Сводные. Я не отпущу тебя

Глава 3. Макс

Вообще-то я был достаточно груб с Милой, когда так резко выдернул её из объятий своего друга. Не то чтобы пережестил, но ей могло быть больно. Сам не знаю, что на меня нашло.

Но дело даже не в моей слишком резкой реакции – Лёша не вмешался. Вот вообще. Один вопрос мне, безвольный взгляд на Милу и ожидание, что девчонка сама всё решит.

С одной стороны, оно понятно. Я ему вроде как друг, от меня подлянки не ждёт. Да и сестрёнка на удивление даже не поморщилась, ни тени недовольства. Но с другой… Не знаю, почему-то коробит. Хотя, казалось бы, мне какое дело, что за Милу не заступились, причём передо мной же?

Вроде почти не пил сегодня.

Веду Милу в випзал. Здесь тихо. Сегодня он скорее играет роль зоны отдыха для тех, кому надоест тусовка. Пока мало кому, кстати, – мы тут почти наедине. А если пройдём чуть дальше, то без «почти».

Уверенно иду дальше. Странно, но Мила со мной следует. Что за смиренное принятие любых моих решений? Они с отцом сегодня договорились неестественно угождать мне?

Даже любопытно проверить, насколько. Не останавливаюсь, завожу девчонку аж в самый дальний уголок зала. Здесь не то что никого другого нет, так ещё и мы отделены от остальной випки чем-то типа стены.

В этот момент до Милы, кажется, доходит, что я совсем далеко захожу. Во всех смыслах. Она растерянно смотрит, мнётся. Но не уходит.

А я, воспользовавшись тем, что сестрёнка спиной почти о стену упирается, выставляю одну руку чуть поверх её головы. И сам слегка подаюсь в сторону подозрительно притихшей Милы. Серьёзно, такое ощущение, что она и дышит теперь через раз.

Напряжённо смотрит на меня, но всё-таки решается:

– Что за важное дело?

А ведь тихо спрашивает. И не услышал бы, если бы не была так рядом.

Кстати, забавно Мила делает вид, что ничего такого не происходит. Хотя я тут чуть ли не зажимаю её в укромном уголке.

Собственная мысль об этом заставляет одновременно и скривится, и напрячься. Потому наша близость вдруг острее ощущается. Так, что чуть ли не ведёт от неё.

Мила офигительно красива, и это факт. В ней привлекательно всё, начиная от глубоких зеленоватых глаз, чувственных губ, и заканчивая её соблазнительными формами и стройными ногами, которые отлично смотрелись бы вокруг моей талии.

Кстати, девчонка всё ещё молчит, хотя пауза затягивается.

– Сначала скажи, почему ты такая податливая? – не выдержав, вкрадчиво интересуюсь, плавным взглядом скользя по хрупкому телу, которое довольно ощутимо дрожит.

Резко отстраняюсь – я не железный, а плыть от этой девки как-то даже унизительно. И наплевать, что с этим действием становится будто бы пусто. Лучше уж так.

– Просто думаю, что по пустякам ты бы ко мне не обратился, – выдавливает из себя ответ Мила, растерянно моргая.

Ухмыляюсь. Фигня в том, что изначально у меня никакого дела к ней не было. Просто достало видеть, как она там окучивает моего друга. Неожиданно взбесило даже.

Зачем-то мажу взглядом по её губам.

– Отец слишком старается, где подвох? – задаю ей вопрос, который напрашивается чуть ли не со вчерашней ночи, вот только упорно не хочет быть озвученным именно ему.

Впрочем, сестрёнка наверняка должна быть в курсе.

Мила заметно тушуется. Взгляд отводит, да и вообще подозрительно мнётся.

– Его нет, – чуть ли не боязливо говорит именно в тот момент, когда я начинаю терять терпение. Как почувствовала, только такой ответ не то чтобы успокаивает. – Мне жаль, что у вас такие отношения, что ты думаешь о каком-то там подвохе, но папа правда рад, что ты приехал впервые за четыре года.

Корёжит от этого её «папа». Уверенного, кстати. Как и всё последующее – Мила, кажется, собралась и держится уже гораздо более смело. В словах про четыре года так вообще вызов слышится. Укор мне, причём явный.

Но это я пропускаю. Во-первых, пофигу на её осуждение, а во-вторых, что-то тут по-прежнему не так. Паранойей никогда не страдал, поэтому доверяю чуйке.

– Тогда почему не смотришь мне в глаза? – требовательно спрашиваю, когда Мила в очередной раз отводит взгляд.

Странно, в какой-то момент хотел подцепить её подбородок и заставить на меня смотреть – но что-то стопорит. Хотя там вообще по фигне прикосновение было бы. Сам не пойму, почему сдерживаюсь.

Мила громко сглатывает, а потом всё-таки делает над собой усилие и сама поднимает на меня взгляд.

– Потому что ты… странно смотришь.

Этот её только поначалу уверенный, а потом, после осечки, всё более тихий ответ мгновенно возвращает ощущение нашего уединения. Я уже в нескольких шагах от неё стою, а она всё к стенке жмётся, но такое чувство, будто мы рядом совсем.

Мила снова дышит через раз. А я будто захлёбываюсь этим её взволнованным взглядом и попытками сестрёнки его не отводить. Она всеми силами хочет показать мне, что уверенно держится – вот только вижу совсем другое.

– И как я, по-твоему, смотрю? – нарочито пошло ухмыляюсь. Сам не знаю, откуда это стремление продлить её смущение.

И не уверен, что хочу слышать ответ.

– Странно, – повторяет Мила, только на этот гораздо более твёрдо. – Мы не друзья и мне не по себе в твоём присутствии.

Воу какие признания пошли. Вот только моих ответных откровений девчонка боится, на это смелости не хватает. Вижу же, как подрагивает и порывается сказать что-то, чтобы паузу заполнить.

– Кстати о друзьях… – неожиданно вспоминаю я, и наплевать, что не к месту. – Чтобы я больше не видел тебя с Лёшей.

М-да. Я вроде как с другом собирался обсудить, что моя сестрёнка далеко не такой ангелок, каким может показаться с виду. Что яблоко от яблони далеко не падает, и всё в таком духе.

Но какого-то хрена выпаливаю звенящее требование ей. И ведь совсем не стремлюсь замять – скорее наоборот, продавить.

– Это не тебе решать, – глаза Милы враждебно сверкают, ей явно сложнее даётся не срываться.

А я вдруг хочу добиться именно этого. Чтобы она сорвала с себя эту маску хорошей девочки и разозлилась. По-настоящему, так, чтобы до оголённых эмоций.

– Он мой друг и я желаю ему лучшего, – многозначительно заявляю я.

И более того, окидываю Милу пренебрежительным взглядом, давая понять, что это уж точно не о ней.

А она ведь и так остыть не успевает, а потому волнами её недовольства меня чуть ли не захлёстывает. Нездорово ухмыляюсь этому. Ну давай, принцесса, взворвись. Твоя мамаша уже однажды показала мне её истинное лицо, очередь дочурки проявить себя. И наплевать даже, что и на этот раз свидетелем стану только я.

– Ваши понятия о лучшем могут не совпадать, – увы, разочаровывает меня напускным спокойствием Мила. Голос только чуть дрожит, но и то я могу выдавать желаемое за действительное.

Неожиданно понимаю, что выискивая уязвимость в сестрёнке, будто слой за слоем обнажаю свою. Странное ощущение.

Там, на глубине её чуть ли не гипнотизирующих глаз бездна какая-то. Топит. Уставляюсь, и противоестественные желания зарождаются. К Миле, чтоб её.

Смотреть. Слушать. Чувствовать. Касаться…

Хмурюсь и собственным дурацким мыслям, и её идиотскому ответу, на который почти нечем парировать. Потому что банальная суть. А что там за ней внутри, никак расковырять не могу. Хоть и кажется, что эмоции Милы как на ладони. Да и поступки, в обшем-то, тоже.

Так пусть уже скажет мне это прямыми словами, чтобы я тут не страдал фигнёй и не затягивал непонятный и никому не нужный разговор.

– Зачем ты напросилась сюда? – требовательно спрашиваю. – Подцепить кого-нибудь?

– А если да, то что с того? – почти сразу дерзко отвечает Мила. Походу, окончательно осмелела, пока я паузу держал. – Или ты ревнуешь?

Неожиданный вопрос. Наглый, мне в глаза. Ещё и с насмешливыми нотками.

Ещё более неожиданно, что он на какое-то время аж вышибает дух, воспринимаясь, как пощёчина. Безусловно, это только потому что Мила охренела слишком, не ожидал, что у неё самомнение настолько зашкаливает. Совсем папаша избаловал принцессу.

Но я ей это спускать уж точно не собираюсь. Снисходительно ухмыляюсь и слегка подаюсь вперёд, как вдруг слышу, как к нам подбегают.

Разворачиваюсь и вижу запыхавшегося Лёшу, который, судя по виду, чуть ли не все залы обегать успел.

– Фух, вот вы где… – прерывисто говорит он, толком не отдышавшись. – Там это… Ваш папа, Макс.

Если самоуверенное заявление Милы было для меня пощёчиной, то слова друга – ударом. Самым настоящим, под дых. А потом ещё размашистым мне в лицо, чтобы очнуться не успел, становится его взгляд. Лёша смотрит потерянно и с сочувствием.

Ненавижу, когда на меня смотрят так.

– Что он? – мало сознавая реальность, с нажимом спрашиваю.

– Скорую вызвали.

Ошалело моргаю, как-то медленно до меня доходит, что вообще происходит. А вот до Милы, кажется, быстрее. Она мгновенно подрывается с места.

– Где он? – паника и решительность в её голосе, наконец, выводят меня из оцепенения.

Бросаю быстрый взгляд на Милу и вижу мертвенную бледность на лице. И страх, хотя нам ещё ничего ужасного не сообщили.

– Пойдёмте… – вздыхает Лёша.

Глава 4. Макс

– Он ведь показывал мне свои анализы… – ноет Мила Лёше, пока мы все трое едем на папиной машине за скорой. Я за рулём, а потому максимально сосредоточен на дороге, но всё равно за каким-то хреном всё слышу. – Буквально вчера. Я не поверила, что всё так радужно, вот он и показал. Неужели подделал?

Она знала. Всё это время Мила знала, что у отца неизлечимый рак. И никто даже слова мне не сказал. Эта новость разом обрушилась на меня именно сейчас, всей своей тяжестью, придавив так, что физически чувствую.

Бросаю взгляд на Милу через зеркало. Она выглядит потерянной. Нервно теребит бретельки платья, без конца поджимает слегка подрагивающие губы. Сразу отворачивается, когда наши взгляды на короткий миг встречаются. Такой уязвимой я сестрёнку ещё не видел. Даже слегка подмывает сказать что-то ободряющее, но у меня и для себя сейчас таких слов нет. А для неё пусть Лёша ищет.

– Может, и переделал… – он слегка запинается. – Но как так быстро бы успел и где? Скорее всего, они и были хорошими, а потом случился рецидив. Всякое бывает.

– Я не понимаю… Если он плохо себя чувствовал, зачем надо было устраивать эту вечеринку? – не прекращается истерика Милы. – Рисковать собственной жизнью! Или кто-то потрепал ему нервы? Я ведь следила за…

За моим поведением. Хоть и сестрёнка осекается, не договорив фразу и вспомнив, что я тут, но продолжение слишком явно. Висит между нами в воздухе звенящей тишиной.

Даже ухмыляться этому не тянет. Хотя будет забавно, если Мила начнёт обвинять в ухудшении состояния отца меня – типа моя же вечеринка, просил я её или нет.

– С этой болезнью ничего никогда не угадаешь, – отдувается Лёша. – Вряд ли там нужен какой-то триггер. Я, конечно, не медик, но если такая хрень сидит в организме, то хоть не живи вообще и дыши осторожно, она о себе даст знать.

Оптимистично. Так себе утешение, конечно. Вообще всё это – какой-то сюр. Не сознаю реальности и, наверное, даже не чувствую. Это будто со стороны происходит, а я лишь вожу, почти не сводя взгляда со скорой.

– В последнее время казалось, что она отступает, – отчаянно всхлипывает Мила.

Она уже будто хоронит его. Да и Лёша ей вторит.

С силой ударяю по рулю. Сам без понятия, что это было и зачем, да только теперь оба напряжённо смотрят на меня.

– Водила передо мной страдает хернёй, – не оборачиваясь, бросаю я.

Хотя передо мной никого и нет. Если не считать другие ряды, а так я сразу за скорой. Но очень сомневаюсь, что Лёша с Милой на это обращают внимания, да и оба вроде не водят. Друг точно, вчера обсуждали.

– Мы ведь успеем, да? – Мила неожиданно обращается именно ко мне. Ещё и ищет в зеркале мой взгляд.

Её голос ощутимо дрожит. И обращается она так, будто я не про отвлечённую ситуацию на дороге сказал.

К горлу подступает мерзкий комок. Не смотрю на Милу.

– Главное, чтобы скорая успела, – сухо констатирую.

А в голове всплывает воспоминание, с какими судорожными движениями и обречёнными лицами отца укладывали на носилки.

****************

Я сразу понял, что папа сдался и не хочет бороться. Увидел это в глазах, когда его проносили мимо меня. Наши взгляды встретились, и ещё никогда я не видел такого смирения на его лице. А потом услышал обречённость и в слабом голосе, которым отец просил врачей дать ему немного времени наедине с каждым из нас. В первую очередь, конечно, звал Милу. Лепетал что-то про «не успел» и «позаботься о ней, Макс».

Но врачи не были бы врачами, разделяй они его настрой. Его повезли в реанимацию. А мы трое так и остаёмся где-то в коридоре. Я зачем-то то сжимаю, то разжимаю кулаки. Ни на кого не смотрю.

Я ведь уже знаю, чем всё закончится. Меня пробирает чёткое осознание. До дрожи по телу и чувства долбанной беспомощности. Растерянно смотрю себе под ноги, а в ушах какой-то шум. То ли больничный гул, то ли ещё хрен пойми что. Может, даже похоронный марш. Мешанина, режущая мозг.

Нафига я в этот момент посмотрел на Милу? Паника в её глазах неожиданно передаётся мне леденящим страхом. Таким привычным и одновременно незнакомым, что не могу отвести взгляда от этой дуры, силясь увидеть в её глазах и что-то ещё. Что-то, за что можно уцепиться утопленнику, чтобы выбраться и вдохнуть воздуха.

И ведь нахожу. Мне всё ещё страшно, а в голове бьётся безумной птицей отчаянная и странная надежда. Надежда, что мне показалась та отцовская обречённость. Что скоро выйдут врачи и скажут, что худшее позади и скоро восстановление.

Я ведь даже не знаю, люблю ли вообще отца. Четыре года мне было наплевать, что мы почти не общаемся. Наоборот, так казалось лучше. Свободнее.

Но он всегда знал, как выбить меня из равновесия. Даже сейчас нашёл возможность. Какого хрена творится? Я не успею с ним поговорить и понять, что у него вообще на уме. Отец офигенно скрывал свои чувства по жизни. Проявлял он их, пожалуй, только к погибшей жене – не к моей матери, а ко второй. К Милиной. А потом и к дочурке.

Время тянется неясным сумбуром. Улавливаю, что проходит, лишь когда до меня доходят обрывки разговоров Лёши с Милой. Он всячески старается её отвлечь. Иногда обращался ко мне – я не реагировал, вот друг и забил. Но судя по уже почти спокойному обсуждению будущих экзаменов Милы, проходит довольно приличное количество времени.

А потом воцаряется тишина. Зловещая и напряжённая.

Слегка прищурившись, смотрю в дальний угол коридора. Отца везут в патологоанатомическое отделение. Я понимаю это ещё даже до того, как слышу из разговоров медиков. Зрелище безжизненно тела, закрытого от нас, бьёт по мозгам, но не смотреть не получается. Просто невозможно. Я, наверное, даже не моргаю.

Надежда подыхает – меня выплёвывает в реальность. В липкую, тошнотворную реальность, где отец мёртв. Где остались лишь мы с Милой, которая ни хрена мне не сказала. Не подготовила даже, не набрала за четыре года или не черканула долбанные пару строчек в соцсетях. Не дала мне возможность исправить… Сам не знаю, что. Хоть что-то. Хотя бы попытаться.

А теперь поздно. Пол резко уходит из-под ног, меня шатает, а в голове громко и неприятно щёлкает.

К нам уже идёт врач, чтобы сказать о смерти отца. Силуэт в белом халате размытый и нечёткий, как и весь мир вокруг. У меня перед глазами уже пелена. Кстати, алая. А страх и беспомощность, перемешавшись, неожиданно трансформируются в злость. Волна ярости поднимается, затопляя душу.

Так начинается жизнь без отца.

Глава 5. Макс

Лёша и его родители почти полностью организовывают похороны за нас, пока мы с Милой никак не приходим в себя. Каждый по-своему.

Не знаю, по какой причине друг так старается – из-за меня или из-за явно симпатичной ему девчонки, но в целом пофигу. Главное, что это действительно своевременно. Всё моё участие лишь в том, что я просто даю деньги, да и те кто-то ещё и собрал. Народ тоже позвали и оповестили за нас. В итоге вот, уже через четыре дня, всё готово к похоронам.

Я прихожу раньше. За несколько минут. В церкви, где отец уже отпет и готов, почти никого. Вроде так и должно быть – скоро основная движуха, и у меня есть несколько минут наедине с трупом. Сам не знаю, зафига они понадобились.

Пройдя в зал, обречённо усмехаюсь – что ж, мог бы и предугадать, что от Милы некуда деться. Она словно приклеилась к моему отцу. Что в жизни, что даже сейчас, после смерти.

Стоит там над гробом и вздыхает. Бесит своим скорбным видом и тем, что вот-вот и меня здесь застанет. Возникает долбанное ощущение, будто я тут неуместен. Я. Родной сын. А не она, посторонняя девушка.

– Как трогательно, – саркастично ухмыляюсь, одновременно подходя ближе. – Ты ни на минуту не можешь его оставить.

Мила вздрагивает, бросив на меня взгляд. Растерянно захлопав ресницами, поджимает губы.

– Это тяжело…

Звучит искренне. Насмешку в моём голосе либо не замечают, либо предпочитают игнорировать.

– У тебя было время подготовиться, – стараюсь говорить это невозмутимо, но и сам слышу, как мой голос звенит от напряжения, тихой злости и надрыва.

Мила снова смотрит на меня. На этот раз дольше, внимательнее и, чёрт возьми, с сочувствием. Тут же жалею, что дал ей понять, как меня задело быть в неведении. Пошла нахрен с этой своей жалостью.

И почему я ещё здесь? Так уж мне нужны эти несколько минут наедине с гробом? А если внезапно да, то почему бы не прогнать отсюда Милу?

– Я надеялась на лучшее, – помедлив, она продолжает говорить со мной так, будто я нуждаюсь в утешении. – И он, наверное, тоже. Иначе бы рассказал тебе.

Мила серьёзно думает, что я ей поверю? Или что я не в состоянии допереть до правды сам? Каждое это её слово и взгляд дербанят будто ножом по открытой ране.

– Мы оба знаем, что это неправда, – мрачно сообщаю я, не понимая, зачем вообще веду этот диалог.

Можно подумать, Мила резко заткнётся и перестанет, если я дам понять нелепость её попыток.

Она всё это время почти не отводит от меня взгляд. А я зачем-то пялюсь на гроб, хотя взгляд будто размыт.

– Всё возможно, – тихо признаёт Мила, и едва я кривлю губы в усмешке «так и знал», поспешно добавляет: – Но думаю, лишь потому, что не хотел тебя волновать.

Набираю в грудь побольше воздуха. Мила реально такая наивная простота, чтобы искренне в это верит? Или просто долбанная лицемерка, как её мамаша?

– Это вопрос не волнения, а степени близости, которой у нас не было вообще, – я правда не понимаю, зачем с ней спорю. Оно мне нафиг не надо. Вроде бы.

А тут вдобавок и дурацкий ком в горле появляется. Я ведь впервые озвучиваю эту правду. Да ещё кому? Миле, чтоб меня.

Она молчит, только дышит как-то сорвано и вроде ближе становится, а я так и не смотрю на неё. А потом вдруг чувствую руку на своём плече – нежную и мягкую, которая ещё к тому же поглаживает слегка. Неуверенно и осторожно, но чуть ли не с теплом.

Резко впиваюсь взглядом во вконец обнаглевшую девчонку, возомнившую себя дофига утешительницей. Её рука тут же подрагивает, замерев на моём плече, а потом всё-таки исчезает, оставив после себя странную пустоту.

– Позволь не согласиться, – на этот раз Мила говорит более отчуждённо и даже робко. Но отчего-то от этого будто становится только хуже. – Вы похожи гораздо больше, чем думаете. Оба гордые, своевольные и сильные, каждый привык справляться со слабостями в одиночку. Это и ломает тоже.

Воу, сколько характеристик в мою сторону. Даже не знал, что навязанная сестрёнка таким меня видит. Или несёт первую попавшуюся чушь, чтобы типа разрядить обстановку? Смотрит в мои глаза, пытается найти подтверждение своим словам, на что я лишь усмехаюсь.

Но она упорно продолжает:

– Папа гордился тобой. Он хранил все твои кубки по футболу, все медали с разных соревнований, грамоты… Заходил на сайт твоего универа, просматривал новости. Почти постоянно. Не проходило ни дня, чтобы он не упоминал тебя.

Слегка подвисаю с таких уверенных заявлений. Мила врёт? Дербанит мне душу, добиваясь каких-то своих целей? У меня нет ни одной причины верить этой девке, в то время как у неё более чем хватает причин входить ко мне в доверие. Насколько я понял, отец не успел включить её в наследство, хотя собирался.

Впиваюсь пальцами в крышку гроба, стараясь выровнять дыхание, потому что долбанные слова Милы снова и снова прокручиваются в голове. Лезут куда-то в сознание и отказываются оставить в покое. Их даже не останавливает то, что за все четыре года мы с отцом взаимно не предпринимали попыток восстановить контакт.

Бросаю на неё очередной взгляд. Девчонка смотрит слегка пугливо, но в то же время будто с надеждой и даже любопытством. Так ли она наивна, чтобы верить, будто если расскажет мне про офигеть какую любовь отца ко мне; то я резко воспылаю желанием одарить её всем, что ей щедро сыпалось при его жизни?

Мила не отводит взгляд. А в её глазах проявляется дербанящая меня горечь. Какого хрена эти её тоска и безнадёга на лице уже не в первый раз отражаются на мне?..

– К чему это всё? – с нажимом выпаливаю.

Она вздыхает. Опускает взгляд, сглатывает, словно искренне проникается моим состоянием, которое вроде как вообще чувствоваться не должно. Уверен, что стороны я сама невозмутимость. Так какого хрена Мила смотрит на меня так, будто чуть ли не в слезах перед ней стою?