Сто страшных историй
- -
- 100%
- +
– Вы ж, прошу прощения, уйдете, господин дознаватель! Уйдете ведь, правда? А нам с ней жить еще! Рядом, то есть, жить. По соседству, бок о бок. Нам здесь жить, а мне и подавно! Она ж теперь еще лет тридцать протянет, а то и больше! Ее и раньше злить было, что тигру голову в пасть совать, а уж теперь-то… Съест ведь! Живьем съест и косточки обглодает!
Вспомнилось: «Что ни дайте, все съем! Вот бы и сейчас перекусить, а?» Да, эта сожрет без соли, еще и добавки попросит!
– Сочувствую, – сухо обронил я. – Это все?
– Так это… Фуккацу, господин!
– Я знаю про фуккацу. Или я чего-то не знаю?
– Разве так бывает, чтоб через месяц? Вам, конечно, лучше знать, но я подумал…
– Что значит – через месяц?!
– Ну, утонула-то она месяц назад. Котонэ, в смысле. Матушка его; Мэмору матушка, значит. А так все правильно: речка, ивы…
– Котонэ утонула месяц назад?
– Ну да! Мэмору ее на руках принес. Спасти, говорит, хотел, вытащить. Вытащил, да поздно. Мертвую уже. Плакал, убивался. Ну, похоронил, как полагается – и дальше зажил. Тофу носил, продавал. Только есть стал больше. Как ни увижу его, все время что-то жует. Еще заговариваться начал. А потом вы прихо́дите и в свидетели меня зовете. Это что же, через месяц – фуккацу? Нет, вам, конечно, виднее, может, так и бывает. Может, зря я это…
– Ты правильно сделал, что пришел и доложился. Я не скажу Котонэ, кто сообщил мне подробности ее смерти.
– Тысяча благодарностей, господин!
Уходить, однако, горшечник не спешил. Сопел, вздыхал, смотрел в пол. Ну конечно! Рассчитывает на награду. Перебьется, наглец. Секретарь Окада стеной встанет: «Пускать на ветер казенные средства?! Вам ворона в ухо каркнет, Рэйден-сан, вы и ей награду выпишете?!»
– Ты исполнил свой долг, Сэберо, пусть и с опозданием. Ждешь благодарности?
Он преданно заморгал, вытянул шею.
– Выношу тебе благодарность от имени службы Карпа-и-Дракона! Все, убирайся.
– Премного признателен, господин… Я это…
И уже из коридора:
– Я завсегда, если что… Все, все, уже ухожу!..
А ты не так прост, горшечник, думал я, выбираясь из-за стола и делая знак Широно следовать за мной. И гнев вредной старухи на себя не навлек, и сообщил что надо и кому надо. А что денег не получил – так и благодарность дознавателя хоть чего-то, да стоит. За сокрытие фуккацу положено наказание. Судя по тому, как горшечник отзывался о матери Мэмору, он надеялся теперь долго ее не увидеть. Чужими, значит, руками, в смысле, руками закона…
Горшечник был не прост, дело же, напротив, по-прежнему выглядело простым, но уже с другой стороны. Привет, неукротимый Иоши, кукла-талисман, привет, сестренка Каори! Утонувшая месяц назад старуха в теле сына, чужие интонации в голосе Мэмору, вероятно, двоедушца; мальчик кормит куклу-бабушку…
А я-то ей грамоту о фуккацу собрался выписывать!
Сердце в груди превратилось в карпа. Он с гулкой яростью бил хвостом, собираясь превратиться в дракона и извергнуть наружу жаркое пламя. Я выскочил под дождь, забыв раскрыть зонт. В первый миг мне показалось, что капли с шипением испаряются, едва коснувшись моей кожи.
Ну да, у меня богатое воображение.
Дождь остудил мой пыл; я опомнился, раскрыл зонт. Куда ты бежишь, глупец?! Обстоятельства берут тебя в осаду, ставят на укатанную дорогу, пинками в зад гонят по самому привычному пути. Гляди, дознаватель: все сходится! Воистину копия дела о кукле-талисмане! Тут и гадать нечего…
Гадать действительно нечего. Я не гадальщик, а дознаватель. Легкие дороги ведут в тупик, а то и куда похуже. Сбрасывать со счетов нельзя ничего, и тем не менее мой долг – не жонглировать прежними подвигами, а выяснять новые факты и обстоятельства, находить связи между ними. Устанавливать истину, какой бы она ни оказалась.
Вот, иду выяснять и устанавливать.
И уж я выясню!
2
«Я себе другую бабушку сделаю»
Асами была во дворе: как и вчера, хлопотала под навесом у коптильни. Завидев меня, бухнулась на колени, ткнулась лбом в землю.
– Встань. Ты выказала достаточно почтения.
Жена разносчика встала. Ссутулилась, глядя в землю. Грязь испятнала штаны на коленях, ладони, лоб. Отчистить ее Асами даже не пыталась. Уверен, когда-то эта женщина была красива. Она и сейчас еще не старая. Но поблекла, выцвела жухлой листвой под дождем. Утро Асами миновало слишком быстро[11]. В лице, во всей позе, во взгляде, в скованности движений прятался страх.
Прятался?! Криком кричал, похвалялся: я, я тут главный! Асами боялась мужа, боялась свекрови, живой или мертвой; боялась меня – и, кажется, боялась за сына. Вон он, пристроился в трех шагах от коптильни. Кормит свою ненаглядную бабушку.
– Твой муж дома?
– Простите, господин! – она снова упала на колени. – Ушел разносить товар.
– Когда он возвращается?
– Как распродастся, господин. Обычно в Час Лошади[12]. Приходит взять добавку и перекусить.
Сейчас середина Часа Змеи[13]. Дождь, народу на улицах мало. Хорошо, если Мэмору расторгуется к концу Часа Лошади. Погорячился я. Надо было спокойно ждать перерожденца в управе. Вчера я назначил ему явиться в начале Часа Обезьяны[14], чтобы без спешки подготовить грамоту о фуккацу. Но пришел горшечник, и вскрывшийся обман старухи вывел меня из себя, швырнул под дождь, на другой конец города…
Ждать Мэмору в его доме? Вернуться в управу?
Хороший дознаватель всегда найдет, чем заняться на пользу делу. Раз уж я здесь…
– Где похоронили мать Мэмору?
Дождевая вода с навеса стекала Асами на лоб. Одна капля попала женщине в глаз. Асами моргнула, отползла назад, Она хотела пригласить меня зайти в дом, под крышу, но не осмелилась. Ничего, зонт меня вполне устраивал. Широно встал в углу двора и по своему обыкновению замер. Я его уже различал без помех; наверное, привыкаю.
– На кладбище, господин.
– Понятно, что не в реке. На каком? Где?
– На Санъюри. Тут недалеко.
Почему кладбищам дают поэтические названия? Журавлиный Клин, к примеру. Или Санъюри – Три Лилии. Надо будет у настоятеля Иссэна спросить.
– Недалеко? Это хорошо. Покажешь мне ее могилу.
Она затряслась, как в приступе лихорадки:
– Господин, я…
– Тебе нужно присмотреть за коптильней?
– Да, господин! Простите, господин!
Оказывается, гнева мужа – или свекрови в его теле – она все-таки боится больше, чем меня. Недоглядит за тофу – гнев не заставит себя ждать.
– Это надолго?
– Нет, господин! Тофу почти готов.
– Я подожду. Ты помнишь, где похоронили Котонэ? Сможешь найти ее могилу?
– Да, господин!
И решилась с самоубийственной отвагой:
– Может быть, вам лучше подождать в доме? Я быстро!
В дом я входить не стал. Поднялся на веранду, сложил зонт. Асами заглянула под крышку, уверилась, что тофу прокоптился в меру – и принялась выкладывать плотные благоухающие брикеты цвета старого меда на широкую доску. Насколько я знаю, после копчения тофу требуется остыть. Если кладбище и правда рядом – успеем обернуться туда-обратно. А там, глядишь, и Мэмору объявится.
Краем глаза я уловил движение рядом. Маленький Арэта тоже перебрался на веранду – и устроился рядом со мной, деловито сжимая в одном кулачке огрызок лепешки, а в другом – давешнюю куклу.
Вот, кстати, и проверим.
– Ты дашь мне свою куклу, Арэта?
– Берите!
Мальчик с готовностью протянул мне деревяшку, завернутую в грубую ткань. На миг я растерялся: не ожидал, что он так легко отдаст свое сокровище. При ближайшем рассмотрении это оказался кусок древесного корня, лишь отдаленно напоминающий человечка. Там, где у куклы предполагалась голова, были неумело выковыряны три углубления: глаза и рот. Небось, сам Арэта и потрудился. Правый глаз получился больше левого. Во рту застряла сухая хлебная крошка.
Из одежды на куле была ветхая тряпочка.
Я покосился на мальчишку. Нет, он не следил за мной с нетерпением. Не ждал, приплясывая, когда же ему вернут вожделенную куклу. Каори вела себя иначе: «Вы принесли мою куклу?!»
И еще:
«Носилась с ней, под одежду прятала. Не тронь, не попроси – сразу в рев.»
– Ты сам ее сделал?
– Ага!
– Отлично получилось. Ты не против, если я заберу твою куклу? Я хочу показать ее одному мудрому человеку. Он такими вещами очень интересуется. Я потом верну, не сомневайся!
– Да берите насовсем! – беззаботно махнул рукой Арэта, явно кому-то подражая. – Она все равно не ест. Я себе другую бабушку сделаю. Лучше!
– Спасибо. А тебе разве не жалко?
– Жалко, – Арэта насупился, потер кулачком замурзанную щеку. – Бабушку жалко. Холодная, не ест…
– Бабушку – это понятно. А куклу?
– Чего ее жалеть? Я таких сколько угодно наделаю! Берите.
Неловко вышло. Надо бы подарить что-нибудь мальчику в ответ, жаль, ничего подходящего с собой нет. Я-то думал, он в куклу обеими руками вцепится, а он: «Берите насовсем…»
Уже понимая, что в деревяшке нет ничего особенного, что вся связь с делом о кукле-талисмане пошла прахом, я бережно спрятал куклу в рукав кимоно. Показывать ее святому Иссэну, как я поначалу собирался, не было никакого смысла. Но не менять же на ходу собственное решение? Вернуть подарок мальчику? Это было бы оскорбительно для него и унизительно для меня.
– …Господин! Я закончила. Идемте, я вас отведу.
И сыну:
– Сиди дома, Арэта, со двора никуда не выходи. Понял меня?
– Да, мама.
В углу двора ожил Широно, заставив Асами охнуть от неожиданности.
3
Не по закону!
Когда мы подошли к кладбищу, с лилиями стало все ясно.
Три Лилии? Тридцать три, триста тридцать три… В весеннюю слякотную теплынь на кладбище выпал снег. Белый траурный цвет был здесь более чем уместен. Мне казалось, что для лилий еще рановато, но тут они цвели вовсю. Густой сладковатый аромат с прячущимися в нем бальзамическими нотками мешался с запахами дождя и сырой земли. Эта смесь ударяла в голову не хуже крепкого саке.
Меня даже повело в сторону, к краю дорожки, и я с трудом выровнял шаг.
Дождь шелестел по моему зонту, шляпам Широно и Асами, листьям и цветам. В каждом случае шелест был разный, его оттенки складывались в мелодию покоя и умиротворения. Удивительное дело, но здесь, в обители скорби, уныние, нависшее над Акаямой, без боя уступало место иному настроению. Во владениях смерти – свои правила, отличные от правил мира живых.
Сейчас я был даже рад этому.
Раскрывшиеся венчики линий с желтоватыми сердцевинами, покрытые слезинками дождя, походили на высыпавших на сушу бледных морских звезд. Некстати вспомнилась хиганбана, чей запах вел жертв в сети мстительного духа, а в итоге к гибели. Хиганбана ведь тоже лилия, только паучья. Кладбищенский цветок. Но нет, багровых цветов с длинными «ресницами», зловещих и прекрасных, нигде видно не было.
Я тихо порадовался еще раз.
– Пришли, господин. Вот ее могила.
От входа мы успели отойти всего ничего – и сотни шагов не наберется. Сбрызнутые небесной влагой белые погребальные покровы остались позади, воздух почти очистился от тяжелого аромата. Обычная мокрая земля, сочная зелень травы.
Надгробия.
Здесь хоронили людей скромного достатка. Никакой роскоши, каменных оград, величественных надгробий. Плиты, невысокие столбики из камня или дерева с вырезанными на них отрывками из молитв и святых сутр. Таблички с посмертными именами. Кое-где – старые кладбищенские фонари. Из-под покрывавшего их мха проглядывал серый выщербленный камень.
Могила Котонэ выглядела свежей, что и неудивительно: всего месяц прошел. Холмик, плита. Столбик мне по колено. А что еще я ожидал увидеть?
Почему мне кажется, что чего-то не хватает?
– Когда она утонула?
Я в упор посмотрел на Асами. Женщина мгновенно потупилась. Хорошо хоть, на колени не упала.
– Месяц назад, – произнесла Асами едва слышно.
Слова горшечника подтверждались.
– Ее похоронили как положено?
– Да, господин.
– Священник? Молитвы? Похоронный обряд?
– Да, господин. Священник прочел молитвы, провел обряд. Мой муж плакал.
Я снова уставился на могилу – будто надеялся, что из-под земли прозвучит ответ: чего именно здесь не хватает? Духи способны говорить с живыми (способны, я знаю!), но тут нет никого, кто мог бы мне ответить. Под холмиком покоится безмолвный и бездушный прах, а дух Котонэ пребывает в теле ее сына.
Я огляделся по сторонам. Приметил в отдалении за деревьями небольшой храм, какие есть почти при каждом кладбище. Разглядел загнутые коньки крыши цвета мокрой глины, ступени, ведущие ко входу. Со стороны храма, пробиваясь сквозь ровный гул дождя, долетало журчание ручья.
Ну, храм, ну ручей. Чем мне это поможет?
Я в третий раз глянул на могилу. Постоял, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Не поймал.
– Я увидел все, что хотел. Возвращаемся.
Вертлявая мысль, едва я перестал ее ловить, сама явилась ко мне, когда мы вернулись к воротам кладбища.
Табличка с посмертным именем. Таблички на могиле не было. Точно, не было. Почему? Спросить у Асами? Без толку. Она не знает ответа, а если и знает, не скажет.
* * *– Мерзавец! Голову мне морочить вздумал?!
Ухватив тщедушного перерожденца за грудки, я с маху приложил его спиной об забор. В заборе что-то жалобно хрустнуло. Или это в спине? В спине – даже лучше.
– Когда тебя утопили?! Отвечай!
Разносчик поперхнулся: когда я на него набросился, он, как обычно, что-то жевал. Глаза Мэмору вылезли из орбит, лицо обрело цвет панциря вареного краба. Перерожденец отчаянно закашлялся – сотрясаясь всем телом, перхая горлом, отплевываясь. Я поспешил отстраниться – для общего блага. Если он меня заплюет, я ему, паршивцу, все кости переломаю!
Расторговался Мэмору раньше обычного: когда мы вернулись с кладбища, он был уже во дворе, проверял коптильню. Едва я увидел его, как у меня от голода живот свело и кишки узлами завязались. Сейчас бы кожаную подошву съел! Может, у этого прохвоста еще остался тофу?..
Теперь понятно, почему он так быстро управился. Если и с другими людьми рядом с Мэмору происходит то же самое – это настоящий дар будды для разносчика! Кто его ни увидит – бегом бежит, еду покупает! Полкорзины, не меньше. В три-четыре двора зашел, пару прохожих встретил – вот и с барышом.
Это ж какой талант полезный, а?!
Завидев входящую во двор жену, Мэмору вознамерился устроить ей выволочку: где это она бродит в отсутствие мужа?! Но в итоге без промедления огреб сам.
– …Нед-да…
– Что?
– Неда-кха…
– Отвечай!
– Неда-кха-кха… Недавно!
Мне отчаянно захотелось вмазать жалкому лжецу кулаком по физиономии. Так, чтобы нос хрустнул. Чтобы кровь… Так захотелось, что даже голод отступил. Не знаю, как я сдержался. Может быть, вовремя вспомнил: в этом тщедушном, но все-таки мужском теле – женщина.
Старуха. Мать.
Бить слабую женщину?
Мои глаза все сказали ему – ей! – ясней ясного.
– Месяц! Месяц назад!
– И это по-твоему недавно?!
– Простите, виновата! Месяц, как этот негодяй меня утопил!
– И месяц ты скрывал… скрывала фуккацу?!!
– Простите, умоляю! Старая я, глупая. Испугалась, растерялась. Думала сперва – обойдется. Ну, вроде как я – Мэмору, поганец этот. А потом не смогла. Уразумела: все одно себя выдам. Да и неправильно это! Не по закону. Верно я говорю? Не по закону, да! Вот я и пришла… Чтоб все по закону, чтобы грамота… А когда, как давно – забыла сказать. Старая я, дряхлая, память дырявая… Вы уж простите меня, дуру окаянную…
Забыла она, как же. О законе вспомнила, вот прямо сейчас! Вот про «все одно себя выдам» – это, похоже, правда.
– Тебе известно, что за сокрытие фуккацу положено наказание?
Молчит, в землю смотрит.
– Суровое наказание! Чтобы другим неповадно было.
Сгорбился, лицо прячет. На лице – страх, ужас. Не спрячешь, я все вижу.
Пожалуй, достаточно.
– Явишься завтра к Часу Лошади в управу Карпа-и-Дракона. Решу, что с тобой делать, какое присудить наказание. И попробуй только не явиться! Рассказать, что тогда будет?!
– Н-не надо! Простите!
– Смотри у меня!
– Смотрю! Простите! Я приду! В Час Лошади!
Уже на выходе из квартала, хлюпая деревяшками гэта по кривой и грязной улице, я вспомнил, что не спросил у перерожденца: почему на могиле нет таблички с посмертным именем. Мое упущение. Но не возвращаться же теперь?
Завтра явится в управу – спрошу.
Глава пятая
Остров для родной матери
1
Страх порождает черных демонов
Не иначе, вчерашнее утро получило сегодня новое рождение. Все повторялось в точности. Унылый мелкий дождь зарядил, едва я вышел за ворота. Возвращение за зонтом. Моя постыдная спешка. Невозмутимо вышагивающий позади Широно…
– К вам посетитель, Рэйден-сан, – уведомил секретарь, едва я переступил порог. – Ждет в общей приемной.
– Благодарю, Окада-сан.
Если ко мне снова заявился сосед-горшечник… Нет, не горшечник.
– Я велел тебя явиться в Час Лошади! А ты когда пришел?
– Умоляю сжалиться…
– Иди вон отсюда! Вернешься, когда назначено.
– Прошу, простите!
Кажется, Мэмору стоило немалого труда заставить себя опуститься передо мной на колени. С чего бы это? Какой-то разносчик… Ничего, справился. Опустился. Ткнулся лбом в пол.
– Не гоните, прошу! Я пришел с заявлением. Она ушла!
– Кто ушел? Кто пришел?
– Я пришел! А она ушла!
– Она? Да кто же это?!
– Она… Он… Дух моей покойной матушки!
– Следуй за мной.
Надеюсь, я ничем не выдал волнения, пока шел по коридору, даже не проверяя, следует ли за мной Мэмору. Без спешки расположился за столом в своем кабинете. Выдержал паузу, не глядя на разносчика и лишь краем глаза следя за устраивающимся в углу Широно. Все, слуга готов записывать. Потянуть время? Помучить Мэмору ожиданием? Это бывает полезно – проверял не раз. Вон, разносчик уже весь извертелся на циновке для посетителей.
Ладно, достаточно.
– Приступим. Назови себя.
– Мэмору я! Мэмору с Малого спуска! Разносчик тофу!
– Позавчера ты приходил с заявлением о фуккацу. Утверждал, что ты – Котонэ, мать Мэмору в его теле.
– Не было фуккацу! Не было! Она вас обманула!
– Не нужно так кричать.
– Простите…
– Допустим, ты действительно Мэмору…
– Мэмору я! Кого хотите, спросите…
– Не сметь перебивать дознавателя!
– Простите, виноват…
Интонации? Тембр? Вроде, мужские – с поправкой на общую тщедушность Мэмору. Старушечьи шепотки, смешки? Нет, ничего такого. Хочется ли мне есть? Хочется, но не слишком.
– Допустим, ты действительно Мэмору. Допустим, ты говоришь правду, и позавчера твоими устами говорил дух твоей покойной матери…
– Моими – чем? Ох, простите, молчу, молчу…
– Допустим, все так и есть. А теперь объясни мне, Мэмору с Малого спуска: каким образом дух твоей матери оказался в твоем теле, если фуккацу не было?
– Он… она… Ее дух… Он это… овладел мной! Я ничего не мог сделать! Ничего сказать! Она за меня ела, ходила, говорила… Это не я вас обманывал – про фуккацу! Это все она! Моя матушка. Хотела подлецом меня выставить, убийцей!
Я покосился на Широно. Его кисть так и летала над листом бумаги.
– Допустим. Почему же дух матери вселился в тебя? Почему хотел очернить?
Мэмору засопел, опустил взгляд.
– Не ладили мы с матушкой. Ругались часто. Вот, видно, и затаила на меня зло. Явилась после смерти и это… Вселилась. Чтобы жизнь мне портить! Знаете, как страшно было?!
– Не сомневаюсь. А теперь она где?
– Ушла! Как есть ушла! Нет ее больше! Испугалась!
– Испугалась? Чего?
– Вас!
– Меня?
Я чуть умом не тронулся.
– Вас! Как услышала вчера, что обман ей с рук не сойдет, так и оставила меня в покое! Тысяча благодарностей! Избавили вы меня от нее, зловредины…
– Дух твоей матери устрашился наказания за сокрытие фуккацу?
– Как есть устрашился! Вы бы, небось, меня в ссылку на север, в голодные края отправили? За обман, да? Или на Остров Девяти Смертей, где все с голоду пухнут? Вот она и испугалась! Помирать в моем теле второй раз? Нет уж, дураков нет! Сбежала, мерзавка, ищи-свищи! И фуккацу никакого не было. Я матушку не убивал – она сама утонула! Я ее спасти хотел, да не успел…
Дознаватель Рэйден, гроза мстительных духов? Отлично звучит, спору нет! А я-то прикидывал по дороге в управу, какое назначить старухе наказание за сокрытие фуккацу. Учитывая, с одной стороны, добровольную явку, а с другой – попытку обмана. Штраф? Общественные работы сроком от полугода до года, если штраф не сможет выплатить? Порку плетьми? Если порку, то прилюдную или нет?
Но уж всяко не ссылку, тем более на Остров Девяти Смертей. Только откуда Мэмору и его матери об этом знать? Я в свое время тоже не знал. Правду говорят: страх порождает черных демонов[15]!
– Значит, дух ушел?
– Ушел!
– Теперь мне придется провести повторное дознание, чтобы удостовериться: ты – это действительно ты, Мэмору с Малого спуска.
– Воля ваша, только это я и есть.
– Вот и выясним, так ли это.
– А когда выяснять-то будете? Прямо сейчас? А у вас поесть чего-нибудь не найдется? А то с утра ни крошки во рту… Она все жрала, а мне как не в себя. Морила меня, соки пила…
– Тут тебе не харчевня!
– Ну, может…
– Пошел отсюда! Когда надо, тогда и выясню!
– А все-таки…
– Чтоб духу твоего здесь…
Разносчика как ветром сдуло. Может, я и правда гроза духов? Нет, не стоит себе льстить. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, постепенно замедляя дыхание. Живот отпускало с неохотой.
Отпустило.
– За мной, – приказал я Широно, вставая.
2
Это началось сразу?
Если горшечник не идет к дознавателю, дознаватель сам идет к горшечнику. Идет? Бегом бежит! Нетерпение и азарт гнали меня вперед не хуже шайки грабителей, преследующих запоздалого прохожего. К ним присоединилась злость – нахлестывала плетью по спине, добавляла прыти.
Длинноногий Широно едва не отстал.
Дождь прекратился, но едва закончились мощеные улицы, под ногами принялось хлюпать да чавкать. Пришлось замедлить шаг: сандалии скользили в грязи, того и гляди, в лужу шлепнешься. И как только Широно в своих чудовищных гэта ухитряется не падать, даже не оскальзываться? Прикажу, пусть и меня научит…
Горшечник никуда не денется, уговаривал я себя. Допрошу его чуть позже – какая разница? Но сердце плевать хотело на доводы рассудка. В итоге мне с немалым трудом удалось их примирить на срединном пути: буду спешить, но не сломя голову.
До Малого спуска я добрался быстро: еще Час Лошади не пробил. Заставил себя остановиться у поворота, перевести дух. Негоже дознавателю заявляться к свидетелю, храпя как загнанная лошадь!
Ну вот, порядок. Можно…
Я едва успел увернуться от нагруженной горшками тележки-двуколки, неожиданно возникшей из-за угла. Впору было решить, что некий злоумышленник нарочно подкарауливал здесь Торюмона Рэйдена, чтоб опрокинуть в грязь!
Тележку резво толкали два работника, коренастых и кудлатых, похожих друг на друга как близнецы. Близнецы и есть. Даже одеты одинаково: серые куртки, штаны цвета окружающей грязи. Не так заметно, когда запачкаешься.
– Простите, господин, простите! Тысяча извинений! Они не нарочно, господин! Просто болваны! Прут не глядя… Вот я вас, косоруких! Да кланяйтесь же, дурачье! Просите прощения!
Позади работников приплясывал, заламывая руки, хозяин тележки – судя по одежде, торговец средней руки. Близнецы, запоздало вняв словам хозяина, тоже принялись кланяться и бубнить извинения. Оставленная без присмотра тележка, не успев ткнуться ручками в землю, попыталась скатиться назад, под уклон, но далеко не укатилась: левое колесо наехало на ногу одному близнецу, правая ручка чувствительно въехала под дых другому.
Оба дружно заорали.
Хозяин всплеснул руками, разрываясь между двумя необходимостями: обругать бестолковых работников и продолжить извиняться перед господином. С трудом сдержав смех, я махнул ему рукой – извинения приняты, катитесь своей дорогой! – и, обогнув злополучную тележку, направился к дому горшечника, до которого было рукой подать.
Судя по содержимому тележки, тщательно переложенному соломой, Сэберо только что заключил неплохую сделку, продав едва ли не половину товара, который я видел у него во дворе.
– Доброго дня, господин! Ваш приход – большая честь!
Я нашел горшечника на заднем дворе, возле печи для обжига, из которой Сэберо выгребал скопившуюся золу. Завидев меня, он мигом вскочил, отряхнулся, окутавшись, словно демон из ада, облаком невесомого пепла.
– Добрый день, Сэберо. Помнишь, что ты говорил в управе?