Мечи и когти

В долю секунды он взмахнул лезвием и опоздавших скрутила почти нестерпимая боль. Это был порез, напоминавший по своей форме спираль.

«В следующий раз меч пропитается не только вашей кровью, но и почувствует какова на вкус ваша плоть. Я надеюсь это будет для вас важным уроком» – со злостью сказал незнакомец, убирая свое оружие обратно в ножны.

«Впредь такого не повториться, я обещаю. Мы задержались так как мой сын искал то, о чем вы нас просили», – дрожащим от страха голосом произнес один из опоздавших.

«Так давайте скорее сюда этот камень. Мы можем не успеть завершить начатый ритуал!» – крикнул незнакомец и начал доставать небольшую фляжку с какой-то жидкостью.

Олаф положил камень, но не успел он отойти, как незнакомец схватил его и, надрезав одну из лап, пролил кровь на этот камень. После этого фигура в капюшоне начала что-то бормотать:

«Народ, разумом владеющий, его потеряет и настанет время хаоса и разрухи в их городах, разбойники и грабители будут решать судьбы других».

Как только было произнесено последнее слово, незнакомец выплеснул все содержимое фляги на камень, который поменял свой цвет и стал испускать алое свечение.

«Что теперь нам нужно сделать?» – спросил отец Олафа.

«Верните этот камень туда, где вы его нашли и обрушьте на него часть горы, дабы никто не смог обнаружить исходящий от него свет, и сожгите одежду, которая была на вас в этот день. Следующая наша встреча состоится в лесу, расположенному к Западу от последнего оплота Восьмилапых. Я буду ждать вас там через 6 дней», – сказал незнакомец, бросил под свои ноги флакон с каким-то зельем, и исчез в образовавшемся тумане.

Сказание третье «Подготовка к обороне»

После собрания в кругу факелов, Тренки, Миданцы и Ящеронды разошлись со своими воинами в разные стороны для того, чтобы разбить лагеря. Тренки обосновали свой оплот к Северу от гор Спэс, Миданцы вовсе разбили лагерь на окраине последнего поселения Ор’онер, а Ящеронды заняли южный склон гор.

По данным разведчиков, Й’океры собирались обрушить всю свою мощь на последнее поселение Ор’онер через 6 дней. Миданцы возводили укрепления, Ящеронды варили зелья, а Тренки просматривали всю округу. И казалось, что они вместе смогут дать отпор нападавшим, если бы не одна неприятная весть. После двух дней беспрерывной подготовки, из земель Ящерондов пришло послание, в котором говорилось следующее: «Наши города сотрясают разбой и убийства, мятежники уже приближаются ко дворцу и грозят свергнуть с престола царя Аргуса. Мы не можем поддержать Вас в этой войне, пока не разберемся с беспорядками на собственной земле. Наши алхимики и лекари нужны нам для установления порядка и защиты нашего правителя».

Вслед за Ящерондами, через два дня решили уйти и Тренки. Они не решились идти против такого могущественного врага, опираясь на то, что самый быстрый способ прекратить войну – проиграть в ней. Никто не ожидал такого поступка с их стороны, ведь они просто предали народ, который обещали защитить.

Теперь между последним поселение Ор’онер стояло лишь войско Миданцев и оставшиеся жители разрушенных поселений. Они могли рассчитывать только на то, что Й’океры не отправят сразу всю свою армию на штурм. Это позволит им долгое время отбивать натиск врага и даст шанс на отступление мирным жителям на далекий остров.

Сказание четвертое «Время битвы»

Ночь. В округе слышны лишь крики воронов, ожидающих пира. Войска Миданцев готовятся к предстоящей битве. Лишь в ставке Корвуса, слышны тихие голоса. Он что-то обсуждал с Кирлами, которые являлись по большей части командующими, хотя и были личностями Зоркого, получившими физическую форму, но привязанными к хозяину черной магией.

В углу помещения, на скамейке, сидел помощник генерала Миданцев. Его звали Индржих – молодой, светловолосый парень, который на вид едва ли походил на опытного и повидавшего многое воина. Отец его – Висдом Честный – в прошлом являлся одним из Верной Тройки Родерика – самых надежных слуг нового короля, которые следили за соблюдением закона и сохранностью жизней граждан. Помимо Висдома членами ордена были еще двое Миданцев: Корвус Зоркий и Блэйд Свободный, который исчез в землях близ Угунского массива, лишь несколько воинов из его отряда были найдены в тех землях, но самого Верного так и не отыскали.

Инджих всегда был рядом с генералом и не имел права куда-то отлучаться, если поблизости находились враги. Зоркий так беспокоился о юноше, поскольку дал клятву, его отцу, находящемуся на смертном одре, что позаботиться об Индржихе и его сестре – Далии. С момента смерти отца Индржих все время был рядом с Корвусом, куда бы тот ни отправился, будь то охота на диких зверей, служба при дворце Родерика или поход против разбойников и мародёров. Далия же все детство провела в поместье, которое благодаря ей преобразилось в светлую и тихую обитель.

«Генерал, они здесь!» – крикнул Миданец, быстро забежавший в ставку Корвуса, в его глазах виднелось лишь одно: «Скоро наступит конец».

Зоркий легким движением руки отправил Кирлов к своим отрядам, а затем накинул доспехи и подошел к Индржиху:

«Вот и настал тот день, сынок. День, когда все может прекратиться. Я надеюсь, что все закончится хорошо, если не для нас обоих, то хотя бы для тебя».

Индржих молча смотрел на Корвуса и понимал всю тяжесть сложившейся ситуации, сейчас они одни, покинутые другими расами, осмелились противостоять страшнейшей армии, не знающей ни милосердия, ни пощады.

Они вышли из шатра и перед ними открылся поистине устрашающий пейзаж: ночная тьма озарилась зеленым болотным огнем, в воздухе стоял запах гнили и болот, издалека то и дело слышались крики готовых ринуться в бой изуверов.

Войска Миданцев уже были выстроены широким щитом и ожидали начала наступления. Корвус ударил своим мечом о щит и его тут же окутало черное облако, со временем превратившееся в кокон из перьев ворона, а Кирлы начали двигаться абсолютно синхронно, сейчас они были лишь марионетками своего хозяина.

Зеленый огонь становился все ближе, крики все громче, начали играть барабаны. Й’океры безудержно побежали вперед, они желали крови, жаждали убивать всех, кто у них на пути, все это ради их веры. Они хлынули волной на Миданцев. Остервенело они стали рвать тех, кто был перед ними, лишь щиты препятствовали этому и отталкивали их, но снова и снова они бились о щиты воинов, вновь и вновь старались выхватить нескольких Миданцев и порвать их на куски.

Предсмертные крики становились все громче и громче, волна за волной набрасывались Й’океры, падая замертво у ног защитников, но на их место приходили новые фанатики. Кирлы грозно бились и стояли во главе своих войск, не давая продвинуться врагу вглубь. И вот когда вновь враг совершил свой удар, троих Миданцев вырвали из общего строя, на глазах Кирла их начали разрывать, они молили о помощи, просили хоть как-то отбить от них кровожадных Й’океров. Командир не выдержал и выдвинулся вперед, ловкими взмахами своего меча он рубил наступающих, давая раненым подчиненным шанс уйти в безопасное место. И казалось бы, все это хорошо закончилось, раненные смогли укрыться за своими товарищами, и фанатики перестали биться о щиты своих врагов, но это не было остановкой наступления. Лучники-изуверы отправили стрелы в небо, звезды, которые виднелись, ранее теперь были закрыты. Кирл, выдвинувшийся, чтобы спасти своих воинов, завидев надвигающийся град из стрел, успел лишь повернуться и крикнуть вместе с другими личностями Корвуса «Поднять щиты!» в следующее же мгновение Миданцы выполнили приказ своего командира, но стрелы обрушились смертельным дождем и изрешетили тело Кирла.

Громкий, пронзительный крик боли раздался из кокона Зоркого, это была его боль, вороньи перья частично опали с защитного купола и за ним открылось лицо Корвуса. Оно было наполовину обгоревшим, изуродованным, запекшаяся плоть виднелась на месте, которое некогда занимала кожа.

«Индржих, камень!» – произнес Зоркий, сквозь зубы, его лицо продолжало обугливаться, а около него лежал и пульсировал темно-алый кристалл. Индржих помнил его, ведь Корвус носил этот камень всегда с собой и не оставлял в поместье, даже когда ходил на охоту.

«Быстрее, дай его сюда, я долго не продержусь» – собрав все силы выкрикнул генерал Миданцев.

Индржих как можно скорее бросился к камню, только его коснувшись, руки обожгло какой-то магией, а по всему телу начал распространяться жар. Он отбросил его в сторону Корвуса, который уже был на пределе своих возможностей. Ловким движением Зоркий выловил брошенный кристалл и его тело начало изменяться, по рукам и ногам начали расползаться черные линии, из груди начал источаться яркий свет, озаряющий ночную мглу, лицо перестало обугливаться и вновь стало обрастать кожей. Теперь перья, окружающие его, уже не были простым куполом, они превратились в крылья, которые он отрезал вместе с Родериком, после их ухода из земель Тренков.

Пронзенный стрелами Кирл начал оживать, раны его затянулись, тело начинало розоветь, через несколько минут он вновь стоял бок о бок со своими воинами, полностью здоровый и невредимый. И все последующие погибающие на поле боя Кирлы восставали и сражались вновь еще более яростно и не страшась ничего. Все наступления Й’океров разбивались о строй Миданцев, так и не достигая своей цели. Их набеги становились все реже, пока и вовсе не сошли на нет. Теперь они стояли друг напротив друга, никто не хотел сдаваться и все это понимали, сколько бы Й’океры не старались разбить Миданцев, те будут стоять до конца. Солнце уже начало подниматься над горизонтом, когда вперед выдвинулся Фанг Пятипалый. Он махнул своим клинком и его верные воины, коих было уже не так много, начали отступать, что-то громко крича и ударяя в барабаны. Миданцы не радовались этому, ведь они понимали, что скоро фанатики вернуться, еще более озлобленные и жестокие.

Сказание пятое «Непредвиденные обстоятельства»

Утро, в нескольких сотнях метров от поля битву, в густом лесу стояли Олаф, его отец и незнакомец в капюшоне, который очень сильно негодовал, он бросался из стороны в сторону и рубил своим мечом побеги деревьев.

«Это не должно было так закончиться, они должны были пасть под гнетом изуверов! Корвус! Корвус! Корвус! Ааа!» – гневно повторял неизвестный.

«Я не хотел бы отвлекать, но помнится ты обещал для нас с сыном то, о чем мы мечтали. Мы исполняем все что ты говоришь, но смысла от этого мало. Да и кто ты такой мы не знаем, не имени, ни то, как ты выглядишь – ничего. Так что же нам мешает прирезать тебя здесь, в этом лесу и продолжать жить как раньше?» – произнес отец Олафа.

«Корвус! Чертов Корвус! Его марионетки не погибнут пока жив он, черная магия слишком сильна» – продолжал бормотать Восьмилапый.

«Отвечай на вопрос моего отца! Мы хотим знать кто или что ты такое» – громко сказал Олаф.

«Вы бесполезны, никчемны, только вопросы и слышу от вас» – прокричал безумец и в тот же момент достал свой меч и отсек голову Олафу, осмелившемуся требовать от него ответов. Голова медленно упала к ногам, на лице застыл испуг, а из тела, фонтаном била кровь.

Увидев обезглавленное тело своего сына, Кирлунг с криками набросился на незнакомца, он достал свой короткий меч и попытался вонзить его в тело обидчика. Но он был слишком слаб для битвы с таким соперником и уже через несколько мгновений лежал прижатый к земле тяжелым сапогом.

«Твой сын такой же, как и ты. Вы не достойны увидеть новый мир, не можете знать все что желаете. Не хотите подчиниться мне! Но перед твоей смертью я так и быть покажу кто я есть» – сказав это незнакомец скинул свой капюшон, открыв Кирлунгу свою личину. Несмотря на восемь лап и близкую схожесть с Ор’онерами, на голове его росли рога, а тело было покрыто шерстью, – я бастард Франгура, от которого он отказался, выкинул меня на улицу, как ненужную вещь. Я рос питаясь объедками, выживал лишь благодаря воровству. Мной двигала лишь одна цель – подчинить всех, создать новый мир, который не будет таким как этот. И провозгласят меня Императором. А теперь прими же смерть от моей праведной руки». Он хладнокровно вонзил меч в Кирлунга и жизнь внутри него медленно угасла.

Закончив расправу над Олафом и его отцом, бастард принялся колдовать над телами своих жертв. Кровь смешивалась с землей, листвой и различными травами, пока в итоге не превратилась в однородную жидкость, которую полукровка нанес на стрелу.

Тем временем в лагере Миданцев все было спокойно, воины готовились к новому наступления Й’океров, а раненые перевязывали раны. Корвус стоял у своего шатра и наблюдал за всем что происходило, его Кирлы осматривали окрестности и помогали своим подчиненным. Неподалёку от Зоркого стоял Индржих. Он не понимал как крылья Корвуса вновь смогли вырасти, что вообще произошло в ту ночь, почему обугленное лицо снова покрыла кожа и что это был за камень, который обжог его руку.

Время близилось к ночи, Индржих спокойно прогуливался близ ставки Зоркого, как вдруг он услышал звук летящей стрелы. Он бросил свой взгляд в небо, но было поздно, тело пошатнулось, в правом колене раздалась чудовищная боль, медленно растекающаяся по всей ноге, а его взгляд помутился. Корвус сразу же бросился к нему и закрыл своими крыльями. Он вытащил стрелу и приподнял Индржиха, который был уже без сознания. Зоркий смотрел на него и слезы медленно скатывались по его щекам, как вдруг рана начала светиться, глаза вновь открылись, но взгляд был совсем не таким как прежде. На лице Индржиха появилась злобная ухмылка, глаза были безумны и безудержно дергались. Он выдернул кинжал, который висел на поясе и начал наносить удар за ударом в грудь Корвуса, безумно смеясь и улыбаясь. Кирлы подбежавшие к Корвусу начали рассыпаться, превращаясь в песок, который уносил ветер, жизнь уходила из тела их хозяина, уже лежавшего на земле без движения. Индржих стоял над ним, держа в руках орудие убийства, когда к нему стали подбегать другие воины. Они повалили его на землю, связали и бросили в шатер.

На следующий день никого в лагере не было, Миданцы вынуждены были отступить, Индржиха же они посадили в клетку и отправились в Либерти, дабы совершить честный суд над ним. Теперь его ожидала лишь казнь.

Сказание шестое «Луч света во тьме заточения»

Факелы, излучающие тусклый свет, озаряли темные коридоры Либертийской тюрьмы, в которой теперь Индржих томился в ожидании казни. Его прежние сверкающие доспехи сменились рваной и грязной тканевой одеждой. Он не понимал, что произошло в ту ночь, в голове лишь всплывали воспоминания о его прогулке близ шатра Корвуса, о стреле, летящей прямо на него и о падении на землю, после чего он очнулся уже здесь, на сыром полу темницы.

Каждый день к нему приходили дабы расспросить о том, что он сделал, но Индржих не понимал, как такое могло произойти, не верил тому, что ему говорили тюремщики. Воины, которые привезли его сюда, обходили эту камеру стороной, их глаза бегали от страха, метались, старались избежать контакта с заключенным, они помнили тот день, сколько жестокости им пришлось увидеть, сколько предательства они созерцали в тот час, лишь издалека из их уст исходило слово «предатель», которое было обращено в сторону Индржиха.

День проходил за днем, Индржиха все также посещали с целью допроса. Казнь не могла состояться из-за народных волнений. Несмотря на то, что Миданцы надолго задержали Й’океров, не все Ор’онеры смогли сбежать на остров, лишь половина смогла уцелеть, но теперь фанатики в любой момент могли напасть на королевство Родерика, хотя они и не торопились этого делать. Изуверы жаждали полного уничтожения восьмилапых, и поэтому прекратили свое наступление на восток. Теперь они искали способы добраться до Ор’онер. Но в один день к Индржиху пришли не приближенные Родерика, а молодая, беловолосая девушка. По ее лицу скатывались слезы, глаза она прикрывала своими белоснежными, ухоженными ладонями, но как только она подошла к месту заточения, эмоция печали и скорби сменилась на радость, появилась небольшая улыбка. Это была сестра Индржиха, которая не видела своего брата с тех пор, как он ушел в земли Ор’онер, и она осталась одна в поместье Корвуса.

«Индржих, это ты. Живой!» – всхлипывая произнесла Далия.

«Сестра! Как же ты изменилась с тех пор, как мы с Корвусом ушли. Пожалуйста не плачь!» – сказал Индржих, подбежав к тюремной решетке, он не понимал, как здесь оказалась его сестра, но безумно был рад увидеть ее.

Далия вытерла слезы, которые скатывались по щекам и падали на каменный пол темницы, подошла вплотную к железным прутьям, которые отделяли сейчас ее от брата и приобняла его. Впервые за столь долгое время отсутствия в родном городе Индржих почувствовал то родное тепло, которого ему не хватало.

«Я спокойно прохаживалась по нашему поместью, когда приехали двое в доспехах. Они сказали, что мне нужно явиться в город, дабы проститься с тобой, Индро, – дрожащим голосом проговорила Далия. – Я думала ты погиб, полагала, что, приехав сюда увижу лишь твой хладный труп, считала, что теперь я осталась одна, запертая в этом поместье, без семьи, без всего, постепенно умирая от Баланта, в пустом здании».

Слеза скользнула по лицу Индржиха, он так долго не видел свою сестру, а теперь она стоит перед ним, зараженная смертельной болезнью, ее время постепенно ускользает также как и его, и он больше никогда ее не увидит. Они оба покинут этот мир в одиночестве, не смогут как раньше собраться за столом, просто поговорить, узнать, как прошел день, теперь их обоих ожидала неизвестность, темнота, есть ли за ней что-то или после только конец, но сейчас они наслаждались обществом друг друга, также как это было в детстве, воспоминания о прошлом наполняли их головы, все те прекрасные моменты, которые они проживали, проносились снова и снова, сейчас, когда они стояли обнявшись друг с другом, и лишь холодные металлические прутья тюрьмы, нарушали эту идиллию, только они отделяли Индржиха и Далию.

Встреча брата и сестры длилась не так долго, как бы им хотелось. Вскоре издалека послышался звон доспехов, который приближался все ближе. Большой, грузный мужчина, подошел к месту заточения Индржиха, его лицо украшала пара шрамов, а морщины на лице и густая седая борода выдавали его преклонный возраст. Это был тюремщик Берар, который служил в отряде Блэйда Свободного. Он был одним из тех, кто не исчез вместе со своим предводителем, но в памяти его не осталось воспоминаний о том дне.

«Госпожа Далия, Вам пора. К сожалению, беседы с заключенными не могут длиться так долго» – произнес тюремщик. Он знал всех Верных, а также часто проводил время с детьми Висдома, когда тот еще был при жизни.

«Да, дядюшка Берар, я уже ухожу, дай только немного времени проститься с братом, перед тем как уеду» – сказала Далия, поворачиваясь к тюремщику.

«Эх… ладно, но не задерживайся, я подожду снаружи, подготовлю Вашу лошадь» – немного мешкая пробурчал Бернар, после чего медленно пошел в сторону выхода, что-то ворча себе под нос.

Дверь с тяжелым скрипом закрылась за тюремщиком, теперь в помещении не было никого кроме Индржиха и его сестры. Далия наклонилась поближе к своему брату и тихо начала шептать: «Братец, я знаю, что не ты повинен в смерти Корвуса, тебя по ошибке заточили здесь, в этой сырой и темной комнате. Твоя жизнь не должна закончится так. Сегодня ночью за тобой придут, помогут сбежать отсюда, единственное, о чем я тебя прошу это не боятся и просто бежать, бежать как можно дальше. Тебя не станут сразу искать в лесах, где вы охотились вместе с Корвусом, все Миданцы считают теперь это место усыпальницей Зоркого и не заходят в гущу леса без особого разрешения самого Родерика, а это даст тебе то драгоценное время, за которое ты сможешь переночевать и уйти еще дальше из наших земель».

«Но как же ты, Далия? Что будет с тобой? Они найдут тебя, когда начнут погоню за мной. Стража первым делом наведается в поместье, которое некогда было нашим домом» – тихим голосом сказал Индржих.

«Обо мне можешь не беспокоиться, я все равно не проживу долго, да и поместье они не смогут отыскать. Перед тем как ты ушел, Корвус отдал мне ключ от своей библиотеки, в которой хранились многие знания. У меня было достаточно времени, чтобы прочитать его древние свитки и старинные книги, так что поместье теперь незримо для простого глаза, даже тебе не найти свой прежний дом» – с небольшим огорчением произнесла Далия, отходя от брата. Напоследок она лишь кивнула головой и вышла из темницы. В следующие минуты Индржих услышал лишь ржание лошади и стук копыт о каменную улицу Либерти.

Весь оставшийся день он провел сидя близ решетки. Капли, падающие с потолка, отсчитывали время, неизбежно текущее и не способное остановить свой ход. Лишь изредка мимо заключенного проходил Берар, иногда выходивший на улицу, чтобы посмотреть на толпы взволнованных граждан, которых пыталась утихомирить Либертийская стража, и еще реже он заводил беседу с Индржихом. Он рассказывал о Висдоме, каким он был, как трое Верных раньше собирались вместе, оставляя Индржиха и Далию с ним, как он привязался к детям Честного, став для них любимым дядюшкой.

Солнце зашло за горизонт и на небе появилась ярко-желтая луна. Индржих все также сидел на сыром полу, а в углу темницы дремал Берар. Громкий, звучный храп тюремщика раздавался по всем коридорам, факелы неспешно горели, лишь изредка издавая шипящий звук, а капли медленно падали на пол, разбиваясь на тысячи маленьких брызг. Ночь подходила к своей середине, луна уже сияла во всей своей красе, как вдруг пламя факелов начало колыхаться из стороны в сторону, оно то превращалось в огненные гейзеры, то наоборот становилось меньше, пока вовсе не потухло, небольшой туман застелил полы каменных коридоров, а стены тюремных камер озарило зеленое свечение, из которого вышла женская фигура, облаченная в черные одеяния магов, лицо немного прикрывал капюшон, из-под которого виднелись белые, сверкающие лунным светом волосы.

Девушка тихими шажками прошла мимо камеры, в которой сидел Индржих и остановилась около спящего Берара. Легким движением незнакомка сняла ключи с пояса тюремщика, закутала их в свою одежду, чтобы они не издавали лишних звуков и медленным шагом подошла к двери, отделявшей Индржиха от свободы. Она вставила ключ в замочную скважину, отворив ее, как вдруг позади послышался шорох и на плечо девушки опустилась тяжелая рука Берара. Спасительница Индржиха попыталась вырваться, но это было безуспешно, тогда она скинула с себя плащ, за который удерживал ее тюремщик, что дало ей некоторое время, чтобы отбежать от нападавшего. Но теперь Берар уже не пытался схватить нарушительницу, он просто стоял и смотрел на нее, ведь это была Далия.

Индржих выбежал из своей камеры и подбежал к сестре, но рана, полученная в день смерти Корвуса вновь начала досаждать пульсирующей болью, он начинал терять контроль, но сейчас это можно было немного контролировать. Он чуть было не накинулся на Далию, но сумел побороть в себе желание кого-либо ранить, но приливы ярости нарастали, приходили волнами, их становилось все сложнее сдерживать. Берар, увидев это, схватил Индржиха и повалил его на землю. Заключенный медленно начал приходить в себя, но на звуки, исходящие из темницы, уже начала прибегать стража. Далия взмахом руки откинула Берара, продолжавшего удерживать ее брата, когда стражники уже начали ломиться в закрытую дверь, которая через несколько мгновений уже была похожа на переломанную кучу досок. Теперь другие охранники наблюдали все происходящее. Далия бросила флакон на пол рядом со своим братом, зеленый туман начал подниматься и закручиваться, образуя водоворот, в котором медленно начал исчезать Индржих. Берар, придя в себя после падения, достал меч из ножен и попытался остановить стражников, но на его пути встала Далия, она перехватила его руку, заставив вонзить меч в ее тело. Индржих в этот момент уже полностью погрузился в туман и исчез из тюремных камер, а его сестра упала на холодный, грязный и окровавленный пол, ее тело начало бледнеть, а дыхание стало становиться все реже. Забежавшие стражники сразу отправили сигнал, о пропаже предателя, а Берар упал на колени перед хладным трупов Далии, которая еще недавно мило беседовала с ним. Его глаза наполнились слезами, а лицо искривилось в неисчерпаемой печали и скорби.