Кукла-талисман

3

«Случайностей не бывает»

– Третий случай, – сказал архивариус Фудо.

Ну как сказал – просвистел. К писклявому голоску архивариуса, которым Фудо обзавелся в результате давней стычки, в управе давно привыкли. А если не в управе, и если кто-то не привык, так насмешник сперва внимательно смотрел на архивариуса, бумажного червя, способного голыми руками задушить тигра, а потом быстро шел прочь, дожевывая непроизнесенную шутку.

– Третий? – не понял Сэки Осаму.

Мы сидели в кабинете старшего дознавателя. Ели лапшу с креветками. Сперва я счел это высочайшей честью: сам господин Сэки приглашает меня отобедать! Увидев архивариуса и секретаря Окаду, я вспомнил, что старший дознаватель ничего не делает просто так – и высочайшая честь вдруг стала дурно попахивать.

Зато лапша пахла восхитительно. Когда разносчик, кланяясь, внес короб с едой, доставленной из лапшичной дядюшки Ючи, я чуть слюной не захлебнулся. Было и саке, но мне налили на донышке.

– Третий, если считать с прошлой осени, – уточнил Фудо.

Перестав жевать, все ждали продолжения.

– Красотка встречает на улице пьяного самурая. Дело происходит после заката. Они незнакомы, вспыхивает страсть, – архивариус тоненько хохотнул. – Избегая встречи со стражей, красотка ведет самурая к себе. Увы, там уже сидит другой гость в ожидании неземных наслаждений. Ярость, ревность, драка. Убийство. В течение трех дней, как полагается по закону, убитый в теле убийцы является в управу и делает заявление о фуккацу. Оба заявителя отмечали, что и они, и их противники были разгневаны сверх всякой меры, потому и не убереглись. Дело обычное, в дополнительной проверке не нуждается. Личность подтверждена, выписывается документ о перерождении…

– Значит, дом заброшен? – обратился ко мне господин Сэки.

Я кивнул.

– А раньше там жила какая-то банщица?

Я кивнул еще раз. И гаркнул, вспомнив о том, кто здесь начальник:

– Да, Сэки-сан!

Надо же такому случиться! Изо рта у меня вылетела креветка. Описав дугу, она шлепнулась под стену, украшенную изображением карпа, плывущего против течения. Хорошо хоть ни в кого не попала! Тройной смех был мне наградой: дружелюбный у Фудо, осторожный у секретаря и укоризненный у господина Сэки.

– Креветки тоже иногда рвутся в драконы, – остроумие старшего дознавателя задушило веселье на корню. Было ясно, кто здесь эта самонадеянная креветка, и ладно еще, что не лапша. – Фудо-сан, места проживания первых двух женщин были установлены? Или это одна и та же красотка? Один и тот же дом?

Архиварус разлил саке в пустые чашки. Мне, опять же, чисто для вида. Ну и пусть! Не больно-то хотелось.

– Кажется, в архиве сведений об этих жилищах не сохранилось. Увы, Сэки-сан. Я подозреваю, что проверка не проводилась. Или проводилась, но результат не был подан в письменном виде.

Брови Сэки Осаму сошлись на переносице:

– Кто проводил дознание?

– В обоих случаях – господин Абэ.

Фудо вздохнул и уточнил:

– Покойный господин Абэ.

Дознаватель Абэ скончался в конце зимы. Я не был с ним близко знаком, да и никто, по-моему, не был. Сухой, замкнутый человек, Абэ держался особняком. В памяти остался только его кашель – сперва ты слышал этот кашель, а потом уже видел, как из-за поворота коридора выходит дознаватель: бледный как призрак, а на щеках цветут розы болезненного румянца. Шептались, что зимы он не переживет, так и случилось. Деньги на погребальные обряды Сэки Осаму выделил из средств управы, что само по себе было делом невероятным. Семью Абэ не без оснований считали состоятельной, в пожертвованиях они не нуждались. Вдова отказывалась, но старший дознаватель настоял. Кажется, он с большим уважением относился к покойному сослуживцу.

Обряды провел лично Иссэн Содзю, настоятель храма Вакаикуса, и это тоже говорило о значительности усопшего.

Многие не пережили зиму: лютую, морозную, ветреную. Холод убивал человека за человеком, собирая урожай мертвецов прямо на улицах. Трупожоги с ног сбились, стаскивая окоченевшие, твердые как бревна тела для костра. По большей части умирали дети; наш дом беда тоже не обошла. Скончался мой маленький брат Мигеру: захворал и сгорел в три дня. «Хорошее имя, – помнится, сказал настоятель Иссэн, когда я назвал ему имя ребенка. – Сильное.» И спросил: «Вы будете его менять в день совершеннолетия?» Я тогда ответил: «Мы оставим это имя как взрослое.» Я не знал, что до взрослого имени Мигеру-второй не доживет.

Я потерял их обоих: слугу, которому был обязан жизнью, и брата, которого едва успел узнать. Родители мои перенесли утрату со сдержанностью, достойной семьи самурая. Но я слышал ночами, как отец стонет во сне, а может, не во сне, выказывая унизительную слабость. Матушка, напротив, вела себя так, словно ничего не случилось. Я старался не встречаться с ней взглядами, понимая, чего ей стоит держать глаза сухими и хлопотать по хозяйству, делая вид, что от позднего ребенка не осталось даже воспоминаний. Таким поведением матушка старалась поддержать отца, хорошо зная, кто на самом деле прячется под личиной ее мужа, человека сурового и молчаливого.

Она старалась, но получалось плохо.

Верно сказано: «Муж с женой должны быть подобны руке и глазам: когда руке больно – глаза плачут, а когда глаза плачут – руки вытирают слезы.»

– Значит, Абэ, – голос Сэки Осаму прервал мои грустные мысли. – Окада-сан, не подскажете ли: во время тех расследований господин Абэ встречался с настоятелем Иссэном? Фудо-сан, вас я тоже спрашиваю.

Хватит, велел я себе. Горе, как рваное платье, надо оставлять дома.

– Кажется, да, – откликнулся секретарь.

– Да, – согласился Фудо. – Он говорил мне о намерении посетить Вакаикуса. Но я не знаю, связано ли это с теми фуккацу.

Окада кивнул:

– И я не знаю.

– Третий случай, – задумчиво произнес старший дознаватель. – Первыми двумя занимался Абэ. Он мертв. И вот теперь вы, Окада-сан, послали третьего перерожденца к дознавателю Рэйдену. Случайность?

– Случайность, – подтвердил Окада. – Совпадение.

– Случайностей не бывает, – возразил архивариус. – Совпадения – знаки, которые нам посылает судьба. Не так ли, Сэки-сан?

Я вздрогнул. Ледяные мурашки посыпались по спине от затылка до копчика. Только что Фудо повторил слова Одзаки Хэруо, человека, задушенного в доме, где никто не жил уже второй год.

– Выпьем, – предложил господин Сэки.

Объявить, за что мы пьем, он и не подумал.

Мы подняли чашки, держа их церемонно, обеими руками. Старший дознаватель, архивариус, секретарь – они смотрели на меня поверх своих чашек. Их взгляды… Не знаю почему, но мне вспомнились погребальные обряды. Чахоточный Абэ умер зимой, но осень – тоже удачное время для кончины. Если что, вряд ли Сэки Осаму выделит для моего погребения средства из казны.

Точно не выделит: кто я такой?

4

«А что, господин? И ничего особенного!»

Старуха не солгала: баня действительно располагалась близ Ятагарасубаси – Большого Вороньего моста. Столбы в начале и конце моста были украшены изображениями трехлапого ворона – небесного проводника, посланного к императору Дзимму с целью даровать владыке победу. Случилось это давно и, разумеется, не в наших краях, но всякий раз, шагая по мосту, я чувствовал, что тоже имею какое-то отношение к возвышенной старине.

Глупости, конечно.

Мост часто ремонтировали, еще чаще ремонт шел насмарку, требуя нового. Чтобы ходить здесь с удобством, и впрямь надо было иметь три ноги, как у Большого Ворона. Пальцы тоже не повредят – держаться за перила.

Крыша бани, сделанная в китайском стиле, с высоким коньком и гнутыми карнизами, виднелась издалека. Это была совместная баня, для мужчин и женщин. Поговаривали, что к вечеру баня превращается в «мыльную страну», заведение особого рода, где молодые банщицы перед тем, как вступить с клиентом в плотскую связь, тщательно моют его горячей водой и растирают мочалкой.

Совместные бани с завидным постоянством запрещались указами сёгуна и распоряжениями правительства. Это случалось даже чаще, чем ремонт моста Ятагарасубаси. В народе такие указы звали «запретами на три дня». Имелось в виду, что первые три дня указ соблюдался со всей возможной строгостью, а на четвертый день местный чиновник, ведающий надзором за банями, получал «щегла в рукаве», то есть взятку – и все начинало работать, как раньше.

Мы с отцом ходили в баню подешевле, раздельную. Чтобы пар оставался в помещении, там не было окон, а входная дверь напоминала собачий лаз. Войти в эту дверь мы могли лишь согнувшись в три погибели, а войдя, справлялись с мытьем сами, без услуг банщиков.

Дверь бани у Вороньего моста – вернее, дверной проем, закрытый голубой занавеской – была выше моего роста. Над ней, прибитая к шесту, торчащему из стены, висела табличка с изображением лука и стрелы – иносказательно это значило «залезть в горячую воду». Слева от двери пара бамбуковых жердей отгораживала место наблюдателя. Отец рассказывал, когда-то тут сидел священник, молясь за посетителей, а теперь здесь просто взимали плату за вход. Сейчас место наблюдателя пустовало, но рядом стоял голый по пояс уборщик: отлынивал от работы, мерзавец, глазел на прохожих.

– Эй, ты! – я ухватил его за плечо. – Приведи сюда хозяина!

– Да на что вам хозяин, господин? – он ловко вывернулся, осклабился во весь щербатый рот. – Идемте, я вас проведу. Все сделаем в лучшем виде! Личный ящик для обуви и ценностей, под ключ…

Судя по гримасам уборщика, я бы поостерегся оставлять здесь ценности.

– Торюмон Рэйден, служба Карпа-и-Дракона! – рявкнул я так, что и Сэки Осаму бы обзавидовался. – Живо за хозяином, бездельник! Или устроить тебе головомойку?

Уборщик растворился так, словно был струйкой пара на ветру. Хозяин возник так, словно был голодным духом, а я – вкуснейшей из жертв.

– Господин, господин! – плотный, кругленький, он прыгал вокруг меня как мячик. – Клянусь, я ее установил! Можете проверить!

– Кого? – опешил я.

– Перегородку!

– Какую еще перегородку?

– Между женской и мужской половинами! Дощатую перегородку, вот такую – он показал рукой высоту злосчастной перегородки. – Все…

– В лучшем виде?

– В лучшем, господин, в наилучшем! Ради сохранения общественной морали! И вот, не побрезгуйте…

Из рукава хозяина выпорхнула связка монет. Не успел я опомниться, как «щегол» нырнул мне за пазуху и свил там уютное гнездышко. Похоже, уборщик забыл сказать хозяину про службу Карпа-и-Дракона, вот меня и приняли за очередного проверяющего. Можно было не сомневаться, что если я войду, то увижу, как в бане спешно воздвигают указанную перегородку. А когда я уйду, она исчезнет без следа.

– Хорошо, – я с важностью кивнул, не спеша разуверить хозяина в оценке моей личности. – Общественная мораль прежде всего. А теперь пришли ко мне банщицу Юко. Или нет, сперва расскажи мне о ней. А потом гони ее ко мне, понял?

Не знаю, что он там понял, но глаза хозяина вылезли из орбит:

– Прислать, господин?

– Да.

– К вам, господин?

– Да.

– Сюда, господин?

– Да, болван!

Я начал терять терпение.

– Как же я ее пришлю, господин, – хозяин вжал голову в плечи, – если она мертвая?

– Мертвая, – подтвердил уборщик, высовываясь из-за дверной занавески. – Верьте моему слову…

Хозяин часто-часто закивал:

– Это вам к святому какому-нибудь, господин, или к провидице. Говорят, есть такие, в кого духи мертвецов вселяются. Она вселится, согреет воды, намылит вас, помоет…

– Намылит? За кого ты меня принимаешь?

– А что, господин? И ничего особенного! Одному живую банщицу подавай, другому мертвую. Изысканный вкус, тонкие манеры…

– Когда она умерла?

Я ждал ответа «на днях» или чего-нибудь в этом роде. Вместо этого брови хозяина поползли на лоб:

– Да уж больше года. Вот я и удивился, что вы ее спрашиваете…

Больше года. «Третий случай, – свистит флейтой голос архивариуса Фудо. – Третий, если считать с прошлой осени…» Смерть банщицы. Заброшенное жилище. Покойник в доме. Фуккацу на почве ревности. «Мы были в ярости. Никогда в жизни я не испытывал подобной ярости.» Могильные цветы у крыльца. «Одному живую банщицу подавай, другому мертвую…»

Мурашки по спине. Кажется, я начинаю к ним привыкать.

После ужасных событий позапрошлой весны, когда в деревне под названием Фукугахама я лицом к лицу столкнулся с отвратительным чудом – дозволенной насильственной смертью; когда закон будды Амиды на моих глазах уступил место иному, неведомому мне закону; когда я видел, как отнимают жизнь, и отнимал ее сам, не рискуя отправиться в ад, уступив свое тело убитому; когда я сражался стальным мечом, будто воин кровавого прошлого…

Самонадеянный глупец, я думал, что все повидал, все испытал. Чем меня теперь можно обескуражить? Сойди на землю будда Амида, я и глазом не моргну. Какое-то время после битвы при Фукугахаме я пребывал в сладкой уверенности, что сёгун вызовет меня в столицу. Приблизит, даст чин, облагодетельствует. «Рэйден-сан, – сказал великий господин Ода Кацунага, стоя над телами убитых, – мне интересно ваше мнение.» Сёгуну интересно мое мнение? Вне сомнений, это начало восхождения на вершину славы!

Время шло. Я ждал. Ждали мои отец и мать, знакомые и сослуживцы. Посыльного из столицы, отправленного по душу Торюмона Рэйдена, ждала, наверное, вся Акаяма, за исключением двух человек: старшего дознавателя Сэки Осаму и настоятеля Иссэна. Сперва я удивлялся такой их недальновидности, но вскоре удивление закончилось, и ожидание закончилось, верней, превратилось в болезненную зудящую занозу. Не выдержав, я отправился за ответами к настоятелю – обратиться к начальству я не рискнул, зная всю меру доброжелательности господина Сэки.

Почему, спросил я старого монаха. Почему? Сёгун забыл обо мне? Я недостоин высочайшей милости? Я чем-то провинился? По какой причине мои заслуги не оценены в должной мере?!

«Вы ни в чем не виноваты, Рэйден-сан, – с грустной улыбкой ответил святой Иссэн. – Ваши заслуги велики, вы достойны возвышения. Не думаю, что о вас забыли. О вас помнят, именно поэтому вы останетесь в Акаяме. Не ждите приглашения в столицу, его не будет.»

Но почему, возопил я. Что за напасть?!

«Вы имели несчастье видеть сёгуна в минуты его слабости. Видели его бегущим, видели осажденным. Слышали требования, выдвинутые дерзкими мятежниками покорителю варваров. Были свидетелем покушения на священную особу. Этого не прощают, Рэйден-сан. Если даже сам сёгун по молодости не придал этому значения, если он и намеревался послать за вами…»

Я внимал, затаив дыхание.

«Новый первый министр, господин Танидзаки, очень умен. Добавлю, что он еще и очень предусмотрителен. Ваше присутствие при дворе будет все время напоминать сёгуну о минутах слабости, помянутых мной. А главное, вы будете напоминать князьям и военачальникам, что сёгун – тоже человек. Одно покушение провалилось? Другое может увенчаться успехом. Третье, пятое, какое-нибудь. Фуккацу? О, желающие изыщут способ! Такое напоминание – уже вина, даже если вы не произнесете ни слова. В итоге первому министру придется убрать вас подальше любым доступным ему способом – например, обвинить в государственном преступлении и велеть вам покончить с собой. Вас также могут сослать на остров Девяти Смертей, с глаз долой. Первый министр благоволит к вам…»

Благоволит? Ход мыслей старика был мне недоступен.

«Конечно же, благоволит. Оставив вас в Акаяме, отвратив сёгуна от идеи вызвать вас ко двору, господин Танидзаки спасает вас от злой участи. Я бы на вашем месте молился за благополучие и долголетие первого министра. Я уверен, что все высказанные мной соображения господин Танидзаки не стал излагать сёгуну. Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен. Сообразив, чему вы были свидетелем, сёгун из вашего покровителя легко бы стал вашим заклятым врагом. А у вас нет ни сил, ни возможностей, ни, извините, хитрости, чтобы биться с такими врагами…»

Это был отменный урок. С тех пор раз в месяц я возносил мольбы богам о благополучии и долголетии первого министра. А еще я радовался, что не полез спрашивать Сэки Осаму о гонцах из столицы. То, что монах высказал мне со всей возможной деликатностью, господин Сэки высказал бы совсем иначе, не щадя моей гордости и точно обозначив уровень умственных способностей дознавателя Рэйдена.

Гонца из столицы, если тот вдруг все-таки объявится, я теперь ждал со страхом, осознавая груз последствий. Гонец не явился, страх исчез. Я даже решил, что разучился бояться, став наконец истинным самураем. И вот страх вернулся.

«Как же я ее пришлю, господин, если она мертвая?»

В Фукугахаме я покинул Чистую Землю, вступив на территорию иного закона, древнего и вечно голодного. И вот сейчас я, кажется, вновь сделал шаг на территорию, чьи законы – тайна, опасность, ужас.

– Отчего умерла банщица Юко? Болезнь? Несчастный случай?

Хозяин наклонился ко мне, словно доверяя некий секрет:

– Покончила с собой, господин.

– По какой причине?

– Позор, господин. Не могла вынести.

– Рассказывай, – велел я.

Глава третья

Журавлиный Клин