Вертоград старчества. Оптинский патерик на фоне истории обители
- -
- 100%
- +
В обители нашлись иноки, которые не только не понимали старчества, но считали его даже «ересью» и писали жалобы и в Калугу, и в Петербург, отчего отец Моисей имел много неприятностей. «Таким образом, – пишет отец Ювеналий, – старчество было насаждено в Оптиной пустыни. Политое слезами духовно мудрого настоятеля и его благих помощников, возделанное их сердечными воздыханиями, скорбями и молитвами, оно возросло и укрепилось, а потом принесло и добрый плод – благоустройство обители…Хотя ближайшими насадителями старчества и были отец Леонид и отец Макарий, но на долю отца Моисея выпадает при этом великая заслуга. На нем сбылись слова Священного Писания: Даст ти Господь по сердцу твоему и весь совет твой исполнит (Пс. 19, 5). Он сердечно, молитвенно желал ввести духовное руководство для братии и Сердцеведец внял уготованию сердца его (ср.: Пс. 9, 38), послал ему отцов Леонида и Макария, как некогда послал авве Сериду в Палестине Варсануфия Великого и Иоанна Пророка»66.
О начале старчества в Оптиной пустыни мы поведем рассказ в следующих главах, а пока прибавим еще несколько штрихов к портрету настоятеля-старца, черпая их из того же жизнеописания отца Моисея, составленного отцом Ювеналием, не только хорошо знавшим его, но и относившимся к нему с величайшим уважением и любовью. «Мы, братия, – писал он, – смотрели на него с любовию и благоговейным страхом, но едва ли не во всех нас преобладал страх, хотя отец архимандрит Моисей и не был грозен в речах и действиях, – напротив, в них всегда проглядывала любовь и духовное понимание нужд и немощей человеческих, но и строгость к самому себе. Он не любил повелевать и выказывать свою власть, но всегда и везде был сам начальником и не упускал власти из своих рук. В многолюдной обители с тремя почти стами братии и рабочих, при огромном хозяйстве, множестве самых различных послушаний, постоянных постройках, большом съезде посетителей и стечении народа не было заметно в отце Моисее ни суетливости, ни тревоги…Все управлялось одною волею, подчинялось одному человеку, а человек этот только ходил везде и смотрел, говорил мало и часто как будто не замечал того, что было перед глазами. Дело в том, что отец архимандрит Моисей как сам все исполнял по совести, так и братий направлял к тому, чтобы всякий из них делал свое дело без стеснения, по совести. Никому не дозволял он уклониться в своеволие, но, с другой стороны, всякому благоразумно представлял достаточную свободу…Отец архимандрит, отдавая приказания, не любил входить в мелочи и тем связывать подчиненных»67.
«Случалось, – пишет отец Ювеналий, – что некоторые из немощных братий, особенно в первое время настоятельства отца Моисея, питая к нему за что-либо неудовольствие, увлекались до того, что поносили его разными укоризнами и делали это в присутствии его, притворяясь, что его не замечают. В подобных случаях отец Моисей все выслушивал, улыбаясь, с веселым видом и с какою-то радостию принимал неприятные слова как драгоценный подарок и после ни словом, ни делом не воздавал за такое неразумие. А приходя в келию, молился пред образом Спасителя, о Котором всегда говорил: “Вот мое прибежище!”.
Во все время его настоятельства никто от него не пострадал, никому он не повредил. <…> У него все были хороши, и самые немощные – в надежде их исправления. <…>
Случалось, что между братиями возникало какое-либо неудовольствие и тот или другой приходил жаловаться к настоятелю. Внимательно выслушав жалобу, отец Моисей давал недовольному высказаться, прерывая изредка замечаниями в таком роде: “Как же он это мог сказать! Поди ты, одобрить этого нельзя”,– а в заключение, когда пришедший думал, что с виновного последует взыскание, отец Моисей обыкновенно говаривал: “Да, уж нужно кончить дело по-монашески. Пойди, как-нибудь там объяснись с ним”. То есть тот, кто приносил жалобу, должен был делать первый шаг к примирению или просить прощения у другого… <…>
Из наставлений, которые отец Моисей давал брату своему отцу Антонию еще в 1823 году, когда сам был только начальником скита и монастырским духовником, видно, как он был велик в этом отношении. “Немощи душевные, – говорил он отцу Антонию, исповедавшему ему свою скорбь на одного брата, – должно носить благодушно, без огорчения. Ибо если кто болен телом, то не только на него не огорчаемся, но еще и служим тому всяким образом; то таким образом надо и в душевных недугах поступать”. <…>
В последние годы жизни, когда кто-нибудь с огорчением говорил ему о каких-либо беспорядках или бесчиниях, отец архимандрит кратко отвечал: “Да уж сам-то я хуже всех”,– и говорил это с таким искренним смирением, что разговор о немощах братских невольно прекращался. <…>
В обители работал печник, часто плутовавший и нехорошо исполнявший свое дело. По просьбе эконома отец архимандрит решился его рассчитать и отпустить навсегда; но печник усердно просил прощения и обещал исправиться. Отец архимандрит простил его и снова нанял. Эконом, узнав об этом, приходит к отцу Моисею и говорит: “Батюшка! Вы опять того печника наняли; ведь он плут, как и Вам хорошо известно”,– “Да ведь он бедный человек, я видел, что на нем и рубашки-то нет, а только кафтан; надобно же ему помочь, притом же он обещает исправиться”.– “Когда же он исправится, батюшка, он известный негодяй”,– “Как, человек хочет исправиться, а ты говоришь, что он негодяй! Сам ты негодяй, ступай!” Так эконом и ушел»68.
«…Игумен Никодим (настоятель Мещовского монастыря, – Сост.), как сам после рассказывал, пошел в небольшой садик, бывший при келии отца архимандрита Моисея, и видит крестьянского мальчика, сидящего на дорожке. “Ты что здесь делаешь?” – спросил он его. “Кротов ловлю”,– “Что же ты, и жалованье получаешь?” – “Получаю”. Прохожу дальше, другой мальчик сидит около яблони. “А ты что делаешь?” – “Ворон отпугиваю, чтобы яблоков не портили”,– “И жалованье получаешь?” – “Как же, получаю”,– “Вот пустяки-то, – подумал отец Никодим, – на что архимандрит деньги тратит”. Входит он с этой мыслью в келии отца архимандрита и говорит ему: “Ходил я, батюшка, у вас по саду да, признаться, и подивился, сколько там мальчиков у вас, и все на жалованье. Один кротов ловит…” – “Да! – прервал его старец, – какой это вредный зверек, у лучших растений подкапывает иногда корни, они и сохнут, я уж нанял мальчика их ловить”,– “А другой мальчик, как я видел, ворон пугает”,– “Да! Вот и эта птица, как она вредна, самое лучшее яблоко испортит, да, испортит. Должен я был нанять мальчика, чтобы их отгонять. Да и ребята-то бедные, сироты”. Игумен замолчал, уразумев, что дело не столько в кротах и в воронах, сколько в бедности мальчиков-сирот»69.
«Всю жизнь отца архимандрита можно выразить такими словами: “Он жил сокровенно в Боге”. Как ни высоко это слово, для него оно было и делом. Во все: в попечениях об устройстве и содержании обители, в управлении братством и нравственной его поддержке, во всех своих благонамеренных предприятиях, – во всем возлагался он на Господа с полною верою и упованием; все, случавшееся с ним, принимал, как от Господа: скорбное – как посланное для пользы душевной, утешительное – как знак Отеческого милостивого промышления. “От Него, Создателя, – говорил он, – бытие наше; Им живем и движемся, и от Него всякое благо и всякий дар”.
Приобретя великую веру, безгневие, кротость и другие добродетели, которые по учению святых отцов способствуют молитве и воскриляют ее, отец архимандрит был великим любителем и делателем и сей царицы добродетелей: пребывал всегда в молитвенном соединении с Господом, ради Которого и нес описанные нами и оставшиеся от нас сокрытыми многие труды благочестия. Стоя в храме и внимательно слушая Божественную службу, нередко так углублялся в молитву, что не замечал, когда кто из братии подходил к нему и кланялся, испрашивая его благословения или прощения… <…> Отец игумен Антоний однажды так выразился об отце архимандрите Моисее: “Все, что поют и читают в церкви, он там слышит”,– указывая рукою на глубину сердца»70.
В одной из откровенных бесед с близким человеком отец Моисей признался, что если сам служит, то готовится к этому с великим трепетом. «Когда я готовлюсь служить, – говорил он, – меня всегда озабочивает помысл: все нам Бог посылает; мир не оставляет нас приношениями; но есть, может быть, человек, которого я оскорбил неумышленно, отказал ему в чем-нибудь, лишил его, может быть, крова, не дал ему дневного пропитания, и он держит гнев на меня. А я не знаю его и не примирился с ним. Поэтому, когда я приступаю к служению, первый поклон пред престолом я всегда кладу за таких и молю моего Господа: укажи мне его, чтобы я имел возможность примириться с ним и седмерицею воздать за все, чего я лишил его»71.
Таков был этот человек – истинный монах, старец-настоятель, при котором и во многом благодаря которому зародилось и процвело в Оптиной пустыни то знаменитое старчество, которым она известна в истории Церкви.
Глава 7
О русском старчестве
Старчество на Руси не могло входить в жизнь без труда. Это происходило с преодолением тяжких искушений. Не будем здесь говорить о его древних истоках, лежащих в Египте, Палестине и на Святой горе Афон, скажем только, что отцы православной монашеской древности, великие аскеты и мудрецы, стяжавшие благодать Святаго Духа, оставили после себя писания, где, исходя из личного аскетического опыта, поучают читающего, указывают пути примирения с Богом, достижения вечного спасения. Русское старчество черпало из этих писаний живую воду истинно православного учения, которое помогало им достигать духовной высоты и возможности наставлять на истинный путь других. Кроме того, в монашестве нельзя достигнуть никаких положительных духовных результатов без послушания, действиями по своей воле, а не по благословению наставника, духовного отца, старца.
Митрополит Трифон (Туркестанов; 1861–1934)72 в своей работе о старчестве, написанной в 1895 году, рассматривает это явление всесторонне и дает его ясную и сжатую картину. Старчество основано Самим Богом. Он был Сам наставником первых людей. Когда они были в полном послушании у Него, то благоденствовали. После же грехопадения человек утратил эту прямую связь и стал нуждаться в посреднике. «В Новом Завете, – пишет митрополит Трифон, – домостроительством Боговоплощения средостение между людьми и Богом разорено Великим Ходатаем и Посредником Господом нашим Иисусом Христом, и непосредственное научение Богом стало вновь для всех возможным. Ибо в крещении нам дарована совершенная Божия благодать к исполнению всех заповедей, но разбойник (грех) и после этого имеет возможность входить в душу и делать что хочет, ибо природа наша удобоприемлема и для добра и для зла. <…> Человек стоит среди двух путей, то есть праведности и греха, и на какой хочет, вступает и идет по нему, ибо в крещении ветхий наш человек, влекущий нас от Бога на сторону диавола, плоти и мира, поражен смертельно, но не так, чтобы он – этот человек – не имел силы прожить еще несколько мгновений в предсмертных содроганиях, чтобы нельзя было подкрепить, восстановить и изменить его в себе сродными ему пособиями, лечением, пищею, то есть служением плоти, миру и диаволу, чтобы, ожив в нас, он не мог ослабить и даже убить в нас нового чистого человека, порожденного в нас крещением»73.
«Духовное действие Божией благодати в душе совершается с великим долготерпением, премудростию и таинственным смотрением ума… <…> Но как ныне, с одной стороны, наше с детства отклонение от доброго и уклонение к худому, с другой – обольщение и непримиримая вражда против нас лютого велиара научают нас, отвратившись от спасительных и благотворных заповедей, носиться по душепагубным стремнинам и, что всего плачевнее, возбуждают нас против самих себя и мудрствовать, и действовать до того, что, по слову Божию, несть разумеваяй или взыскали Бога (Пс. 13, 2), и мы все, уклонившись от правого пути, стали неключимы, плотяны и безблагодатны: то крайнюю имеем нужду во взаимном друг друга направлении к добру и содействии в том. Таково основание старчества в Новом Завете»74.
«Из указанного общего основания старчества естественно вытекают и следующие, от него зависимые: невозможность достигнуть без него требуемого от нас христианского совершенства, ограниченность человека и важное значение примера в нашей жизни. Каждое из них тесно связано с падением, ибо или непосредственно от него возникло, или, по крайней мере, им в значительной степени усилилось…
Первое, то есть невозможность достигнуть христианского совершенства без руководителя, будет для нас ясно, если обратим внимание на то, что, с одной стороны, потребны великая рачительность и внимательность ума, чтобы человеку отличать чуждые помыслы, внушаемые сопротивною силою, ибо ум человеческий по причине неотлучного с нами и обольщающего нас зла ходит лукаво, а душу окружает целый лес помыслов, внушаемых сопротивною силою. С другой – князь лукавства, будучи некоею мысленною тьмою греха и смерти, каким-то сокровенным и жестоким ветром, обуревает и кружит весь на земле человеческий род непостоянными помыслами и мирскими пожеланиями, уловляя человеческие сердца, и тьмою неведения, ослепления и забвения наполняет всякую душу, не рожденную свыше и мыслию и умом не переселившуюся в иный век. Всего же чаще сатана как бы под видом добрых помыслов, что можно благоугодить сим Богу, делает свои внушения душе и вовлекает ее в предприятия тонкие и благовидные, и вовлекаемый не умеет различить и оттого впадает в сеть и погибель диавольскую. Поэтому приобретение души своей невозможно человеку, если не соделается чуждым всего, что в веке сем, и не посвятит себя исканию любви Христовой и если ум его не поставит себя вне всякого вещественного и земного развлечения, чтобы ему можно было всецело заняться достижением единой цели.
Но грехом зараженный плотяной человек неспособен к благодатным ощущениям, ибо хотя Дух Святый во всех вообще есть как всех объемлющий, и о всех промышляющий, и во всех приводящий в движение естественные семена добра, но проявление благодати, дарованной в крещении, открывается по мере ревности каждого быть верным вере. Неведение перстного ума, как мгла и мрак глубокий, покрывая очи душевные, соделывает душу потемненною и помраченною к уразумению Божественных и человеческих вещей, ибо если человек не достигнет великой меры духовного возраста, то не может различать помыслов, но бывает поруган демонами и впадает в обольщение, поверив им. Но, открывая очи свои покаянием, она [душа] все видит чисто, слышит внятно и разумеет разумно. Истинное же покаяние невозможно без смиренномудрия, питающегося послушанием, и удручения тела подвигами. Посему если мы действительно хотим самым делом достигнуть христианского совершенства, то должны ввериться тем учителям и руководителям, которые не суесловным рассуждением бредят о нем, но делом и опытом понимая, могут и нас научить, направить к нему и верно указать и путь к достижению его. Ибо, кто хочет совершенно узнать путь, но не идет с знающими его совершенно, тот никогда не достигнет града. Итак, без руководителя ум человеческий не может когда-либо ни взойти на небо, ни преуспеть или возрасти и сделаться совершенным, ни уметь верно различать добро от зла, и страстным отнюдь не должно верить своему сердцу, ибо кривое правило и прямое кривит. “Не безумно ли думать, – говорит преподобный Кассиан, – что не требует учителя труднейшая из всех наук – наука духовная, которая есть невидима, сокровенна и созерцаема одною чистотою сердца, незнание коей рождает не временный ущерб, но погибель души и вечную смерть”75.
Порядок и последовательность если в ином чем, то и в делах благочестия имеют место и должны быть вводимы с самого начала, поэтому молитва, без которой невозможно стяжать добрый и благоустроенный нрав, приобретаемый вообще трудом и подвигами, должна стоять на первом месте в ряду добродетелей»76.
«…Отец Леонид (Кавелин) в своем описании Козельской Введенской пустыни говорит: “Путь старческого окормления на все века христианства признан всеми великими пустынножителями, отцами и учителями Церкви самым надежным и удобнейшим из всех, какие были известны в Христовой Церкви. Старчество процветало в древних египетских и палестинских киновиях, впоследствии насаждено на Афоне, а с Востока перешло в Россию”77. Его же слова буквально повторяет и составитель жития Оптинского старца отца Льва – отец Климент (Зедергольм). В России старчество прочно держалось до XVIII столетия. Древние иноческие уставы, наставления отцов-подвижников, из которых некоторые причислены к лику святых, свидетельствуют об этом. Старческое руководство, как и в палестинских и египетских скитах, было двоякого рода: или настоятель, игумен был в то же время и старцем для братии, или же на нем лежала лишь хозяйственная часть, а духовное окормление было предоставлено другому иноку. <…>
Одним из первых настоятелей-старцев на заре монашества [на Руси] был преподобный Феодосий Печерский. О нем говорится, что он “следил с величайшею заботливостию и любовию за нравственным состоянием своих братий и не упускал ни одного случая преподать каждому приличное наставление. Когда он поучал, то говорил тихо, смиренно, с мольбою; когда обличал – слезы текли из глаз его”. <…>…Управление монастырем не было для преподобного Феодосия лишь делом хозяйственным, и на братию он не смотрел лишь как на более или менее исправных работников, с которыми поэтому можно справляться лишь одними внешними дисциплинарными мерами. Нет! Для него всякий сын обители был как бы родным его сыном, за душу которого он должен отдать отчет Богу»78.
Далее митрополит Трифон пишет о преподобном Сергии: «Его поистине считают обновителем монашества: он воспитал на началах строгого общежития множество иноков, из которых многие разошлись по всей России и основали новые обители, в которые внесли тот же самый дух подвижничества, в котором были сами воспитаны. Сам преподобный Сергий нередко поучал братию словом, но еще более примером собственной жизни. <…>
В XV веке в лице знаменитого Иосифа Волоколамского мы видим игумена-старца уже не одной братии, а и благочестивых мирян. Прежде всего он, разумеется, заботился о своих монахах, для которых был руководителем и примером во всем. Первым являлся в церковь, где часто пел и читал на клиросе и говорил поучения братии; первым выходил и на общие работы и участвовал в них наравне с другими, неусыпно следил за поведением иноков днем и ночью и обращал особенное внимание на их душевное состояние: вразумлял, утешал и подкреплял словом совета и силою своей молитвы»79.
Оба преподобных как духовные наставники приняли большое участие в воспитании русского народа, укрепляя Христову веру в простых людях, вельможах, воинах, князьях. Их влияние простиралось через учеников их, через примеры из их подвижнической жизни и на будущие времена.
А так как они прославлены во святых Божиих, то и по молитвам нашим к ним они предстательствовали за свой народ перед Божьим Престолом.
«Высшего расцвета старчество в России, – пишет митрополит Трифон, – достигло в конце XV и начале XVI столетия при преподобном Ниле Сорском. Он долго путешествовал по Востоку для изучения монашеской жизни, по возвращении в Россию основал на реке Соре обитель с доселе еще неизвестным в России скитским направлением, составлявшим как бы средину между жизнью монахов общежительных монастырей и жизнью одиноких отшельников. Устав своей обители он изложил в своем “Предании учеником своим о жительстве скитском”. <…>
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Все примечания, обозначенные цифровыми индексами, помещены в конце книги на с. 650–698. – Вып. ред.