DARKER: Бесы и черти

Клуб перестроечной чернухи

КПЧ мы создали весной.

Март грязно растекался по дорогам, небо хмурилось, а я подслушивал разговор двух девочек лет пятнадцати. Одна, синеволосая, заметила это и сказала другой, коренастой и остриженной наголо:

– Старики такие мерзкие. – И ткнула в меня пальцем. – Вон, глянь на этого, плешивый весь, пузатый. Зачем они вообще? Чем они полезны?

Мимо промчалась, окатив меня грязью, машина.

Мне было приблизительно сорок три, и я считал себя человеком умеренной плешивости и приемлемой пузатости. Забрызганные брюки я почистил, а вот как оттереть душевную грязь, не знал. Так что, спустившись к Рустику, запричитал:

– Дети эти… Пузатый, говорят, бесполезный. Ничего себе!

Появилась Тася – она выглядела теперь по-новому – обняла меня, поцеловала в расцарапанную щеку, сказала:

– Денис, ты полезный и не очень пузатый.

– И не тотально плешивый. Вот я да, теперь налысо. – Это уже Рустик.

– Как бандит, – улыбнулась Тася.

А я пылал:

– Ребят, мы столько лет собираемся, смотрим все подряд. Давайте займемся реально нужным делом? Будем делиться, анализировать. Блог… Нет! Канал соберем… Или тик-ток. Не знаю. Такое, чтобы не в пустоту, а с пользой.

– И чего анализировать?

– Да что угодно. Фильмы про кайдзю, про ниндзя. Нет! Гонконгское кино про вампиров кен-си. Или…

Рустик саркастически скривил рот, а Тася внезапно предложила:

– Перестроечную чернуху?

Рустика и Тасю я знал с детства.

Сперва мы ходили в секцию настольного тенниса. Однажды я Рустика крупно обыграл, он разозлился, кинул в меня ракеткой. Во время драки треснуло настенное зеркало, и нас исключили. А Тася ушла сама.

Потом мы занимались в шахматном кружке. На соревновании Рустик поставил мне детский мат, в ответ я ударил его по лбу доской. Рустик разразился матом недетским, и нас снова выгнали. Тася ушла сама.

В третий раз мы пересеклись на секции плавания. Опять двадцать пять – драка, исключение. Тася ушла сама.

А потом мы случайно встретились в видеопрокате. И оказалось, что все мы – отчаянные киноманы. Тогда и родилась наша «голливудская» бухгалтерия: выгоднее брать кассеты вместе, чем каждому по отдельности. В тот день впервые посмотрели кино втроем. Сперва было неуютно – уж больно чужими мы казались друг другу. «Врата» Тибора Такача и «Останься со мной» я запомнил плохо, косился то на прямую как палка спину Таси, то на протертые пятки зеленых Рустиковых носков. А вот на «Балбесах» мы уже освоились: обсуждали, спорили и хохотали.

Никаких кружков нам больше не требовалось – мы сами себе сделались кружком. Брали кассеты, смотрели все подряд: мультики и ужасы, боевики и комедии, триллеры и драмы. Однажды мы добыли «Основной инстинкт» – потом с Рустиком на стоп-кадре всматривались и спорили, есть ли трусы. Тася бешено ругалась, потом сбегала на кухню, вернулась с ножом, сделала несколько коротких махов, будто колола невидимый лед, и пообещала устроить нам «Психо». Рустик заметил, что она больше похожа на куклу Чаки. «На гремлина», – заспорил я. Тогда Тася сказала, что как эксперт в женских вопросах она точно видит трусы на Шэрон Стоун. Мы с Рустиком страшно огорчились.

Во вдохновлявших меня фильмах дружеские шайки всегда состояли из колоритных персонажей – пошлый толстяк, бедовая девчонка, ботан. Но мы были другими: не толстые и не худые, никто из нас не носил очков. Нас не травили, и мы ни с кем не враждовали. Будни утопали в дымке забытья – я их не замечал и помнил только дни, когда мы собирались и смотрели кино.

Мы никогда не клялись на крови и не отправлялись раскрывать загадки… Наверное, мы потому и полюбили фильмы с их приключениями, мистикой и страстью, что у нас все было прозаично: комната, три кресла и кассеты.

Думаю, из-за того, что нам оказалось нечего делить, шайка и протянула столько лет, пережила четыре брака Рустика, рождение Тасиных тройняшек и мои приступы боли.

– Тась, Руст, почему у нас никогда не было названия?

– Как это не было? А «Рустик-Денис-Тася», РДТ?

– Две недели, пока не узнали, что это регулятор давления топлива. В общем, раз мы теперь не просто три балбеса…

– Два балбеса и очаровательная молодая женщина.

– Да-да. Раз мы не просто балбесы и женщина, а исследователи чернушного перестроечного кинематографа, то нам бы как-то называться.

– Давай «Черные»!

– Давай нет.

– Тогда «Перестройка»! Денис у нас будет Горбачевым, с такой-то плешью.

– Руст, хорош, ты вообще лысый…

– Ребят, а давайте просто «Клуб перестроечной чернухи»? КПЧ.

– А такого сокращения еще нет? Какой-нибудь «Клуб папилломы человека»?

– «Коммунистическая партия Чехословакии». Но вообще нормально. Будем КПЧ.

Так вышло, что раньше перестроечное кино мы не смотрели.

Спагетти-вестерны, фильмы нуар (Тася всегда кричала героям: «Не доверяй человеку с именем Скользкий Пит!»), пеплумы – и только несколько перестроечных драм. Рустик видел «Беспредел» и почерпнул оттуда всю известную ему тюремную мудрость. Тася любила «Курьера» Шахназарова, но к чернухе он был с боку припека. А больше мы не смотрели ничего.

Пришлось начинать с остросоциальных азов – с «Маленькой Веры», «Интердевочки», «Дорогой Елены Сергеевны» и «Аварии – дочери мента». Потом мы спустились глубже, в мир «Меня зовут Арлекино», «Шута», «Соблазна» и «Куколки».

Я писал отзывы. Рустик и Тася делали видеоэссе. Сперва выходило не очень: нас все время выносило на более удобные темы. Рустика – на гангстерскую драму, Тасю прибивало к любимым Хуциеву и Асановой. Но мы становились лучше. Приходили подписчики, появились комментарии. Нам нравилось переубеждать людей, которые думали, что перестроечное кино – это когда кто-то сидит в кресле и разлагается.

Однажды я вновь увидел девчонок, обвинявших меня в пузатой бесполезности, и сказал:

– Девушки, вы в прошлый раз размышляли, зачем я существую. Погуглите «Клуб перестроечной чернухи», если будет время.

– Дед, ты очень-очень ненормальный, – глухо ответила синеволосая.

Она была права, конечно. Но я впервые чувствовал себя при деле, нужным и не пустым. Моей душе после потемок наконец включили свет.

Хотелось прыгать, вопить, смотреть кино и писать про него.

Примерно тогда я и узнал про фильм «Рыба кричит от боли».

Легкодоступная перестроечная чернуха закончилась, и мы начали изучать старые газеты и журналы в поисках редкостей. Как-то я листал подшивку бюллетеня «Новости видео» за девяностый год и наткнулся на кино «Рыба кричит от боли».

Буквально пара строк: «Чернее фильма вы в жизни не встречали. Если у вас не лопнет сердце во время просмотра, дождитесь финального титра! Режиссер: Д. Рябцев».

Зацепило. Я вообразил сумеречную драму, за-

канчивающуюся надписью: «И они умерли, а ты живешь». Меня передернуло от неловкости, и захотелось срочно этот фильм увидеть.

Но в интернете его не нашлось.

Собрание КПЧ открылось «битвой фактов». Каждый из нас рассказывал что-то интересное, и тот, чья история была сочнее, выбирал кино для просмотра.

– Скорсезе снимался в СССР, – сказала Тася. – В фильме «Анна Павлова» Эмиля Лотяну. Это про балерину, в честь нее десерт. Вместо голоса Скорсезе записали Ролана Быкова. Не перестроечная чернуха, конечно, но такая нажористая драма.

– Уильям Гибсон, который «Нейромант», – рассказал Рустик, – втрескался в фильм «Игла» и работал над сиквелом – «Цитадель смерти». Планировался хоррор с Цоем в главной роли. Про киберпаука с атомной бомбой внутри. Паука, кстати, назвали в честь Ельцина: Борис.

– Знаю оба ваших факта.

– Ну да, ты всегда знаешь то, что мы рассказываем, – сказала Тася. Она подошла, обняла меня и поцеловала в щеку, оставив зелено-черный след. – С днем рождения, Денис!

А я ведь совершенно забыл! Никто меня и не поздравил – ни на работе, ни родные.

Выпили шампанского, мне вручили подарки. Я так растрогался, что пришлось украдкой смахивать с глаз слезы. Но Рустик это все равно заметил и, сокрушая неловкость, громогласно заявил, что выполнит любое мое желание.

Я попросил найти фильм «Рыба кричит от боли».

– Вообще не проблема, – ответил Рустик.

У Рустика везде были связи – скользкие приятели, которых никто никогда не видел. Все они назывались человечками.

Человечек нашел фильм примерно за неделю.

«Рыба кричит от боли» оказалась дешевой и чернющей камерной драмой про бездомную женщину. По сюжету она тайно живет в подвале и воспитывает ребенка-инвалида, витающего в мире фантазий. «Когда болит, кричи, как рыба», – постоянно просит его она. Женщина не понимает, как сыну жить после ее смерти, потому решает его убить, но погибает сама, оставляя сына в царстве грез и боли.

Фильм казался деревянным и больше походил на черновик – не хватало многих реплик, отсутствовали звуки окружающего мира и музыка.

Вместо финальных титров была мутная заставка. Сквозь пляску царапин и помех я разобрал текст: «Ищи аудиокассету „Верный звук“ и включай с фильмом».

– Что за бред?

– О! – Тася от восторга аж хлопнула посиневшими ладошками. – Это, наверное, как альбом The Dark Side of the Rainbow «Пинк Флойд»! Если его запустить одновременно с фильмом «Волшебник страны Оз», то они склеиваются в чудное целое.

– И где мы найдем такую кассету?

– Есть у меня человечек, – сказал Рустик.

На следующий день меня крутило от боли, так что в собрании КПЧ я участвовать не смог. Лежал в кровати, обливался едким потом и запрещал себе кричать.

Рустик и Тася не звонили. И я сперва расстроился, а потом догадался, что они ищут кассету.

К вечеру стало хуже. Я глотал все таблетки подряд, а после отключился.

– Поехали! – крикнула Тася и захлопала в ладоши.

Хлопки почему-то были не звонкими, а вязкими и глухими, будто в комнате изменилась акустика.

Мы запустили «Рыба кричит от боли» и – одновременно – аудиокассету.

И все стало иначе.

Фильм больше не ощущался дубовым. Идеально подобранная музыка управляла кадром, картинка размякла, словно пластилин под жарким солнцем, диегетический звук вдохнул в экранный мир жизнь. А потом герои заговорили – и я услышал, что все реплики записал один человек. И говорил он очень странно.

В оригинальной дорожке мать горячечно просила извивающегося от боли сына быть потише. Теперь она сама визжала на множество голосов, выкашливая из глотки ошметки звериного рыка. Сын отвечал обезьяньим смехом и криками умирающего осла. Редко из воя просачивались слова, и звучали они, как гитарный перебор по голосовым связкам сумасшедшего.

С каждой минутой просмотра мне становилось хуже. И я уже хотел встать, нажать на паузу, просить воды, но вдруг заметил, что сидящие по бокам от меня друзья странно изменились. И сама большая комната Рустика тоже исказилась: опустился потолок, съехались стены, потемнело, воцарился тяжелый смрад. Мы теперь были как будто не на высоком этаже новостройки, а под землей, в могиле.

Магнитофон светил красными глазами, исторгал вопли и рычание. Поскрипывала, качаясь, дверка исполинского шкафа, забитого видеокассетами.

С бешено стучащим сердцем я шагнул к столу, заваленному тарелками с гниющими остатками еды, и заглянул в монитор старого компьютера. Увидел пост канала «Клуба перестроечной чернухи» – под ним сотни комментариев, восторженных, гневных, подбадривающих, со смайликами, сердечками, стикерами. И все их оставил человек, подписавшийся «Д. Рябцев».

На столе лежал пожелтевший выпуск «Новостей видео» за девяностый год. В него шариковой ручкой было вписано: «Чернее фильма вы в жизни не встречали…»

– Да что происходит?! – в ужасе заорал я, но крик растворился в визге и рычании магнитофона.

Преодолевая отвращение, я схватил покрытую разводами мышку, нашел одно видеоэссе, другое, третье. Нарезку кадров комментировали двое… Нет, один и тот же человек, меняющий свой голос с искаженного женского контральто на мужской бас.

Я заорал, перекрикивая магнитофон. И согнутыми пальцами страшно полоснул себя по щекам, загадав проснуться. Под ногти набилось, лицо намокло. Я бросился к висящему в углу пыльному зеркалу, взглянул и увидел…

…Увидел старика.

Я почему-то его знал – это был режиссер Денис Рябцев. В восемьдесят девятом он снимал кино про свое жуткое детство, но деньги кончились, звук остался черновым, фильм не вышел. Тогда Денис Рябцев перебрался в подвал дома в немыслимой глуши, чтобы пересобрать звуковую дорожку.

Я отступал от зеркала, а старик, казалось, шел мне навстречу. А потом я споткнулся – подумал, что о скрученный ковер. Но это был не ковер, а два связанных друг с другом мумифицированных тела.

Рядом лежали еще два.

И еще два.

И еще.

Всегда парами.

Я завизжал, упал и пополз к выходу. Блуждающим взглядом напоролся на кресла. В одном сидела остриженная наголо девочка, из ее тусклых глаз подтекало, отвислая нижняя челюсть съехала в сторону, на вывернутых стопах зеленели протертые на пятках носки. Девочку словно собрали из грязного гипса – настолько застывшим и бледным было ее мертвое тело.

Во втором кресле сидела еще одна девочка – с синими волосами и страшно прямой, как палка, спиной. Лицо девочки распухло, губы вздулись и покрылись черным.

– Что происходит?! – закричал я. – Кто вы все?!

– Ты такой ненормальный, – едва шевеля черными губами, прошептала девочка. – Воображаешь себя молодым. Называешь нас Тасей и Рустиком, смотришь фильмы, говоришь с нами – и сам же за нас отвечаешь. Посмотри на Юльку, ей очень плохо. Она, может, совсем умерла. Дай, пожалуйста, водички.

Я поднялся и стал пятиться.

– Ты видео делаешь – и опять на разные голоса. Оставляешь комментарии и читаешь их вслух. Вынимаешь из шкафа кассету и сам ее себе протягиваешь…

В моей голове будто заработал миксер: тысячи дней и событий крутились в памяти и взбивались в пену. А потом я наткнулся спиной на кого-то жесткого и холодного. Обернулся – и понял, что стою лицом к лицу с безумным зеркальным стариком. Он вздохнул, на стекле проступила влажная клякса, и я уловил запахи нечищеных зубов и просроченной кинопленки «Свема».

«Этого всего не может быть, я в сцене из чернушного перестроечного кино», – подумал я.

А потом старик закричал по-ослиному и ударил меня в лицо зеркальной головой.

– Денис, нормально? – спросила Тася.

– Братух, – Рустик смотрел мне в глаза, на его лысине блестели капельки пота, – ты отрубился во время фильма.

Я потрогал лицо, ссадины кровоточили.

– Все хорошо, – улыбнулась Тася. – Вчера ты, наверное, выпил плохие таблетки, и вот.

Она поцеловала меня в щеку распухшими губами. И ее синие волосы пощекотали мне шею.

Ее синие волосы.

Меня придавило правдой. Я будто застрял в отвердевшем кошмаре, затрясся от накатывающего ужаса и вдруг четко понял, что должен сию секунду все изменить.

Я шагал, радовался своей потрясающей задумке и млел под летним солнышком. Увидел на заборе ориентировку на исчезнувших супругов – кучерявого усача и чуть-чуть пластиковой длинноволосой блондинки – и искренне пожелал им поскорее найтись.

Я дошел и сразу поделился с друзьями грандиозной идеей организовать киноклуб, чтобы смотреть, писать, анализировать. Рустик заулыбался в пышные усы, пустил ладони в буйные кудри и с завистью ответил: «Да как я сам-то не придумал!» Тася восторженно кивала, и ее бесконечные платиновые волосы разлетались, как полотнища кинотеатральных кулис.

Потом мы развалились в креслах и принялись смотреть кино.

И это была лютая перестроечная чернуха.

Сувенир из Кондратьевки

– Чуть выше подними.

– Так нормально?

– Выше. Еще немного. Все, держи. Ра-аз, два-а, три-и. Теперь медленно убирай. На-айс. Готово.

– Дай гляну.

Костя передал Лизе смартфон, а сам затянулся айкосом и выдохнул под потолок облако приторно-сладкого пара.

На только что отснятом видео она держала в руке старый снимок, сделанный на полароид.

Бордовый диван стоит вдоль стены, упираясь краем в угол комнаты. На диване сидят двое – мужчина и женщина: он в черной дубленке и ушанке, она с рыжими распущенными волосами и в шубе. Позади пары поверх желто-зеленых в полоску обоев висят монохромная фотография в рамке и календарь за 2002 год с изображением мультяшного пони; картина с рыжим котом и красными яблоками, иконка в углу и нелепые настенные часы в форме наручных; белое полотенце с вышитыми на нем цветами – розовые бутоны, зеленые листья. На подлокотнике дивана сидит большой плюшевый медведь – поник, будто задремал. А слева, в дверном проеме, виднеется зеркало трюмо. Но затемненный силуэт фотографа в отражении скрывает вспышка.

Так было «до».

Видео продолжалось. На фоне звучал Костин голос: «Ра-аз, два-а…» Лиза медленно убрала снимок, показывая, как стало «после».

На стене обои потускнели и выцвели, набухли и местами оторвались – свисающие лоскуты напоминали острые языки. Икона потемнела: на образе лица Богородицы было почти не различить, а карликовый Христос почернел в ее объятиях, как обугленный огарок. Диван пропал. Часы и старая фотография – тоже. Но покрытые пылью и паутиной календарь, картина с котом и расшитое цветами полотенце остались на прежних местах. В углу сидел плюшевый медведь и выглядел не спящим, а смертельно раненным. Костя нашел его в спальне и усадил перед камерой для «выразительности».

В груди у Лизы заныло от тоски, будто повеяло сквозняком в пустой комнате.

– Да, хорошо получилось. Выложу, когда сеть появится.

– Качество зашибись, скажи?

Она слегка улыбнулась:

– Да.

Быстро глянула на Свету. Подруга изучала фотографии на столе у окна и ничего не заметила.

«Да и нечего тут замечать!» – рассердилась Лиза на саму себя.

– …Ночного видения.

– Что?

– Камера. – Костя стукнул пальцем по корпусу смартфона. – В новую модель разрабы завезли функцию ночного видения – «кошачий глаз». На днях гулял по позднякам во дворе, тестировал. Смотрится шикарно.

– Он мне уже все мозги выел со своей новой игрушкой.

Подошла Света. Костя ухмыльнулся и смачно чмокнул ее в щеку.

– И-иу! – Подруга скривилась, вытерла рукавом лицо. – Четыре Ка, оптическая стабилизация, встроенный гугл-объектив, инфракрасное зрение, зум на тыщу километров – можно американский флаг на Луне разглядеть.

– Эй, я такого не говорил.

– На ДэЭр подарила, а теперь сама не рада. Он с ним ни на минуту не расстается.

Лиза усмехнулась и подумала, что, похоже, у этих двоих все серьезно, раз такие дорогущие штуки друг другу покупают.

– Чё, ребятки? Общее фото?

Не дожидаясь ответа, Костя раздвинул треногу штатива, поставил смартфон в зажим наверху и встал у стены между девушками. Приобнял обеих. На пару секунд наступила тишина. Прозвучал щелчок затвора, и Костя вернулся к «своей игрушке». Заглянул в экран. Поднял большой палец.

– Валим?

– Пожалуйста! – взмолилась Света. – У меня от этого места мурашки. Здесь дерьмовая аура.

Лиза промолчала, но про себя согласилась с подругой. Это был далеко не первый заброшенный дом, который ей довелось посетить. За два года их блогерская троица прошерстила в поисках контента весь Рудный Алтай и даже больше. В мертвых деревнях им встречались заросшие позабытые могилки, оставленные церквушки и шахты, летние лагеря и охотничьи хижины, здания сельской администрации, школы и больницы, аллеи и парки с монументами, стелами, обелисками и статуями и много чего еще. Временами бывало жутко, но Лиза быстро привыкла, и вскоре осталась лишь грусть. Неизбывная тоска при виде мест, где некогда жили, любили, работали люди, теперь пустых и безмолвных. Хранилищ воспоминаний.

Наверное, так выглядит прошлое. Все покинули его, и остались только вещи – то, что хозяева не захотели или не смогли взять с собой в будущее. Так думала Лиза, питалась печалью заброшенных мест и не боялась их призраков. Но здесь, в этом доме, все ощущалось иначе. Тревожно. Не грустно.

– Хозяин, походу, был археолог. Судя по институтской удэвэшке и фотографиям с раскопок, – складывая вещи в рюкзак, сказал Костя. – Имел дело с могилами и мертвецами.

Что-то блеснуло у него в руке.