Рассказы ночной стражи
- -
- 100%
- +
– Откуда вы знаете?
– Я расспросил своего отца. Он подтвердил, что во время обхода, когда был обнаружен первый труп, видел стихи на снегу.
– Рядом с трупом?
– Да.
– Вам известен текст?
– Да. Отец запомнил стихотворение.
Я процитировал трехстишие про белые слезы неба. Пока я говорил, я видел холодные причалы, груду тряпья и грязную сандалию из соломы. Не знаю, почему сандалия запомнилась мне так остро.
– Это писал один человек?
– Не уверен, Сэки-сан. Я недостаточно сведущ в поэзии, чтобы делать такие выводы. Если позволите, я покажу эти стихи настоятелю Иссэну.
– Хорошо, разрешаю. Почерк один и тот же?
– Нет возможности сравнить. Я побывал в местах, где совершились убийства. Снег смерзся, люди затоптали иероглифы. Не осталось ничего, что я бы смог прочесть.
Сэки Осаму плотнее завернулся в накидку. Хорошую накидку из плотной ткани, на ватной подкладке. Когда я стану старшим дознавателем, куплю себе такую. И шапку куплю, чтобы уши не мерзли.
– Вы полагаете, оба убийства совершил один человек?
– Да.
– Нам следует опасаться за жизнь наших слуг?
– Не думаю. Им достаточно носить маски, чтобы оставаться в безопасности. Похоже, убийца не склонен привлекать к себе лишнее внимание.
– Кандидаты в слуги?
– Их жизнь в опасности. Кто-то убивает безликих, а кандидаты ничем не отличаются от других каонай. Пусть не выходят в город после наступления темноты. Хочу добавить, что убийств могло быть больше, чем два.
– Поясните вашу мысль.
– Если бы не служебное рвение моего досточтимого отца, первый труп сожгли бы без доклада. Если бы не маска в мешке, мы бы ничего не узнали о втором трупе. Из этого я делаю вывод об убийствах, какие были совершены без огласки. Во всяком случае, я допускаю такую возможность.
– Каким образом погибли оба известных нам безликих?
– Свидетели говорят о ранениях, нанесенных лезвиями. Крестьянские орудия труда, такие, как серп, я исключаю. Крестьяне не складывают стихи. Значит, нож, топор, тесак.
– Меч.
– Что?!
– Меч, Рэйден-сан. Стальной меч. Вы слыхали о пробе меча?
– Нет, Сэки-сан.
Брови старшего дознавателя, седые не по годам, сошлись на переносице. В этом не было осуждения или раздражения, как нет их в снеге, налипшем на зонт. Что же здесь было? Беззлобная зависть пожилого мужчины, когда он глядит на юношу и завидует его святой наивности; зависть и сожаление о том, что время летит стрелой.
– Ну да, вы еще так молоды. Не смотрите на меня, как на святого, достигшего бессмертия, я тоже не застал те времена. Никто из ныне живущих не застал. Но я слышал от своего деда, что прежде, до того, как будда Амида осчастливил нас своим даром, самурай мог без причины зарубить крестьянина или бродягу. Просто так, чтобы опробовать на нем свой новый меч. Цудзигири, «смерть на перекрестке».
– Ваш почтенный дед пробовал свой меч таким образом?!
Мне было холодно. Стало жарко.
– Нет. Он тоже был слишком молод для этого. Но отец моего деда практиковал цудзигири, о чем не единожды рассказывал сыну. В нашей семье эта история передается из поколения в поколение. Вы спросите, уверен ли я в правдивости этой истории?
– Разве я осмелился бы?
– На семейном алтаре хранится меч прадеда. На хвостовике клинка стоит число «пять». Это количество людей, убитых прадедом во время «смертей на перекрестке». Дед говорил, что мечи пробовали и на трупах, привязанных к столбу. Но разрубленные трупы и убитые люди по-разному отображались на мечах.
– Каонай – не люди!
Старший дознаватель одарил меня кривой ухмылкой:
– Да, я тоже полагаю, что наш убийца не станет украшать свой меч числом зарубленных безликих. Это, конечно, если у него есть меч и он его действительно пробует, не рискуя нарваться на фуккацу. Вашу версию про топор или нож мы не станем отметать. Сказать по правде, она выглядит разумнее, чем моя.
– Разрешите проверить?
– Каким образом?!
Я рассказал, каким. Господин Сэки задумался.
– Ну что же, – наконец произнес он. – В вашей идее есть здравый смысл. Считайте, что я разрешил. Между нами, Рэйден-сан… Никто в управе не хочет заниматься делом убитых каонай. Я и сам не хочу, но вынужден. Да, я могу приказать. Тем не менее, я уведомляю вас: лучше откажитесь сразу, если вам омерзительна вся эта история. Саботажа я не потерплю. В случае вашего отказа к вам не будет применено никакого наказания.
Я шагнул ближе:
– Кто займется этим делом в случае моего отказа?
– Я, – ответил Сэки Осаму. – Лично я.
– В таком случае я продолжу следствие по этому делу. И приложу все усилия, чтобы раскрыть его в кратчайшие сроки.
Он долго молчал.
– Благодарю вас, Рэйден-сан, – сказал господин Сэки. – Возьмите зонтик, вам далеко идти.
– А как же вы?
– У меня есть второй, в управе. Я вернусь за ним.
Он шагнул от ворот к зданию управы. И тут я отважился на дерзость:
– Прошу прощения, Сэки-сан! Если позволите, я бы хотел спросить о каонай. Зачем нам, дознавателям, нужны безликие слуги? Уверен, это знание помогло бы мне при расследовании.
Зонтик в руке потяжелел. Еще не слыша ответа, я уже понимал, каким он будет.
– Нет, Рэйден-сан. В деле об убийствах безликих это знание вам не понадобится. Вы молоды, а это знание сильно отягощает жизнь дознавателя. Еще больше оно отягощает отношения дознавателя со слугой. Вы узнаете правду, но позже. И поверьте, что я поступаю так из самых добрых побуждений.
И он добавил, прежде чем уйти:
– Существует большая вероятность того, что это знание вам не понадобится вообще никогда. Многие дознаватели так живут, Рэйден-сан. Имейте в виду: пока бога не тронешь, он не проклянет.
Я смотрел ему вслед. Хмурился, кусал губы. Взмахивал зонтиком. Наверное, сейчас я был очень похож на господина Сэки в начале нашего разговора.
Красные столбы ворот. Золоченый герб.
Карп и дракон.
Стражники не спешили выходить из тени.
4. «Записки на облаках», сделанные в разное время монахом Иссэном из Вакаикуса
Пьеса «Битва при Сэкигахаре» с успехом исполняется многими труппами Кабуки. Но только труппа под руководством уважаемого Тинкэна Гокути отважилась исполнить эту пьесу так, как написал ее я, недостойный инок – от начала до конца, включая финал. Остальные исполнители финал опускали, закрывая занавес на ликующей сцене битвы.
Я понимаю их. Когда возбуждение зрителей достигает предела, публику мало интересуют сомнения и двусмысленности. Поэтому я дважды и трижды благодарен уважаемому Тинкэну за его отвагу и преданность.
Позвольте развлечь вас финалом, опуская всю прочую пьесу. Недобрые чувства – позор для монаха, но пусть это будет моя маленькая месть всем тем, кто развлекал вас пьесой без финала.
Дух Кэннё:Я – дух инока Кэннё,чей жалкий прах развеян над морем.Рад был я спать в неведении,рад забыться в покое,оставить колесо рождений.Что же тревожит меня?Что возвращает в суетный мир?!Дух меча:Я – дух твоего меча,твоего верного меча,выкованного умельцем Мурамасойв стиле хира-дзукури,длиной в один сяку, один сун и еще два бу[7].Я бы вспорол твой живот,Сочтя это за великую честь,да будда Амида помешал.Я покоюсь на алтаре Вакаикусарядом с твоей поминальной табличкой,ложной табличкой с детским именем.Я призвал тебя в мир живых,чтобы ты знал,чтобы ты видел,чтобы ты содрогнулся от величия битвы.Дух Кэннё:О, мой меч!Мой верный спутник,темная сторона моей души!Что за битва грядет,если духи следят за ней?Дух меча:При Сэкигахаре,жалкой деревне в горной долине,сошлись войска Токугавы Иэясу,чья доблесть пугает небеса,и молодого сёгуна Оды Нобукацу,наследника грозного Оды Нобунаги,чей дух мне не удалось разбудить,так крепко он спит,умаявшись от битв и сражений,от смерти и воскресения, и снова смерти.Дух Кэннё (хлопает в ладоши):Я вижу!О, я вижу!Вот знамена красные и черные,стяги с гербами полководцев,вот холмы и речные берега.Дождь хлещет по самураям,пар идет от доспехов.Воины уподобились дождю,хлещут друг друга плетьми,кнутами и нагайками,Колотят друг друга палками,руками и ногами.Никто не хочет убить врага,отделить его голову от тела.Фуккацу!Славься, будда Амида!Должно быть, это последняя битва в истории.Дух меча:Должно быть, так.И я скорблю по былым временам,вспоминаю вкус крови.Твоя кровь была последней,какую я испробовал.Дух Кэннё:Да, я порезался, мой славный меч,порезался о твой клинок.Но скажи мне, кто победит,кто одержит верх в этой битве,сражении при Сэкигахаре?Дух меча:Ха! Кто бы спрашивал?Я – дух твоего меча,твоего верного меча,выкованного умельцем Мурамасой.Все мечи Мурамасы таили злость,таили лютый гнев,несли проклятье роду Токугавы!Моим братом порезался князь Иэясу,мятежный князь, восставший на сёгуна,один раз порезался и второй.Моим братом был убит дед Иэясу,моим братом отсекли голову сыну Иэясу,мой брат тяжко ранил отца Иэясу,жаль, что не убил.В ответ князь Токугава объявил охоту,облаву на «тысячу братьев»,детей кузнеца Мурамасы.Собирал нас по всей провинции,ломал, щербил, терзал ржавчиной,обломки швырял в воду,зарывал в землю,топтал ногами.Проклятье роду Токугавы!Искал он меня, да не знал,где я прячусь.Я разбудил тебя, последний мой господин,воззвал к твоему духу,чтобы вместе с тобой насладиться,вкусить позор Токугавы Иэясу.Гляди!Увидим его поражение,сокрушенные его колени,сломанные его локти,преклоненную его голову.На сцену вбегает воин Миямото Мусаси.
Миямото Мусаси:Я – самурай из деревни Миямото,бился я за сёгуна против мятежника,махал деревянными мечами,ломал руки и ноги врагов.Победа!Великая победа!Делает круг по сцене, удаляется.
Дух Кэннё:Каждый проклят по-своему,у каждого свои страдания.Я порезался тобой, мой верный меч,пролил кровь перед буддой Амидой.Не было мне покоя при жизни,нет и после смерти.Зачем ты разбудил меня, о меч?Зачем призвал?Что за радость смотреть на битву,что за радость знать победителя,знать побежденного?И впрямь демон живет в тебе,о меч, буйный мой меч!Дух меча:Спи, господин!Спи, святой бодисаттва!Не призову я тебя больше.Засну и я,буду спать долго, вечно,пока не умрет демон, обитатель клинка,пока не кончится память.Глава третья. Два меча и двое отшельников
1. «У меня нет лица»
– Никуда ночью не выходи, понял?
– Да, господин. А по нужде?
– Я имею в виду, не выходи со двора. И вообще, если выходишь в город, всегда надевай служебную маску. Утром, днем, вечером: все равно.
– Я всегда надеваю ее, когда сопровождаю вас.
– Надевай, даже если не сопровождаешь. Никаких тряпок, только маска.
– Да, господин.
Когда я вошел в сарай, служивший Мигеру жилищем, он кинулся за тряпкой и стал торопливо обматывать голову, скрывая лицо – вернее, то, что заменяло ему лицо. Маска лежала дальше, тряпка первой подвернулась Мигеру под руку. Сказать по правде, он опоздал – краем глаза я успел увидеть серую массу, лишь отдаленно имевшую сходство с чертами обычного человека, и удивился собственному равнодушию.
Привык, что ли? Мигеру редко открывал лицо при мне, это были случайности или оплошности, но я-то знал, что скрывает маска или тряпка. Похоже, этого мне хватило для привычки.
– Слышал про убийства таких, как ты?
– Они не такие, как я, господин.
– Вот как? Ты лучше?
– Нет.
– Так чем же они отличаются от тебя?
– Они беспомощны. Даже тот, который защищался маской. Мне жаль их, господин. Но если мне суждено погибнуть во второй раз, я умру иначе.
– Во второй раз ты умрешь просто так. Я имею в виду, без фуккацу. Ты об этом?
– Нет.
Поди пойми, о чем он.
«В деле об убийствах безликих, – сказал господин Сэки, когда я спросил его о наших слугах, – это знание вам не понадобится. Вы молоды, а это знание сильно отягощает жизнь дознавателя. Еще больше оно отягощает отношения дознавателя со слугой.»
Днем я отправил посыльного к старосте трупожогов. Приказал докладывать мне – или в управу, если меня не найдут – обо всех случаях обнаружения убитых каонай. Даже если на трупах не будет видимых повреждений – все равно докладывать. Тела не жечь до особого распоряжения. За попытку утаить найденное тело безликого или его имущество – строго накажу.
Посыльный вернулся, доложил, что староста все понял.
– Что ты делал? Чинил одежду?
– Чинил клюку, господин.
– Ты возишься с ней, как с родной дочерью.
– Она неудобная, господин.
– Сделай удобную.
– Удобные мне запрещено носить. Каонай нельзя иметь оружие. А эта… Сколько ее ни чини, она не станет такой, к каким я привык.
– Так зачем ты возишься?
– Если мне суждено погибнуть во второй раз, я умру иначе. Я уже говорил вам, господин.
В сарае было темно, тесно и холодно. У нас везде тесно, везде холодно – и почти везде темно – но в сарае это ощущалось с особенной остротой. Земляной пол затвердел, смерзся. Казалось, он дышал: от этого дыхания у меня ныли икры, а пальцы ног поджимались сами собой. Осенью я подарил Мигеру пару старых циновок, но с наступлением холодов безликий перестал спать на полу и соорудил себе дощатую лежанку: низенькую, до колена, и узкую как лавка. Лежанку он застилал обеими циновками, рядом ставил жаровню, где жег щепу и угольный сор, и заворачивался в стеганый халат, предназначенный для сна в холодные сезоны – драный, выцветший, но еще теплый. Поверх халата Мигеру укрывался накидкой из соломы. Дверь он оставлял приоткрытой: да, снаружи задувал ветер, но в сарае не было окон. От дыма, курившегося над жаровней, в тесной, как гроб, пристройке легко угореть, это я понимаю. Рассчитывать, что дым уйдет в щели между досками стен, Мигеру боялся и правильно делал.
Одежду, которую он не носил, мой слуга заворачивал в платок и клал в углу на груду хлама, снесенного в сарай мной и отцом. Впрочем, сколько той одежды? Все, что я ему дал, Мигеру с наступлением зимы надевал на себя. Тело его не боялось холодов, я видел, что слуга не дрожит, даже когда меня самого бил озноб. Но разум – или дух, не знаю – привык к жизни в более жарком климате. Разум криком кричал, что мерзнет, и хватит, спор закончен.
– Сними тряпку, – велел я.
– Надеть маску, господин?
– Нет. Просто сними тряпку.
Мигеру подчинился. Сарай освещал крохотный фонарь, света он давал мало, но я видел все, что хотел увидеть. Серая кожа в морщинах. Носовые щели. Третья щель: рот. Глаза тусклые, узкие сверх меры, без ресниц и бровей. Да, я привык. Ни желания прогнать, ни желания ударить. Но я приказал Мигеру снять тряпку не для этого.
– Никуда ночью не выходи, понял?
– Вы уже говорили, господин.
– Это неважно. Отвечай!
– Да, господин. А по нужде?
Он дословно повторил свой первый ответ. Скрытая насмешка? Неважно. Повторил он, повторю я.
– Не выходи со двора. Если выходишь в город, всегда надевай служебную маску.
– Я всегда надеваю ее, когда сопровождаю вас.
– Надевай, даже если не сопровождаешь.
– Да, господин.
– Никаких тряпок, только маска.
– Да, господин. Можно вопрос?
– Спрашивай.
– Зачем вы приказываете то, что уже приказали? Зачем вы выслушиваете мои ответы, которые вам уже известны? Это какая-то шутка?
Ага, не один я усмотрел в происходящем насмешку.
– Нет, это не шутка. Я хотел понять, смогу ли я прочесть что-нибудь на том, что служит тебе лицом. Раздражение, подчинение, недоумение. Какое-нибудь чувство, понял? У всех людей чувства отражаются на лицах, знаешь?
– У меня нет лица.
– Это правда.
– Вы сумели что-нибудь прочесть, господин?
– Да.
– Что?
– Ты изумлен моим поступком. Ты хотел уязвить меня, но передумал. А сейчас ты снова изумлен.
– Да, господин. Зачем вам это надо?
– Не знаю. Думаю, если я сумею распознать чувства на лице каонай, то распознавать их на лицах обычных людей мне станет гораздо проще. В дальнейшем, когда мы наедине, можешь не скрывать лицо. Но только если мы наедине!
– У меня нет лица. Ни у кого из каонай нет лица.
– Не лови меня на слове. Все, я пошел.
– Спать, господин?
– Нет, у меня встреча.
– В такое позднее время? Я иду с вами.
– Ты останешься дома. Это личная встреча, она не касается службы.
– Я…
– Молчи! Ложись спать.
– По городу бродит убийца, господин.
– Он убивает только безликих. Из нас двоих рискуешь ты, не я. Я в безопасности и не нуждаюсь в няньке.
– И все-таки…
– Ты безликий или безмозглый? Кому я велел сидеть дома по ночам?! Дважды, а?! Оба раза ты сказал, что подчиняешься, и что? Ты лгал мне?! Спать, кому сказано!
– Да, господин. Я ложусь спать.
Я вышел из сарая. Только Мигеру мне не хватало! Если мы с Ясухиро-младшим собираемся подглядывать за сенсеем, то лучше обойтись без свидетелей.
Хлопья снега падали мне на плечи.
– Эй, Мигеру!
Каонай был удивлен, что я вернулся, но виду не подал. И лица скрывать не стал. Молодец, запомнил.
– Что, господин?
– В каком доме ты жил раньше?
– Где придется, господин. Случалось, ночевал под открытым небом.
– Я имею в виду, до твоей смерти. В прошлой жизни, а? Это был хороший дом?
Тени от фонаря превратили его безликость в почти человеческое лицо.
– У меня было несколько домов, господин. В Мадриде, Севилье… Вилла на побережье близ Малаги. Я был богатым человеком, господин.
– Твои дома… Какие они, если сравнивать с нашим?
– Я не хочу обидеть вас, господин. Я вполне доволен этим жилищем.
– Обидеть?
– Боюсь, многие из вашей знати обиделись бы, начни я сравнивать их жилье с моим.
Вот ведь мерзавец! Раньше я бы ударил его плетью, а сейчас просто вышел. И больше не возвращался.
2. «Опаска – наше второе имя»
Гром и молния!
Уже возле дома семьи Ясухиро я запоздало сообразил: ворота между кварталами скоро закроют. Как мне возвращаться домой? Мальчишкой я, бывало, тайком перебирался через стены, разделявшие кварталы. Пару раз это случалось, когда я заигрывался с приятелями до темноты, но чаще я просто искал себе приключений на задницу. Кто ищет, тот найдет: однажды я по ошибке спрыгнул в чужой двор со злющей собакой, которую никто не удосужился привязать. Еле ноги унес! Штаны, кстати, унес лишь частично, за что дома получил по первое число. После этого я прекратил опасное озорство, но уяснил: да, из квартала в квартал можно перейти, минуя ворота. Кое-где даже через стены и заборы лазить не нужно: есть укромные лазейки…
Когда я подкатился на этот счет к отцу, изъясняясь хитрыми окольными намеками – ну, так мне казалось по наивности да малолетству – отец, против обыкновения, не нахмурился, не прогнал меня, а снизошел до объяснений. Стены между кварталами, сказал он, сдерживают тайных любовников, припозднившихся гуляк и дебоширов. Стены приучают людей к порядку. Не засиживайтесь, значит, допоздна, не шляйтесь где ни попадя, а спешите домой до закрытия ворот.
– И всего-то? – протянул я с разочарованием. – Я-то думал, стены от воров и грабителей…
И от них тоже, согласился отец. Если ты молод и ловок, перелезть через стену – что дважды переобуться. Но не все грабители молоды, не все контрабандисты проворны. Попробуй-ка, заберись на стену с узлами награбленного или с мешком контрабандного товара!
Короче, стены – и от преступников тоже.
Мне, конечно, и сейчас через стену перелезть – пустяк. Но что годится для мальчишки с ураганом в голове, не пристало дознавателю, пусть даже и младшему. Придется воспользоваться своими полномочиями. Служебные гербы – вот они, на зимнем, подбитом ватой хаори[8]. И грамота у меня при себе. В конце концов, я по служебному делу иду!
Это я Мигеру сказал: личная встреча, не касается службы. И Цуиёши тоже так думает. А я знаю, как легко личное дело превращается в служебное. Спросите, как?
Вот-вот, как дважды переобуться.
Цуиёши ждет меня на углу, в тени корявой сосны-карлицы, укрытой снежной шапкой. Сюда не достает свет луны и масляного фонаря над входом в усадьбу. Должно быть, сын сенсея думает, что его совсем не видно, и зря: темная фигура отчетливо вырисовывается на фоне стены, покрытой свежей побелкой, и земли, укрытой снегом. Точь-в-точь мстительный дух самурая из театра теней! Я, может, боец так себе, но зрение у Торюмона Рэйдена как у ловчего сокола. Будь я на месте Цуиёши, и даже не я, а лазутчик-ниндзя – оделся бы в светлое, а лучше в белое.
– Добрый вечер, Цуиёши-сан.
– Добрый вечер. Идемте! Отец уже приступил…
«К чему?» – хочу спросить я. Нет, не спрашиваю, прикусываю язык. Сейчас сам все увижу.
В ворота мы не заходим. Цуиёши ведет меня в обход. Я стараюсь не производить лишнего шума, но снег предательски скрипит под моими соломенными дзори, подбитыми изнутри плотной тканью. Под ногами моего проводника снег скрипит еще громче, но сына сенсея это, похоже, совершенно не волнует. Навстречу выйдет бдительный слуга? Ну и что? Почему бы младшему господину не привести в дом гостя? Выпить чаю, поговорить о высоком – к примеру, об ударах в голову, требующих особой осторожности?
Вот и задняя калитка.
В саду петляет змея-дорожка с чешуйчатой галечной спиной. Здесь снег расчистили с особым тщанием. Мы идем к дому, темнеющему за деревьями. На полпути Цуиёши останавливается, оборачивается, прикладывает палец к губам.
Теперь не шуметь, понимаю я.
Лицо Ясухиро-младшего хмурое, глаза блестят, как у больного лихорадкой. Ну да, одно дело – пригласить к себе гостя, и совсем другое – привести в усадьбу чужого человека, чтобы подглядывать за отцом. Ужасный поступок для сына и наследника. Но другого выхода Цуиёши, похоже, не видит, выбирая меньшее из двух зол.
Крадучись мы пробираемся вглубь сада, прочь от дома. Петляем между старыми сливами и валунами, укрытыми снегом. Мой слух ловит странные звуки: притоптывание, глухое и неравномерное, тихий свист, хруст. Снова топают: раз, два. Звуки нам на руку. Мы стараемся двигаться как можно тише. Когда нам это не удается, я молю богов, чтобы свист и хруст – кто бы их ни производил! – заглушили нашу неосторожность.
Сейчас я жалею, что согласился на приглашение Цуиёши.
Цепляю макушкой ветку дерева. За шиворот сыплется колючая снежная пыль. По спине пробегает стадо знобких мурашек. Впереди – большущий куст; он кажется мне плоским, словно куст нарисован мазками черной туши на листе бумаги. Цуиёши становится на четвереньки, подбирается к кусту, выглядывает с превеликой осторожностью. Я следую его примеру. Ноги коченеют от холода, штаны мокры от подтаявшего снега. Добираюсь до куста – вблизи тот обретает объем – пристраиваюсь рядом с Цуиёши.
Площадка для упражнений втрое больше нашей. Она ярко освещена. Четыре масляных фонаря горят по углам, словно две пары глаз исполинских котов-оборотней. Еще луна, да.
По площадке движется человек. Стремительный рывок – и он замер, притопнув. Под ногами медленно оседает искрящееся облачко. Свет фонарей и луны сияет холодным пламенем на двух мечах: коротком и длинном.
На двух стальных мечах!
Высверк, словно полыхнула молния. Один, другой. Человек? Вихрь, яростный демон, Черный О́ни с огненными когтями. Клинки размазываются блестящими веерами, их уже не различить. Черный О́ни скользит с плавной стремительностью змеи. Вправо, влево, по кругам, вперед…
Знакомый свист. Звук, похожий на всхлип. На землю, под ноги демону, валится темный предмет, похожий на часть косо срезанного бревна. Ничего себе! Сенсей перерубил бревно одним ударом?! Обрубок катится по снегу, разворачивается. Да это не бревно! Это циновка, плотно скрученная в рулон. Четыре таких же рулона торчат, насаженные на бамбуковые шесты, вдоль края площадки.
Четыре целых. Два срубленных.
Стучит сердце. Наверное, меня слышно в Эдо. Пять-шесть ударов, и статуя, в которую превратился Черный О́ни, оживает. Скользит по бугристой площадке, как по гладкому полу додзё. Клинки вспыхивают, ловя огонь фонарей. Мне с трудом удается распознать «выбить пыль слева», «выбить пыль справа», «прихлопнуть муху на лбу», «сбросить котомку» и «насадить рыбу на вертел». То, что творит Ясухиро с мечами из острой стали, мало похоже на удары палкой или даже деревянным боккэном.
Выходит, так сражались в старину?
Пляшет Черный О́ни. Обмахивается призрачными веерами. Жарко демону в морозную ночь. Свист. Хруст. Всхлип. Третья циновка разваливается надвое.
Цуиёши трогает меня за плечо. На четвереньках мы пятимся от куста, укрывшего нас. Опаска – наше второе имя. Встаем под деревом, откуда площадка, считай, не видна.
Тихо идем прочь.
3. «В него словно злой дух вселился!»
– Ваш отец упражняется со стальными мечами?!
Я спрашивал об очевидном. Должно быть, Цуиёши счел меня глупым молокососом, но когда мы наконец выбрались за пределы усадьбы, молчать я уже не мог. Чтобы справиться с потрясением, мне требовалось время. А я давно заметил: пока язык мой мелет всякую чушь, разум успевает собраться с мыслями.