Такие пироги

© Лазарев А.А., 2023

В электронной версии авторская верстка не сохранена (изменена), адаптирована к электронному формату.

Предисловие

(отрывок интервью с автором)

– Журналист: Это уже пятая ваша книга, но вторая – прозы. Поясните, почему именно так вы записываете прозаические тексты? Кто-то называет это ритмической прозой, кто-то белым стихом…

– Автор: Не знаю, «он сам пришёл» – такой способ… мне странны любые попытки определения жанра и тесны всяческие рамки – скучно и душно. Получается: «Ты туда не ходи, ты сюда ходи». У меня есть один критерий буквально для всего, абсолютно для всех проявлений жизнедеятельности «двуногих тварей» – достойно или недостойно, благородно или низко, честно или фальшиво. Что-то может получиться удачней, что-то – не очень, но стараюсь придерживаться этого критерия. И мне трудно судить себя, здесь мне сродни мысль замечательно душевного и незабвенного поэта Михаила Анищенко-Шелехметского:

«…как яблоня не знает вкуса собственных яблок, так же и я не знаю вкуса своих стихотворений». Стараюсь, чтобы даже в строке мысль и смысл не были куцы и, по возможности, не оскоплены. Рад, что могу пояснить. Пора. Давно пора!

Ибо некоторые знакомые и незнакомые, а то и признанные медийные литераторы начали повторять написание текстов схожим образом. Вот, благодаря вам, таки застолблю деляночку. Но, лучше поздно, чем…

Итак: почему я записываю прозу именно так?

Легче будет понять меня по приведённым примерам…

Например, открываю наугад Марка Твена, читаю: «Теперь Хотчкис прочно сел на мель; он так и замер с открытым ртом, не мог произнести ни слова; ни одна здравая мысль…», – ну и т. д.

Ну как же «красиво»:

«Теперь Хотчкис прочно сел на мель; он так и замер с от-»! Прям душа радуется.

Слово «здравая» в строку не умещается, переносится. Мне категорически не нравится такая разбивка.

Для меня лучше так:

«Теперь Хотчкис прочно сел на мель; он так и замер с открытым ртом и не мог произнести ни слова; ни одна здравая мысль…».

Ну ведь лучше же?

В цитируемых строках этой книги – около 60 знаков!

Редкий формат сдюжит это, сохранив читабельность буковок!

Обычно в строке около 50 знаков, если больше – трудно обойтись без «ломки» строки.

Или из Н. В.Гоголя:

«…Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась ещё в воздухе».

Ну, что это такое:

«…Был уже вечер, когда они своротили с большой до-»?! Это, как «Посторонним В».

Не лучше ли и не «съедобней»:

«… Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги.

Солнце только что село, и дневная теплота оставалась ещё в воздухе»?

А вот из И. С. Тургенева:

«Не успел он взглянуть раза два на слишком известное «заведение», как вдруг калитка отворилась и выбежала Василиса, с желтым платочком на голове ив…»

Но здесь, ко всему, Василиса-то выбежала с жёлтым платочком на голове, а не с желтым! Никакие объяснения не принимаю! Категорически. Ни один высокообразованный важный архар не должен отменять букву «ё»!

Пожалуйста, из Л. Н. Толстого:

«– Да, я рассуждал плохо. После всех моих разочарований, ошибок в жизни, когда я нынче приехал в деревню, я так себе сказал решительно, что любовь для меня кончена, что остаются… только обязанно-».

Попробуем так:

«– Да, я рассуждал плохо. После всех моих разочарований, ошибок в жизни, когда я нынче приехал в деревню, я так себе сказал решительно, что любовь для меня кончена, что остаются… только обязанности».

Но примите во внимание, что в приведённых примерах предлагаю разбивку строк наспех и навскидку.

Продолжу с примерами из Э. М.Ремарка:

«В шестьдесят лет гоняться за любовью – значит быть идиотом и пытаться честно выиграть там, где другие играют краплеными картами. А в хорошем борделе я обретаю душевный покой».

Считаю – лучше бы оформить так:

«В шестьдесят лет гоняться за любовью – значит быть идиотом и пытаться честно выиграть там, где другие играют краплеными картами.

А в хорошем борделе я обретаю душевный покой».

А закончу из Я. Гашека:

«… – вот ведь гидра! Совсем как Боушек из Либни. Восемнадцать раз за один вечер его выкидывали из пивной «Экснер», и каждый раз он возвращался – дескать, «забыл трубку». Он лез в окна, в двери, через кухню, через забор в трактир, через погреб к стойке, где отпускают пиво, и, наверно, спустился бы и по дымовой трубе, если б его не сняли с крыши пожарные. Такой был настойчивый, что мог бы стать министром или депутатом! Дали ему как следует!».

Или (про пребывание в сумасшедшем доме): «Такая свобода, которая и социалистам не снилась, каждый может говорить всё, что взбредёт ему в голову, словно в парламенте».

Не лучше ли столь истинные мысли преподать так: «… – вот ведь гидра! Совсем как Боушек из Либни. Восемнадцать раз за один вечер его выкидывали из пивной «Экснер», и каждый раз он возвращался – дескать, «забыл трубку». Он лез в окна, в двери, через кухню, через забор в трактир, через погреб к стойке, где отпускают пиво, и, наверно, спустился бы и по дымовой трубе, если б его не сняли с крыши пожарные. Такой был настойчивый, что мог бы стать министром или депутатом! Дали ему как следует!»

И:

«Такая свобода, которая и социалистам не снилась, каждый может говорить всё, что взбредёт ему в голову, словно в парламенте».

Надеюсь, пояснил.

К тому же, по применяемой мною разбивке строк, они организуют фразу, обязывают подбирать слова: например, более короткие в написании эпитеты, которые вдруг могут оказаться более точными. Также стараюсь, чтобы в большей части строки и ритм был не хаотичный. В идеале – во всей строке. Иногда получается, а если и не выдерживается, что зачастую невозможно, – то органично перебивается короткой вставкой-сбивкой, будто бы ровный ритм партии на ударной установке – брейком.

Ну-да, не всегда получается, иногда увлекаюсь и не отслеживаю, порой просто не получается, но… «хлавное нАчать», как говаривал позорно вляпавшийся в Историю!

Всё вышесказанное не претензии, не замечания… это лишь моё мнение. И только.

Вёрстка текста производится не авторами, увы, я же всегда настаивал и настаиваю на своей версии.

Книга сегодня, особенно сегодня, когда людей уводят в цифровую неволю, в соцсети, в иллюзорный бесперспективный мир, – не только источник информации и развлечения, но, как и прежде – должна быть великим помощником в формировании духовной личности, в сохранении и умножении человеческого в гоминидах.

Считаю, не должно быть мелочей в столь ответственном деле, как издание книги.

Она должна быть максимально удобной для чтения, восприятия, для сопереживания и непременно привлекательной для отваживаемых от чтения. Особенно сегодня.

– Журналист: Обложки всех ваших книг заманчивы. Расскажите, пожалуйста, о последней обложке?

– Автор: Все обложки выбирал, предлагал сам и въедливо «работал» с художниками.

Про «лицо» этой книги и пояснения не требуется!

На вопрос же о задней обложке… (поёт из Галича): «Нашей памятью в те края/ облака плывут, облака»… Хотя, и это не сложно.

– Журналист: Спасибо за беседу, и хочу пожелать счастливой судьбы вашей новой замечательной книге.

Что никогда…

Что никогда…

Вот расскажу-ка я вам, братцы, что никогда не приведётся вам ни изведать, ни вкусить…

Каждое лето с первого и по четвёртый класс проводил я у бабули – матери моей мамы – в деревне Новомихайловское, дальнего Подмосковья.

В отрочестве же – только в августе, ибо в июне-июле трудился в спортивных лагерях, повышая мастерство.

Обновлённый дом наш стоял на самом краю деревни, а в метрах пятнадцати в сторонку уже начинались поля, неоглядные поля с редкими вихрами «кустов».

Так у нас называли длинные и узкие рощицы, разделявшие поля, где бывалые грибники всегда набирали белых грибов изрядно.

В разные годы помню то поля пшеницы, то гороха, а то овса, ячменя или льна… даже конопля росла в те честные времена! И мак рос на огороде.

В палисаднике же, метрах в трёх от окон дома, прямо пред челом его, росли два дерева черёмухи.

Сегодня понимаю, что это были уникальные деревья: высоченные, более полутора детских охватов стволы с густой кроной, с плодами редкого волшебного вкуса.

Частенько я забирался на самый верх и лакомился ими.

Зачастую до почернения языка и… ну и не только.

Но здесь уже следует пояснить, что «дом» в те времена со-овсем не то, чем являются дома сегодня.

Тогда нашим родовым домом была изба, «просторная» деревенская изба, – пятистенок из длинных и толстенных брёвен.

Сегодня же закрываю глаза и мысленно с крыльца захожу в просторные сени, где была летняя кухня с большим обеденным столом, скамьями повдоль него, здоровенным сундуком под сухие продукты и крупы, массивная неподъёмная лавка, со стоявшими на ней тремя ведрами чистейшей и ледяной колодезной воды, да кровать под лёгким уютным красивым пологом для защиты от неугомонных звенящих и жужжащих.

Не упомню сегодня, как назывался прибор, на котором наши мамки и тётушки с бабулей готовили еду для всех: примус ли, керогаз, керосинка? – помню лишь, что всегда был нужен дома керосин.

И неизменный вопрос к кому-либо из старших ребят:

«Ты за керосином-то в лавку сходил?»

Из сеней за тяжёлой дверью были две жилые комнатки и крохотная кухня с монументальной русской печкой.

А русская печь – это же чудо. Чу-до!

Простое многовековое чудо, но непростая постройка, героиня многих народных сказок – печка-матушка.

Очаг в самом высоком значении этого слова!

Она обогревала избу и согревала ребят (некогда деток на лопатах отогревали в печах), приготовляла и кормила, освещала жилище; стирала, сушила и лечила, предсказывала погоду (дрова горят с треском – мороз, гудят-шумят – буран), а могла и заклинать мороз… да и просто – красавица.

А печная зола для стирки, для мазей, отваров?

Ну, чудо же!

У нас на верхней лежанке печи чего только не было: телогрейки, валенки, лоскутные красавцы-покрывала, но главная мальчишечья ценность – берданка!

Заберёшься втихаря ото всех и ну затвором клацать, выцеливать «врага» и уничтожать его.

А если попадались дядьям за этим занятиям – справедливо получали по ушам: нечего боёк сбивать холостыми щелчками.

На лето всё больше ребятни отправлялось к бабуле: семейства прибывали естественным образом и всё острее вставала потребность в дополнительных спальных местах.

Хотя для взрослых переночевать на матрасах, брошенных на пол – не проблема, но… уже и в космос человечество шагнуло, так что решили дядья пристроить терраску.

Долго ли, коротко ли, а терраска вышла знатная.

И поместились в ней три кровати, стол и этажерка.

Но! Для нас – вездесущих непосед – самым интересным и привлекательным было то, что находилось огороженным под пристройкой…

Мы – сорванцы – проделали лаз и проводили там уйму времени в этом временном штабе-землянке.

И вот при одном из наших копошений наткнулись на какие-то железяки и стали докапываться дальше.

Находки наши были множественны и «бахаты»: ржавое огромное коромысло рычажных весов возрастом более века с авторским клеймом, штык, «бочонок для патронов», части пулемётной ленты и множество разнокалиберных патронов россыпью, нагрудная фашистская бляха, пряжка с «Gott mit uns», пробитая каска и уйма всяких завлекательных мелочей.

Естественно, взрослые прознали о наших находках и решительно конфисковали штык и патроны (хватило бы наших умов бросить их в костёр!).

Дядья аккуратно обезвреживали их, отделяя пули.

Мы же толпились вокруг и слушали их пояснения: эта пуля зажигательная, эта трассирующая, эта обычная… а э-эта – разрывная!

Записывая сегодня воспоминания, только узнал, что «бочонок для патронов» – это газбак для противогаза фашистского.

И в памяти пробудились рассказы матушки моей об осени-зиме 1941 года…

Осенью фашисты заняли Шаховской район и Волоколамск, вошли в нашу и окрестные деревни и по-хозяйски расположились в каждом доме.

Сначала вели себя сносно, пели, шутили, не обижали: де, скоро Москву возьмём!

Но после неудач на фронте приуныли, засмурели.

А с приходом снежной зимы с ветрами, морозами, с усиливающейся и приближающейся канонадой стали молчаливы и раздражительны.

Однажды пятнадцатилетняя девочка в лютый мороз шла укутанная в платки по глубокому снегу, подоспел злобный немец и, что-то грубо выкрикивая, показал на валенки. Девочка «не понимала»…

Тогда он толкнул её в сугроб и стащил валенки.

Девочка прибежала в слезах домой босая и на расспросы ответила, что какой-то гад отобрал её почти новенькие валенки.

Старший по хате помолчал, выругался, подробно расспросил о «гаде» и куда-то отлучился, а через полчаса вернулся хмурый и возвратил валенки.

Мама же грозила фрицам, мол, придут партизаны и всех вас постреляют. При этом показывала рукой как: пиф-паф, Ганс, пиф-паф, Пауль, а немцы ржали… и называли маму Зина-партизан.

Мама размышляла после покупки в семидесятые годы спального гарнитура «Зина» производства ГДР, мол, как так – «Зина» для немцев? Странно.

А не тот ли старший немец основал мебельное дело?!

Жутко жалею сегодня, что будучи в Германии, не дотумкал разузнать про это. Э-эх!..

А леса? Изобиловали орехами, малиной, земляникой!

И вот почему-то не помню в них комаров… так, десяток не в счёт.

Каким-то родным был лес, не то, что сегодня: при попытке войти в него тотчас же бываешь атакован сонмищами яростных комаров, словно бы природа защищается и не подпускает к себе главного врага.

Но раньше мы с братьями, с родителями, с дядьями спокойно заходили и бродили по лесу вдосталь, старшие перешучивались и рассказывали всякие забавные истории; находили множество белых грибов – аристократии грибного народа, – каковые впрок сушились на русской печи и замечательно пахли в избе.

А подберёзовики, лисички и сыроежки с рыжиками обжаривались с луком, чуть подпекались со сметаной и мгновенно уничтожались с поджаренной картошкой.

Старшие под водочку, а мы – мелкота: от полушки до гроша, – под самодельный квас.

Ни-кто не умел так жарить картошку как батя, и дядья частенько заезжали к нам в Москве в гости на жареную отцом картошечку…

А каким же вкусным бывал грибной суп зимой из собранных тобою белых и подосиновиков!

Целыми днями с братьями и деревенскими мы играли, строили шалаши, ходили на речку, пруды, ловили и запекали карасей в глине на костре.

В страду, ближе к осени на скошенных полях высились стога сена, и мы с пацанами взбирались на них и от души возились там, рискуя сверзнуться и поломаться, рыли затейливые ходы и норы в них…

А огород у бабули?! Песня!

Белая, красная, чёрная смородина, крыжовник, десяток различных яблонь, груши и сливы.

Множество кустов удивительно вкусной малины (недаром фамилия бабули – Малинникова.).

И сказочный вкус плодов не потому, что это вкус детства – это вкус кропотливого труда, честного труда с любовью и бережением земли, уважением к своему труду, без химичения, – неподдельный вкус даров природы.

А звёздное небо Подмосковья?

Сегодня только на югах можно увидеть такое количество звёзд, такую луну и звездопад!

Выйдешь ночью на крыльцо «пожурчать» и замираешь под стрекот кузнечиков, цикад, ровный гомон какой-то живности.

Вспорхи летучих мышей, какие-то вскрякивания, шорох ежей, призывное пение лягушек и вдруг… звон в ушах от внезапной тишины на четыре такта паузы ночной жизни насекомых и птиц.

Ох, а волшебство дождливой ночи на сеновале над овшаником под самой крышей из дранки?!

Запах сена, пошлёпывание капель: то редкие и раздумчивые, то частые с перебивами; какие-то шелестения, вздохи коровы в хлеву, копошение несушек, всхрюкивания свиней, – всё сливалось в чудесную симфонию.

Торжественную симфонию жизни и радости!

Мы знали – будет «завтра», погожее мирное «завтра», ведь столько важных дел нужно сделать.

Даже басовито бестолковое жужжание мух и звон комариков не раздражали… и тут крадучись является тебе Барсик, устраивается рядышком: в ногах ли, на груди, – поперебирает лапками и… по-ошла мурчащая песнь уюта и благодарности.

Жалко мне молодых!

Никогда они не попробуют живую пшённую кашу на надоенном с утра молоке под пузырящейся корочкой цвета червонного золота, запечённую в древнем чугунке и поданную бабулей на ухвате из русской печи.

Не проедутся на телеге, покачиваясь на стожке сена, а то и верхом на спокойной кляче…

Не услышат блаженное покрякивание поросёнка, валящегося на бок при почёсывании ему пуза.

Не спать им под самой крышей на душистом сеновале, под умиротворяющий летний дождь, и вдруг проснуться ранним утром от суматошного сообщения наседки: «Я раз-ре-ши-илась»!

Не слышать задорного хорового пения под гармонь.

Не дружить им так искренне и бескорыстно…

Всего этого у них уже не будет в этом суматошно-бестолковом и не очень уже родном для людей мире.

Сумы

Благодарен судьбе за то, что спорт не только развил и укрепил физически, но и крепко помог в формировании верных человеческих взаимоотношений, привил надёжность товарищества и научил взаимовыручке, что помогает выживать даже в сегодняшнем, зыбком во всех смыслах, мире!

Замечательная пора – ранний подростковый возраст.

Сколько ещё медового предстоит открыть.

Только предстоит… открыть, познать, изведать.

Столько подлого, жестокого ещё и не знаешь.

И как же было занятно осваивать этот этап жизни в родимом, надёжном и уютном СССР!

Интересно. Свободно. Без устали.

Э-эх, «было-было-было, бы-ло… но прошло, о-о-о, о-о-о».

Сегодня нынешнему жителю не понять и не поверить в то, что занятия спортом в Союзе были даровыми, а порой и поощрялись финансово.

Зачастую тренеры приходили в школы, отбирая крепких и ладных ребятишек в секции, и заботливо нянчились с ними, сопровождая до значимых спортивных высот.

И спортивные лагеря были бесплатными… хотя сегодня я не совсем уверен в этом, да если и доводилось платить, то символически – сущие пустяки!

А по достижении определённых результатов или перед ответственными соревнованиями практиковалось усиленное питание в ресторанах по спецталонам, каковые зачастую скапливались в немалом количестве и охотно обменивались работниками общепита на продукты или деньги на взаимовыгодной основе.

И вот был такой случай в конце одного из сборов: осталось на руках множество талонов, ибо проесть их все было просто неисполнимо, и разбитная официанточка ресторана «Волга» принесла нашей группе необычную бутылку заграничного коньяка (будто бы) и каждому по пятку больших плиток самого дорогого шоколада.

Красивую бутылку с загадочным названием «Каваллино россо» помню до сих пор, особенно, как мы мучились, откупоривая её.

Э-эх, и падки же на экзотику да на всё яркое новое незрелые души, – аки папуасы на цветные стёклышки!

Наконец справились со множеством ремешков, проволочек, каких-то пластинок и выпили из горла тот изысканный напиток в парке за кустиками.

Выпили под шоколад на четверых.

Остальные отказались, а для нас – пытливых и любознательных 12 – 13-летних, тот объём оказался неподъёмным.

Долго винтом болтался по морозным улицам: усердно выветривался, чтоб не огорчиться мне дома.

И удалось-таки прошмыгнуть неуличённым!

Ведь опыт употребления алкоголя у меня уже был с ребятами нашего большого и дружного двора, но лёгкого и не в таком убойном количестве.

Да… а позднее на шоколад я и смотреть-то не мог лет эдак до тридцати пяти.

Но история моя сегодня совсем о другом: о волшебном магическом путешествии в захадошный град Сумы, где проходил очередной в моей жизни спортивный лагерь.

О путешествии, которое помнится до сих пор…

Гимнастическая школа столичного «Спартака» отправилась на месяц в летний спортивный лагерь на любимом мною средстве передвижения – поезде.

С ночными рассказками и вряд ли доступной ныне теплотой дружественности в тесноте. Но не в обиде.

Всё-таки советский человек – особенная особь: упорная, искренняя, трудолюбивая и бескорыстная.

Э-эх, жаль, практически утраченная!

Итак: лето, Сумы. Городок на реке Псёл…

Поселили нашу группу отдельно ото всех в большом нежилом помещении стадиона где-то на верхотуре под крышей из пластика.

В комнате – только кровати с тумбочками и рахитичный шкафчик, но, да и ничего: чемоданы с сумками отправлены под кровати.

Из удобств: умывальник и санитарное «гнездо» – одно, – что нисколько нас не напрягало, хотя разместилось нас там не менее дюжины!

Много чего запомнилось из той славной поездки…

Как я уже неоднократно признавал ранее, интерес к женскому племени у меня был пиковый, запредельный и редкостно ранний.

И в этом мы с моим другом Зайкой были похожи.

Крепко запомнился мне «скворечник» типа сортир на отшибе парка культуры рядом со стадионом.

Он был «удачно» спроектирован и воплощён: не боковая стенка отделяла «М» кабинетики от «Ж», а – задняя. Зад-ня-я! Косая дощатая перегородка со стороны тыла сидящих в позе орла М, за которой в подобной же позитуре – Ж.

А главное – в перегородках маленькие дырочки под разными углами во всех отсеках.

Кое-какие плотно забивались бумагой скромницами, а некоторые и не замечались вовсе, или же «не замечались по рассеянности».

Иногда кто-то из пацанов нарочито долго возился в кабинке с тем, чтобы поздней поделиться с товарищами, в красках описывая увиденное!

А видели мы ох и много чего интересного.

Удивительного и познавательного.

Зайка однажды не сдержался и ткнул в дырочку длинной соломинкой, а после визгливого начала истерических проклятий, быстренько смылся и хихикая, наблюдал из кустиков за разъярённой тёткой, нарезавшей круги вокруг скворешен!

Вообще, какая-то геопатогенная зона – сумской парк культуры!

Нередко наша группа совершала кроссы по парку и такой запредельной концентрации «трясунов» просто невозможно представить даже сегодня.

Во время пробежки то тут, то там, мы замечали «дымящиеся» одинокие застывшие фигуры: насупившиеся, молчащие, багроволицые – они укрощали свою плоть равномерными и неспешными возврато-поступательными мановениями…

Иногда, вбегая гуськом на пригорочек, мы чуть не наталкивались на эти корпящие скорбные изваяния. Какой-то сюр!

И как ни юны мы были, а уже знали о подобных чудиках, но создавалось впечатление, что здесь собраны экземпляры со всей волости!

Опять же делились друг с другом увиденным.

Кто-то рассказывал о неимоверных по толщине и длине дубинках, струящих перламутровый пламень.

Причём всё это вершилось бесстрастно, без аффектации, молча и неотвратимо. Жуть!

Какой-то нереальный сверхэротизьм витал в раскалённом воздухе Сум. Патологический.

У нас – понятно: начинающаяся гиперсексуальность, лютое пока любопытство, без рукоблудия, а вот шо с местными мужичками?!

Ну да ладно, рассказка совсем не о том…

Достаточно тяжёлые двухразовые тренировки никак не влияли на плотское любопытство, и я, справив мелкую нужду в кабинке, замешкался, заслышав за переборкой шорохи и шевеления очередной жертвы на естествоведческий досмотр.

В тот раз мне повезло чрезвычайно: зашла с той стороны не рыхлая поношенная тётка, а совсем юная, стройная и восхитительная девушка.

Джульетта!

Я даже растерялся, когда пред моим носом менее чем в полуметре от себя увидел свежий, нежный и плотный бутон розы в опушке из редких шелковистых волосиков, поющую песнь живительного родничка.

И всё было видно и было это… прекрасно!

Сердце клокотало где-то в горле, мешая выдоху.