Повести о карме

Нельзя было. Никак не привыкну. Третий день как вернулся обратно, в бабушкину комнату, а все чудится: я маленький, сопливый, а она тут спит, рядом. Дышит, ворочается. Кашляет. Мы с ней, а родители вместе.

«Прочь! Не прикасайся!»

Это что, мне теперь все время будет мерещиться?

За день я намаялся: чинил забор, чистил колодец, подреза̀л сухие ветви сливы. Прибил новые доски в стенках отхожего места – старые подгнили. Сбегал в продуктовую лавку, где нам давали в долг, притащил оттуда корзину овощей. Долговязый Тору, хозяин лавки, даже расщедрился на кувшинчик дешевого саке для отца. Сказал, подарок. В честь чего, спросил я. А он ухмыляется: «В честь благополучного разрешения дела!» Дело, значит. Все уже знают, чешут языки. Ну и ладно, нам стыдиться нечего.

У нас оправдательная грамота. С красной печатью, вот.

«Убийца! Мой муж убийца!»

Спать хотелось, сил нет. Но едва я закрывал глаза, как в уши лезли вопли матери – и я подскакивал как угорелый. Руки тряслись, правда. Лежу, смотрю в потолок, вслушиваюсь: тишина. Зажмурюсь, расслаблюсь: кричит. И ведь знаю, что она не кричит, а вовсе спит…

Никакой отец не убийца. В смысле, не убитый. Что я, своего родного отца с чужим человеком перепутаю? И соседи признали, и сослуживцы, и господин Сэки. У господина Сэки глаз наметанный! Тут все ясней ясного. А то, что мать ошиблась, так это от смятения чувств. Намучилась она, пока бабушка хворала…

А если не ошиблась?

Я так и сел. Нет, отец – отец, спору нет. И все же, что если мама не ошиблась? Что если она устроила это нарочно?!

Негодяй! Бесчестный мерзавец!

Я хлестнул себя по щеке. Хлестнул по другой. Где твоя сыновняя почтительность?! Обвинить мать, которая тебя, подлеца, родила, в том, что она ложно обвинила отца…

Ложно. Обвинила.

Зачем?

Родители в последнее время часто ссорились. Уже и меня не стеснялись: кричали друг на друга. Отец даже руку на мать поднял, когда она сказала… Нет, не буду я повторять, что она ему сказала. Раньше он её никогда не бил, только грозился, что прибьёт, а тут не сдержался. Кто же сдержится, если тебе прямо в лицо, гадкими словами, про тебя и твою досточтимую родительницу…

Нет, не буду. Лучше язык откушу.

Ну, допустим, обвинила. Ложно. С какой целью? Обвинение-то не подтвердилось! А если бы подтвердилось? Если бы господин Сэки так и объявил во всеуслышанье:

– Торюмон Хидео! Вы вовсе и не Торюмон Хидео, а некто другой! Всякий честный человек на вашем месте обязан был сделать заявление о фуккацу, доброй волей явившись в службу Карпа-и-Дракона! Вы же пытались скрыть это самым подлым образом! Хотели занять место Хидео-сан, да? Украсть его службу и семью? Положить его жизнь себе за пазуху?! То, что Хидео-сан убил вас, никоим образом вас не оправдывает. Напротив, отягощает вашу вину, злодей вы бесчестный…

Я вытер лоб. Зябко, а я потею.

Это значит, никакой оправдательной грамоты. Это значит: арест, суд. Всем известно, чем у нас суды заканчиваются. Отца изгонят из Акаямы, лишат самурайского статуса. Если повезет, велят вспороть себе живот. Лучше мертвым, чем изгнанником. Откажется делать сэппуку – отправят на Остров Девяти Смертей, помирать от голода, холода и диких зверей. Казнить-то у нас давно не казнят. Какому палачу охота свое тело казненному отдавать? Карма не разбирает, по закону ты убил или в темном переулке! Этак никаких палачей не напасешься, и преступникам одна радость вместо наказания…

Говорят, в первые годы Чистой Земли судьи с ума сходили. Смотрят: палач злоумышленника к кресту приколотил, выждал, сколько положено, копьем пырнул – и стоит, хихикает. Три дня подряд хихикает, пока дух убитого новое тело обживает. Над законом хихикает! Ну, потом разобрались, приспособились.

«И вы готовы сделать официальное заявление?»

«Да!»

За тяжкие преступления карают всю семью. А за сокрытие фуккацу? Нет, семью не тронут, пощадят. Отец сгинет, мама останется при доме, имуществе. Как-никак, крыша над головой. Жалованье отцовское, конечно, платить перестанут. Отставные выплаты? Нет, отец не отслужил тридцати лет. Может, все-таки назначат? Хотя бы пятнадцать коку?! Десять?! Семья лишилась кормильца…

«Два года не всходила луна над ущельем в горах…»

Неужели мать собралась замуж? Во второй раз?! И что, кто-то есть на примете? Просто я не знаю, да? И отец не знает? Ссорились, она его обвиняла, попрекала бабушкой. Кричала, что это не жизнь, что лучше умереть…

Подставить отца. Сохранить дом и нажитое.

Взять второго мужа.

Да что же это?!

Где бы ты ни был,Мудрый всегда отыщетЛотос в пруду.

Этому стихотворению научил меня настоятель Иссэн. Я долго не понимал его смысл. Думал: если ты мудрец, во всем видишь чистую красоту. Настоятель улыбался, отмалчивался. Вот, теперь понял. Сам понял, без разъяснений.

Если ты болван, ты и под цветущей сакурой в дерьмо вступишь.

Зачем я только проснулся?!

3«Ухо и сердце»

Сбив, хлёст, перехват. Сбив, хлёст, перехват.

«Пьяная гейша расчесывает волосы».

Ноги, ноги! Для гейши главное – ноги. Скользим вправо, влево. Уклоняемcя, не стоим столбом! Так учит Ясухиро-сенсей. Плети – по кругам, ноги – по кругам. Движение – течение реки, оно не должно прекращаться. Стоячая река – болото, трясина…

Я споткнулся и едва не упал. Сенсей запрещал выравнивать или чрезмерно утаптывать площадки для занятий боевыми искусствами: в додзё[14] или дома, без разницы. Когда на тебя нападут, говорил он, ты что, потребуешь у врага сперва убрать гальку с берега и замостить грязь булыжником? Я тебя спрашиваю, колченогий!

Нет, сенсей, не потребую. Просто споткнусь и получу по шее.

Усердие – мать победы. Кто тут собирается в стражники? Ты, Гром-и-Молния? Ага, я. Тогда учись справляться со злоумышленниками. Ходи веселей, лотос в пруду! Не ленись! Двойка справа, двойка слева, перехлёст. Слева, справа, перехлёст. Вдогонку, навстречу, снова вдогонку…

«Монах спускается с гор».

Спускается, а не летит кубарем!

Когда я назвал себя бестолочью в сотый раз, плети снизошли, запели. Они летали вокруг меня, сливаясь в мерцающие призрачные круги. Я махал ими с наслаждением, словно веером в жару обмахивался. Босые стопы сами нащупывали каждую выбоину, каждый бугорок…

Ф-фух!

Опустив плети, я повёл затекшими плечами. Кажется, недурно. Вот только случись драка, никто не даст мне размяться, подготовиться и вспомнить все мудрые поучения Ясухиро-сенсея до единого. В бой ныряешь сразу, как со скалы в море. Прыгая, главное – не свернуть себе шею. Дерясь, главное – не убить кого-нибудь. В занятиях главное…

Думаю много. Ум в голове не помещается.

Оттого и дерусь скверно.

Про скалу и море – это как про лотос и пруд. В смысле, не я сочинил. Повторяю чужие слова. Ну и что? Настоятель Иссэн учит: «Если ты согласен с чужой мудростью – это твоя мудрость. А если не согласен – не всё ли тебе равно, кто это сказал?» А с сенсеем я полностью согласен.

Ха! Попробовал бы я с ним не согласиться!

Утро выдалось ясное, тёплое. Туман рассеялся ещё на рассвете. Лучи солнца – нежаркие, ласковые – гладили забор и крышу. Золотили листву деревьев, проникали в беседку, с любопытством ощупывали соломенное чучело, прятавшееся там от дождя.

Я вытащил чучело наружу. Насадил его на кол, что торчал из земли в дальнем углу площадки. Отошёл, прикинул расстояние. Длинной плетью надо доставать с запасом. Короткой, с передней руки – на пределе.

«Обезьяна срывает орех».

Щёлк! Щёлк!

Из чучела полетели клочья сухой соломы.

Щёлк – плечо. Клац – бедро. Хлоп! За «хлоп» я бы удостоился нагоняя от сенсея. Нагоняй – это взгляд. У мастера Ясухиро глаза – щелочки. Посмотрит, ничего не скажет, а ты уже от сраму сгорел. Пастух овец лучше пасет! Сейчас я сам себе сенсей. Считай, один взгляд получил. Щёлк! Клац! Бедро, плечо. Лицо, локоть…

Хлоп. Локоть!

Хлоп. Локоть, я сказал!

«Бог грома бьет в барабан»!

Удары рукоятью – моё больное место. Берешь плеть за «хвост», наматываешь два витка на ладонь. Лупишь рукоятью, как земледелец молотильным цепом. А я луплю, как прачка мокрым полотенцем.

Тресь!

Солома взлетела искрами серо-жёлтого фейерверка. У чучела отвалилась левая рука. Теперь придется делать новое чучело.

– Молодец.

Отец стоял под сакурой на безопасном расстоянии. Прищурился, склонил голову набок. Как он подошёл, я не услышал. Давно он там стоит?

– Силы много. С избытком.

Он вышел из-под дерева, протянул руку. Я отдал ему малую плеть. Отец взвесил её на ладони, взмахнул для пробы. Опустил, отвернулся. На щеках его заиграл легкий румянец. При всём моём к нему уважении, за отцом не водилось славы великого бойца. В детстве, случалось, он давал мне уроки, но с годами перестал: смущался.

– Упражняешься? Это хорошо.

– Вы слишком добры ко мне.

Склонившись в поклоне, я поблагодарил его за похвалу.

– Мне кажется, ты редко посещаешь додзё Ясухиро-сенсея. Почему?

Я промолчал. Отцу не хуже меня известно, почему.

– Тебе стыдно?

– Угу, – кивнул я.

– Мы не всегда можем заплатить за твои посещения?

Я внимательно изучал грязные пальцы своих босых ног.

– Сенсей когда-нибудь требовал с тебя плату? Напоминал о ней?

– Нет.

И мне стыдно вдвойне, хотел добавить я.

– Самое постыдное – не знать стыда. Стыдящийся – добродетелен. Так говорили предки. Может быть, он велел тебе не приходить, пока наша семья не вернет долг?

– Нет. Но…

– Говори.

– Отец, вы же сами всё знаете!

– Допустим, знаю. Но я хочу услышать это от тебя.

– Зачем?

– Самурай должен уметь сражаться. Но еще он должен уметь внятно выражать свои мысли. Тогда и сражаться придётся реже, уж поверь моему опыту.

Раньше отец был немногословен. Что толкнуло его ко мне? Развязало язык? Ну да, смерть матери, обвинение, а потом и болезнь жены. Мужчина в таком случае тянется к мужчине. На его месте я бы тоже потянулся к сыну.

Я вздохнул.

– Ваш досточтимый дед, мой прадед, Ивамото Йошинори, оправдывая свою славную фамилию[15], основал школу воинских искусств «Дзюнанна Йосеи»[16]. К сожалению, у него не было сыновей, только дочери…

Прадеда я не застал. Он умер до моего рождения. В детстве Ивамото Йошинори был для меня не живым человеком – и даже не легендой или примером для подражания. Он был упущенной возможностью. Ну что ему стоило поручить школу моему отцу? Нет сына-наследника? Подожди, пока дочь родит тебе внука! Глядишь, и мы сейчас жили бы побогаче, и я бы непременно выбился в мастера. Позже я вырос и понял, по какой причине Ивамото-сенсей поступил так, как поступил.

– Старшая из них, моя почтенная бабушка, как женщина, не могла унаследовать школу, даже если бы владела искусством своего отца. Впрочем, Ивамото-сан любил дочь и дал за ней хорошее приданое…

Отец кивнул. Он никогда не рассказывал мне о тех временах, но я знал от матери и О-Сузу, что в начале семейной жизни мои родители бедствовали куда больше нынешнего. Им даже жить было негде: отец ночевал в казармах, а мать – у замужней сестры. Она стеснялась оставаться у своих родителей, не желая быть им обузой, и не имела возможности переехать к родителям мужа из-за нестарого ещё свёкра. Про свёкров, живущих с молодыми невестками, сплетни росли без полива, как бурьян под забором. Если бы не помощь бабушки, сохранившей и приумножившей свое приданое… К тому времени, как отец получил повышение и ему разрешили оставить казармы, бабушка овдовела. Она говорила мне, что перебралась к нам, желая дожить век вместе с сыном и невесткой. На самом деле это мы перебрались к ней, в её дом – купить или построить собственное жилище наша семья не смогла бы.

– Уходя на покой, он передал школу своему лучшему ученику…

– Ты знаешь его имя?

– Ясухиро Сейичи, отец нынешнего главы школы Ясухиро Кэзуо. В семействе Ясухиро по сей день хорошо помнят, что сделал для них мой прадед. В школе на алтаре всегда жгут воскурения в память об Ивамото Йошинори. Сенсей относится к нашей семье с большим уважением и признательностью. И я считаю, что мне…

– Продолжай.

– Мне недостойно этим пользоваться!

Отец замолчал надолго. Я даже успел немного погордиться столь складным ответом.

– Хороший ответ, – отец слышал мои мысли. – Честный, правильный. Но у каждого листа бумаги есть две стороны. На них могут быть разные записи. Ты не желаешь унижать нашу семью? Память прадеда? Очень хорошо. Но не унижаешь ли ты своего сенсея?

– Я? Чем?!

– Ты избегаешь его додзё?

– Да!

– Потому что мы не можем заплатить?

– Да!!!

– Разве этим ты не оскорбляешь его?

– Оскорбляю? Я?!

Ударь меня отец, я был бы удивлен меньше.

– Ты выставляешь уважаемого Ясухиро, пусть и ненамеренно, корыстным человеком. Стяжателем, который учит ради денег, и только ради денег. А если он учит тебя ради памяти твоего прадеда? Не крадешь ли ты у него возможность почтить Ивамото Йошинори доступным ему способом? Отплатить наставнику обучением его правнука, угодившего в трудные обстоятельства? Ведь не всё в этом мире меряется деньгами, правда?

У меня отвисла челюсть. Такое никогда не приходило мне в голову!

– Вымой ноги, – велел отец. – Надень выходное кимоно. И не забудь простую одежду для занятий. Мы идём в додзё семьи Ясухиро. Да, ещё… Напиши мне иероглиф «хадзи».

– Где написать?

– В воздухе. Возьми плеть и напиши.

Я повиновался.

– Хадзи, – отец повторил мой жест. Взгляд его пронзал меня насквозь, – означает «стыд». Он состоит из двух частей: ухо и сердце. Знаешь, что такое стыд? Это когда ухо не слышит голос сердца.

Нет, подумал я. Стыд, мой досточтимый отец – это когда я, преданный сын и наследник, хочу рассказать тебе о гнусных подозрениях, касающихся твоей жены и моей матери. Хочу, должен и не могу. Язык не поворачивается. Вот это стыд, да. Сердце говорит, ухо слышит, разум требует.

А язык, изменник, заледенел.

Впервые я пожалел о своем совершеннолетии. С ребенка и спрос никакой.

4«Записки на облаках», сделанные в разное время монахом Иссэном из Вакаикуса

Люди привыкают ко всему, даже к жизни в раю.

Привыкли и мы. Приспособились.

Многое изменилось к лучшему. Я говорю не только о войнах. Например, сошло на нет убийство новорожденных. Его стыдливо называли «когаэси» – «возврат ребенка» – намекая, что дитя не просто убили сразу же после рождения. Дитя вернули в мир богов и духов, что, согласитесь, совсем иное, можно сказать, благородное дело. Так или иначе, младенцев, по большей части девочек, быстро перестали душить платком. Семьи, не желающие кормить лишний рот – или не имеющие такой возможности – столкнулись с куда худшей заботой. Отец или мать, придушив новорожденного, в течение трех дней превращались в слюнявых идиотов, ходивших под себя и громким плачем требовавших молока. Кормить их было дороже, чем младенцев, а прикончить обузу означало самому утратить разум.

«Возврат ребенка» приобрел новое значение.

Детей, от которых хотели избавиться любой ценой, теперь оставляли в лесах, оврагах и болотах, чтобы их там сожрали дикие звери. Такие поступки напоминали азартную игру с непредсказуемым исходом. Если ребенка съедал волк, для родителя, отнесшего дитя в чащу, все заканчивалось благополучно. Убийство засчитывалось волку, а на животных дар будды Амиды не распространялся. Но если младенец умирал не в волчьей пасти, а от ночных холодов и отсутствия пищи…

Тогда убийство засчитывалось человеку, бросившему дитя в глухом месте. И «возврат ребенка» происходил немедленно, сокрушая убийцу.

При этом голодная смерть преступника, сосланного пожизненно на Остров Девяти Смертей, не засчитывалась как убийство судье, вынесшему приговор – или стражникам, доставившим злоумышленника на остров. Попыток объяснить все эти кармические сплетения, установить точные внутренние связи и закономерности, было множество. И что же? Они терпели крах одна за другой. На любое правило сразу находилось исключение.

Как писал святой Гокэнку:

Вот, вспорол живот.Думал, что вспорол себе.Нет, ошибся я.

Нашлись и такие, кто захотел использовать дар Амиды в корыстных целях. История мести самурая Хатано Тадаоки – вероятно, первого случая кровной мести после нисхождения Чистой Земли – легла в основу популярной пьесы театра Но «Чудо на холмах Ямару». Позвольте ничтожному монаху напомнить вам эти блистательные строки:

Сцена 1

Хатано Тадаоки:О горе! О пламя адское!Давно готовился я к убийству.Заклятый враг мой, что же делать мне?Убью тебя – ты во мне воскреснешь,а я отправлюсь в преисподнюю,накрывшись плащом бесчестья.Жизнь тебе сохраню –до конца дней не избавлюсь от позора.Сколь же злосчастна моя судьба!

Хор:

Дрова, горящие в огне,не горят так жарко,как ненависть доблестного самурая!Что же делать ему?

Хатано Тадаоки:

(выходит на авансцену, раскрывает веер)

Рази, мой ум, быстрей меча!Сегодня я выпью смертельный яд.Осушив чашу утром,умру до полуночи,но днем я встречусь с моим врагом.

(закрывает веер, поднимает чашу. Танцует, пьет)

Ха-ха-ха! О торжество!

Сцена 2

Исэ Такаёси:Я Исэ Такаёси, враг господина Хатано!Сегодня мне судили богипасть от его меча.

(проходит на середину сцены, становится напротив Хатано)

Но как же дар будды Амиды?Убийца мой, знаешь ли ты?Долг мой – предупредить тебя!

Хатано Тадаоки:

Ха-ха-ха! О торжество!Всё знаю я, всё!Вот, я убью тебяи ты станешь мной.Но в теле моём кипит чёрный яди к ночи ты скончаешься в муках!В ужасных мучениях, да!Кансэй[17]!

(убивает Исэ, забирает его маску и превращается в убитого)

Исэ Такаёси:

Вот я воскрес в новом теле.Фуккацу!Но нет времени для ликования,ибо ждут меня страшные мукии скорая кончина!Но что это? Чу!

(обходит сцену, стуча в барабан)

Яд испарился, вытек со слюной и слезами.Я здоров и полон сил!О враг мой, доблестный Хатано!Ты хотел погубить меня,отравив себя самого,но велик будда Амида, велик и милосерден.

Хор:

Не обманешь прозорливого будду!Тот, кто жаждет воскресить врагав теле умирающего или калеки,либо прокаженного, обители страданий,или дряхлого старца с трясущейся головой,обманется,обманется,обманется в своих дурных ожиданиях.Исцелится убитый в теле убийцы,избегнет смерти и боли,преисполнится здоровьем и надеждой!Фуккацу!

Глава четвертая

Происшествие на почтовой станции

1«Будь осторожен!»

Я следовал за отцом: за правым его плечом, чуть отстав, согласно традиции защищать спину тому, кто старше. Приноровиться к отцовскому шагу оказалось не так-то просто. Давненько мы вместе никуда не ходили. За это время, оказывается, я вырос, привык шагать быстрее и шире. Стареет отец, горбится, семенит. Коленями мается, давно уже. Доведись на заставе за преступником гнаться – не догонит.

Нужно, чтобы рядом был кто-то помоложе, пошустрее.

Я хотел напомнить отцу, что он обещал похлопотать за меня перед господином Хасимото – и прикусил язык. Не на улице же разговор затевать? Дома надо было сообразить. Повернуть беседу от нашей унизительной бедности к жалованью, от жалованья – к тому, что два жалованья, как ни крути, больше, чем одно…

Бед на отца свалилось – как гора на муравья. Про меня и забыл, наверное.

Школа «Дзюнанна Йосеи» располагалась через три квартала от нашего, если идти на юго-восток, в сторону княжеского за̀мка на Красной горе. Как с безмолвной скалы в бурное море, мы нырнули в шумную толкотню Сенрёбу – улицы Тысячи Одеяний, с лихвой оправдывавшей своё название. Торговцы уже открыли двери лавок и ставни на окнах магазинчиков. Цветастые кимоно, платки, шляпы, пояса, накидки, выставленные на продажу – от них рябило в глазах. Оклики зазывал, вопли разносчиков чая. Шелест шёлка, шуршание хлопка. Дым над котлами с лапшой. Дым над сковородами с жареными креветками. Ругань продавца, чей товар запачкали жиром. Перестук и шарканье сандалий – деревянных гэта и соломенных дзори…

Жизнь тут кипела с раннего утра и до темноты.

Миновав ворота, отделявшие кварталы друг от друга – на ночь ворота запирались – мы срезали путь мимо жасминовых посадок. Их разбили изготовители ароматических притираний и купцы, торгующие чаем сорта санпинтя, смешанным на рюкюсский манер. Россыпями нетающего снега белые цветы лежали на гибких ветвях кустов. От плывущего запаха воздух сгустился, превратился в драгоценную благоухающую настойку. В ней с дремотным жужжанием плавали сотни довольных жизнью пчёл.

Мухи кружились дальше, наслаждаясь вонью сточных канав.

Потом был мост через канал, обсаженный плакучими ивами. Мы прижались к перилам, когда мимо нас на полном скаку пролетели пять конных самураев. Они торопились в за̀мок с важными сведениями, о чем недвусмысленно говорила их одежда, расшитая цветами жимолости – гербами княжеского клана.

– Будь осторожен, – предупредил отец, хотя в этом не было нужды. – Зазеваешься, стопчут.

За мостом начиналась площадь с досками для объявлений и официальных указов. Здесь собирались гадальщики, сказители, жонглёры и слепые певички годзэ, больше смахивавшие на шлюх, какими они и были. Но для песен и гаданий было ещё слишком рано. Лишь одинокий горбун-уборщик скрёб метлой пыльную брусчатку, да ветер, словно пёс, лениво трепал клочья старых объявлений.

– Не отставай, – велел отец.

Я не стал с ним спорить. Пусть считает, что мне трудно поспевать за ним.

Улица Трёх Изысканных Сосен была скучней скучного. Пыльная, кривая, с глинобитными заборами, покрытыми облупившейся побелкой. За ними прятались дома, крытые где черепицей, а где и соломой. Одна достопримечательность тут всё же имелась: в конце улицы размещался додзё семьи Ясухиро.

На взгорке росла троица сосен, давших название улице. Кривые и узловатые, они роняли на землю хвою, рыжую от жары.

Гостеприимно открытые ворота школы венчала красная крыша с загнутыми коньками. На отполированном и покрытом лаком столбе, вкопанном у ворот, резчик тщательно изобразил название школы. Глубокие борозды иероглифов сверкали золотом на утреннем солнце. Рядом, куря трубку, скучал привратник. Завидев нас с отцом, он вскочил на ноги и начал кланяться. Летом двери зала, обустроенного в глубине двора, не закрывались. Я видел, как внутри мелькают силуэты бьющихся самураев. Щёлканье и свист плетей, стук дерева о дерево, боевые кличи…

Сердце моё забилось чаще.

Прав ли отец? О чём он собирается говорить с сенсеем? А главное, как учитель воспримет его слова?! То, что дома показалось мне откровением, здесь выглядело иначе. Попытка сыграть на чувстве долга сенсея? Желание увильнуть от оплаты, завернутое в красивую обёртку?!

Мне захотелось сбежать, да поскорее.

2«Выкидыш благородного искусства боя»

– Рад приветствовать вас, уважаемый Хидео-сан!

Сенсей возник перед нами будто из-под земли. Всегда завидовал этому его таланту! Мне бы так научиться!

– Для меня большая честь принимать вас в стенах этой школы. Прошу вас, проходите…

Меня Ясухиро удостоил единственного короткого взгляда. Приветливости в нем было не больше, чем пользы в треснувшем чайнике.

– Приступай к занятиям, Рэйден.

Я поклонился:

– Да, сенсей.

Пока я, сбросив сандалии у входа, бежал в дальний угол переодеваться, за спиной у меня звучало:

– О, что вы! Это для меня великая честь засвидетельствовать вам своё почтение! Простите, что так долго не заходил к вам…

– К чему извинения, Хидео-сан! Не желаете ли чаю?

– Право, вы слишком любезны…

– Это меньшее, чем я могу услужить вам…

– Стоит ли утруждаться из-за меня, ничтожного?

– Я лично заварю вам чай. Нет, я попрошу моего помощника Кавабату. Он – настоящий мастер чайной церемонии, я ему искренне завидую.

– Я смущен…

– Я не приму отказа!

– Можно ли устоять перед вашим красноречием? Я с благодарностью принимаю ваше любезное предложение. Отдадим же должное божественному напитку…

– …и приятной беседе…

Ну да, обычный разговор при встрече гостя. Когда состарюсь, тоже буду так миндальничать.

К тому времени, как они покончили с любезностями и расселись на низком помосте, где Ясухиро летом принимал гостей, я успел отыскать свободный манекен и вдоволь избить его плетью. Сказать по правде, мне до смерти хотелось услышать, о чём отец станет говорить с сенсеем на самом деле. Но подслушивать – дело недостойное. Что я, ниндзя, в конце концов?! Кроме того, отсюда мне всё равно ничего не слышно.

Трудись, балбес! Нашел время отращивать ослиные уши!

Удары рукоятью я делать не рискнул. Занялся тем, что более-менее получалось. Хлёст слева, хлёст справа. Краткий-длинный, краткий-длинный. Лицо-запястье-бедро. «Обезьяна срывает орех». «Дракон бьёт хвостом». «Змея жалит исподтишка». Рви, бей, жаль! Не стой на месте! Деревянный болван тебе не ответит. Но когда дойдёт до дела, как бы самому не оказаться деревянным болваном…