охранки:

– Ты, Александр Павлович, обратил внимание на пустяк: согласно рапортичкам, корзину в дом не извозчик, как принято, вносит, а сам полковник? Почему? Генрих Гершау не толстовец, не из-за любви к бедному труженику вожжей он на себя берет этот неприличный в его положении труд.

Мартынов молчал.

Соколов продолжал:

– А я тебе скажу: не хочет пускать в дом посторонних. Другое: что в корзине – конкретно?

– Разве это важно? Не динамит ведь…

Соколов вдруг вперился в начальника охранки своим знаменитым, наводившим ужас взглядом:

– Мартынов, я намерен провести в доме Гершау литерное мероприятие номер один.

Начальник сыска решительно замахал руками:

– Вы хотите негласно забраться в дом и тайком сделать обыск? Нет, не рассчитывайте на литер! Ведь полковник Гершау – это не рвань с Хитрова рынка. Это высокопоставленный и заслуженный чиновник! Я категорически против.

Соколов фыркнул:

– Боже мой, какие мы стеснительные. Ну прямо институтка, с которой гусар исподнее стащил. Хорошо, это дело я сам доведу до конца. – Засмеялся: – Сделай обыск и прослежку – любого посадишь в тюремную тележку. Адью!

Соколов выскочил на площадь, в два пальца оглушительно и с художественными переливами свистнул:

– Фьють, эй, командир кобылы, давай сюда! Гони, паразит, к Котельникам.

Мазуринская богадельня

Соколов прибыл к точке, откуда велось наблюдение за домом Гершау – к Мазуринской богадельне. Это был настоящий дворец с богатым порталом, четырьмя могучими колоннами, роскошной отделкой фасада, сооруженный в 1887 году.

Потомственный дворянин и купец Николай Алексеевич Мазурин был богобоязненным и добрым. Искренне любя ближних и дальних своих, он в свое время пожертвовал на берегу Москвы-реки участок земли и полмиллиона рублей на устройство и содержание дома призрения имени семьи Мазуриных. Дом был рассчитан на сто человек, «происходящих из московского купеческого и мещанского сословий, чисто русского происхождения, православного вероисповедания».

Теперь богадельня послужила и еще одному доброму делу – целям сыска.

Соколову требовалось увидать старшего филера. На сей случай были предусмотрены условные знаки, которые, за их полную кажущуюся несуразность, сыщики с юмором прозвали «три зеленых свистка».

Соколов, когда дефилировал мимо окон, за которыми засели с биноклем наблюдатели, вдруг остановился, снял макинтош, стряхнул с него невидимую пыль и снова надел. Это и был условный знак, обозначавший «Пусть старший следует за мной!».

Сыщик свернул в безлюдный проулок к Москве-реке.

В проулке было тихо, пустынно, пахло рекой и рыбой.

Через минуту сыщик услыхал за спиной частые шаги. Соколов чуть повернул голову и боковым зрением, отлично развитым у сыщиков и филеров, увидал широко известного в узких полицейских кругах наружника Гусакова-младшего. Сын знаменитого топтуна, Гусаков получил почетное прозвище «король филеров».

Он имел счастливую внешность – самую заурядную, позволявшую сливаться с толпой. К тому же он был, как писало начальство в служебном формуляре, «нравственно благонадежный, честный, сообразительный и удивительно терпеливый, обладающий крепкими ногами и острым зрением». И все это было истинной правдой, к которой можно было бы добавить, что Гусаков любил свою службу до самозабвения.

Одним словом, этот человек полностью соответствовал параграфу второму секретной инструкции МВД «По организации филерского наблюдения».

Соколов обнял старого знакомца, с которым переловил немало преступников разного калибра, спросил о жизни, о том о сем и уже серьезным тоном осведомился:

– Коля, почему не выяснил, где фигурант закупает для дома провизию?

Гусаков расплылся от удовольствия. Не скрывая гордости, подкрутил усики, живо ответил:

– Хотя приказа не было, но проявил смекалку и выяснил! Я вчера шел с точки домой. Думаю: «Имею право рюмку пропустить, зайду в трактир». Заглянул в «Золотой шатер». Это тут рядом, во-он желтая крыша видна – Котельническая набережная, тридцать один, в угловом доме почетной гражданки Осиповой. Содержит Иван Степанов Гусев. Вдруг меня как током дернуло: у входа в трактир сидит себе в коляске – кто бы думали? – Зубастый собственной персоной. А где извозчик? Извозчика нет, и, сколько глаз охватывает, не наблюдаю. Почему нет? Зачем Зубастый сидит? Говорю себе: «Коляна, проследить всегда хорошо – наудачу». Встал у входа в трактир, будто меню, что висит, читаю, а сам глазом на коляску косю. Вдруг голос: «Дай пройти!» Глядь, а это извозчик Зубастого по лесенке из подвала подымается, корзину плетеную тащит. Прошел этаким фертом мимо меня да бережно в его коляску корзину ставит. Слышу: дзинь! Смекаю: бутылки тащит. Ну, сел извозчик на козлы и к дому Зубастого потащился.

– Что именно он взял у Гусева?

Гусаков развел руками:

– Этого знать не могу! Сверху скатеркой накрыто, так что не проглядывало.

Соколов подумал: «Порой от расторопного филера пользы бывает больше, чем от бестолкового генерала!»

Вслух сказал:

– Коляна, пойдем по кружке пива выпьем и заодно побеседуем с содержателем Гусевым.

Уютное местечко

Соколов со спутником уже через три минуты подошли к любимому месту досуга мужской части местного населения – «Золотому шатру». Сыщики спускались в подвал по крутой, выложенной из крупных белых плит лестнице. К ним тут же подскочил лакей в белоснежной рубахе, перевязанной красным пояском, согнулся дугой:

– Рады зреть в нашем заведении! Позвольте вас усадить в тихое место возле африканской пальмы.

Большой, парадный зал открывался лишь к обеду. Другой зал, тоже, впрочем, вместительный, еще не был заполнен. Лишь слева возле буфета сидели в университетских тужурках студенты да какие-то пролетарии степенно хлебали щи.

Соколов обратился к лакею:

– Говоришь, африканская пальма? А у тебя, услужающий, случайно, не произрастает баобаб? Ах, нет? Какое безобразие! Вышел приказ генерал-губернатора: в каждом трактирном заведении непременно иметь баобаб. Понял? Чтоб к следующему разу был. Принеси пиво – светлое «Пльзенское» Трехгорного завода, раков да скажи хозяину: пусть сам сюда незамедлительно явится, – приказал Соколов.

Лакей побледнел:

– Виноват! Простите Христа ради… Исправимся. Будет к другому разу баба.

– Делай, что приказано!

Через минуту в кружки было налито «Пльзенское», на стойке появились крупные, источавшие аппетитный аромат раки. Едва гений сыска и король филеров пригубили замечательный напиток, как прибежал содержатель – Иван Гусев.

Это был человек лет сорока пяти, с коротко подстриженными бородой и усами, переходившими в баки, в повадках полный важности, словно он был губернским прокурором. Трактирщик сразу же узнал гения сыска и с восторгом взирал на знаменитого гостя. Не зря по всей России его героический облик на открытках торговали за пять копеек.

– Такая нам честь, право… – Гусев повернулся к лакею: – Васька, к пиву за счет заведения лангусты, икры разной масти, семги и остального – по полному содержанию… Бегом действуй!

Лакей понесся исполнять приказ.

Гусев обратился к гостям:

– Позвольте за удобный столик-с…

Зверский аппетит

– Ну, Гусев, как твое заведение, процветает?

Трактирщик вопросительно глядел на Соколова:

– Какой там процветает! Сами временно живы, вот и слава Господу!

– Ты-то жив, а как посетители – от твоей кормежки ноги не протянули?

Гусев аж задохнулся:

– Как, как же можно! У нас кухня, может, на всю Белокаменную знаменитая, Егорову не уступим. Вот, Аполлинарий Николаевич, покушайте, сами извольте убедиться!

– Стало быть, и хорошие посетители заходят, коли кухня первосортная?

– Обязательно, ваше сиятельство! Порой замечательные личности изволят навещать.

Соколов хитро прищурился:

– Ну уж прямо замечательные…

– Так точно! Вот, к примеру сказать, полковник Гершау. Живет он по соседству и нам честь оказывает, заглядывает и кухню хвалит.

– Загулы устраивает?

– Этого сказать не могу. Теперь супруга его куда-то уехала, так господин полковник по холостяцкой жизни забирает ужин домой – уже какой вечер кряду. Вкусно любит покушать! А мы стараемся…

– Счета большие?

Гусев умными глазами поглядел в лицо Соколова, тихо спросил:

– Вы, господин Соколов, понимаю, по делу?

– Правильно понимаешь, Иван Степанович. Какие у полковника заказы?

– Как раз на нынешний вечер лежит. Сей миг принесу.

Гусев, как всякий российский торговец, смертельно боялся полиции. Он дрожащей рукой протянул счет:

– Вот, позвольте любопытствовать! Господин полковник составил заказ на сегодняшний вечер: салаты – «Садко» из крабов и «Фантазия» мясной, семга двинская, севрюжка копченая, поросенок с хреном, осетрина заливная, солянка из осетрины – кастрюля малая, солянка сборная мясная – кастрюля малая, белуга паровая под белым соусом, котлеты телячьи, бифштекс с кровью натуральный, крутоны моэль с мозгами, на сладкое – яблоки бенье в кляре. Для запивания – бутылка смирновской водки «Сухарничек» и бутылка массандровского кагора урожая 1899 года. Всего на двадцать один рубль без копеек.

– Как ты полагаешь, один человек может все это съесть за присест?

– Это не то что человек, хищное животное в одиночестве не осилит – лопнет-с!

– Вот и я так думаю! – Пожал трактирщику руку. – О нашем разговоре молчок!

– Обязательно – ни-ни!

Соколов, радуясь счастливому ходу дел, вышел на залитую солнцем улицу. По Москве-реке плыла груженная дровами баржа. Бабы, подоткнув подолы и оголив бесстыдно ляжки, полоскали белье. Мужики сетью тянули рыбу. Мальчишки с веселым визгом катались на плоту.

Сыщик строго посмотрел на Гусакова:

– Как же так, Николай Иванович? Ты говорил, что никто к Гершау в дом не заходит. А на деле он пиры закатывает, а?

– Провалиться на сем месте, в ворота не въезжают, в калитку ни единая душа не ступала! – обиженно пробормотал король филеров. – У нас, – он поднял ладонь, – муха не проскользнет.

У Соколова созрел план. Он добродушно произнес:

– Коли так, можешь своих орлов с точки снимать!

– Вот за это спасибо, Аполлинарий Николаевич! – И Гусаков полетел под чердачное окно богадельни – дать сигнал отбоя «орлам», уставшим от неусыпного бдения.

Гений сыска неспешным шагом направился к дому Гершау, пошел вокруг его дощатого забора. С задней стороны увидал подозрительно сломанные ветви боярышника. Сыщик потянул доску, она легко отошла. Соколов рассмеялся:

– Вот где разгадка!

Заглянул внутрь – садовое запустение и ни единой души.

Сыщик направился к Яузской площади. Впереди несколько мужичков неброского вида спускались в трактир «Золотой шатер». Возглавлял их Коля Гусаков.

Соколов улыбнулся, подумал: «Филеры загул устроят, и то, повод приятный – завершение сидения на точке. Хорошие ребята!»

Глава VI

Обнаженная беглянка