94, или Охота на спящего Единокрыла

94—3

Подлинный след спящего единокрыла можно не заметить – но его нельзя не узнать.

Наиболее адекватным в разрезе единства формы и содержания принято считать земной след единокрыла – и в то же время он является наименее полезным с повседневной точки зрения. След, оставленный единокрылом на зыбкой почве никогда не выведет к самому единокрылу, в какую бы сторону по нему не идти. Таково исконно присущее ему свойство ортогональности в пространстве, и лишь наиболее искушенным охотникам под силу определить требуемые в этом случае углы атаки, тангажа и собственного вращения.

Немногим более практичным может оказаться в ряде случаев водный след единокрыла. Оставленный на гладкой, покоящейся поверхности жидкости, он сохраняется сравнительно дольше любых других аналогичных отпечатков. Аккуратно зачерпнутый в горсть, след истинно спящего единокрыла удерживает первоначальную форму на периоде полураспада порядка нескольких секунд и лишь затем, искрясь в лучах далеких и давно погасших звезд, медленно стекает с ладони прочь. Открывающееся зрелище, таким образом, почти полностью компенсирует все трудности своего достижения. Единственная же проблема заключается в том, что в месте водного отпечатка, несмотря на его абсолютную подлинность, единокрыла никогда не было – и с вероятностью девять в периоде никогда больше не будет. Это свойство его временной ортогональности, и охотник, подавшийся искушению, рискует заблудиться теперь не только в пространстве, но и во времени.

Следовательно, единственную ощутимую пользу может принести воздушный единокрылий след. Он не является «следом» в полноценном смысле этого слова, он никуда (и ниоткуда) не ведет и никем и никогда не был оставлен, по сути представляя из себя всего лишь статический турбулентный вихрь не ниже третьего порядка. Но если пристально смотреть сквозь него на небо, рано или поздно увидишь едва заметную и почти невесомую тень исполинского крыла…

…Так прошло несколько унылых дней. Одного из героев всё сильнее затягивал разбросанный частым бреднем по учебной неделе бермудский треугольник «война – война – профессор Падингтович-шоу», столь привычный уже по осеннему семестру. Курбский же, по праву рождения являясь суверенным гражданином пусть и дружественного, но все же независимого государства, «войны» не посещал – и теперь, коротая время в ожидании встреч с очередным продвинутым человеком, изыскал где-то готовящуюся вот-вот освободиться вакансию истопника в котельной, сутки через трое. Видимо, посещение выставки «Митьков» все же оставило некий глубинный след в его душе – и теперь Старина с увлечением знакомился с тем, как перевести подпитку котла с регулятора на байпас и прочей полезной и сообразующейся с его грядущим статусом матчастью. Великодушие старика простиралось настолько далеко, что он милостиво разрешил даже изредка подменять его на будущей службе. Короткий анализ, правда, выявил тот горестный факт, что, вопреки всем теориям вероятности, все его возможные дежурства в ближайшие два месяца выпадают аккурат всё на ту же «войну» – и теперь покинутый автор в состоянии глубокой депрессии тупо переключал каналы телевидения.

Между прочим, даже в самом факте ручного переключения сквозила дополнительная порция унижений. Они и понятно: еще свежи были недавние воспоминания о том, как Армеец, интенсивно осваивая льющийся на него денежный поток, приобрел себе новый японский телевизор, да не просто новый, а именно что с «пультОм». Это был удар, вынести который не каждому было под силу. Последовал еще один, возможно, уже последний щелчок, и на экране возникла милая дева, которая, не откладывая дел в долгий ящик, сообщила:

«Работа!!! Свободный график!!! Производство в домашних условиях!!! Специальных навыков не требуется!!! Заработок не ограничен!!! Спешите, спешите, спешите – предварительная запись по телефону…»

Призывные тезисы для лучшего запоминания были продублированы криво набранными шрифтами – но, чёрт возьми, для немедленного взлёта с дивана хватило бы и одного из них. Работа! Навыков не требуется! В свободное время! Заработок не ограничен! Под все озвученные краевые и граничные условия мы, отбросив чувство ложной стыдливости, подходили идеально – и автор, дрожа от волнения всеми четырьмя конечностями, кинулся к телефонному аппарату.

Дозвониться удалось раза примерно с пятидесятого. Суровый женский голос на том конце, несколько не вязавшийся со светлым образом экранной фемины, продиктовал адрес, назвав сроком явки через неделю, и сообщил, что номер моего приглашения, которое по прибытии следует непременно назвать – три тысячи двести сорок девять. «Ишь оно, – подумал я, – ПРИГЛАШЕНИЕ… ПРИГЛАШАЮТ… ценят, значит, уже. Ну еще бы!» А вслух спросил, памятуя о бесконечной милости в Курбского в разрезе места истопника:

– А вдвоем можно? Я бы с другом пришел…

– Нет, – строго отрезали на том конце, – ПРИГЛАШЕНИЕ действительно только на одно лицо…

– Девушка! – взмолился я, – Хозяюшка!!! Умоляю – дайте, как говорится, два!!! Нам поврозь с ним никак нельзя, бо пропадем…

– Хорошо, – смягчились ТАМ, – В порядке исключения. Приглашение три тысячи двести пятьдесят. И имейте в виду – опоздавшие в зал не допускаются…

– Спасибо!!! – закричал я коротким гудкам и тут же принялся накручивать номер старины Курбского…

Тут внимательный, вдумчивый читатель неминуемо должен воскликнуть – как же так? Страницей выше автор искренне изумляется даже такому простому «девайсу», как всего лишь телевизионный пульт, а стало быть, мобильного телефона герои в те дни не только не имели, а даже, возможно, и видели-то его только в кинематографе. Проживал же адресат звонка, как тоже уже известно, в обычном, пусть и «старших курсов», но всё же общежитии, и, стало быть, никакого телефона и в помине…

И тем не менее, телефон БЫЛ. Местная линия, протянутая в комнату стараниями Митрича в момент бесплодного ожидания им контрольного звонка в голову от директора оздоровительного клуба то ли из Самары, то ли из Волгограда (хвала Митричу сотню тысяч раз, ибо без данного его Поступка вся эта история вряд ли бы случилась). Связь аппарат обеспечивал в основном только «исходящую», так как дозвониться на, я извиняюсь, «ресепшн», где глухая бабка-вахтерша перманентно дула чай или обсуждала с товарками очередные перипетии отношений просто Марии с негодяем Луисом-Альберто – в общем, дозвониться иной раз бывало непросто. Привычно прошамкав «Ась, милай? Шашнадцать тибе?», бабка, хотя и твердо знала, что этажей в общаге ровно пятнадцать, все-таки произвела требуемые манипуляции, и через мгновение я услышал голос своего любезного друга.

– Старина!!! – заорал я в счастливом исступлении, – Пойми – это Шанс!!! Это тебе не какая-то там торговля прессованным воздухом!!! Это конкретная вещь!!! Отечественный производитель, реальный сектор экономики, все дела!!! Едем!..

Эх – и были же счастливые деньки!!! Это сейчас «по умолчанию» считается, что раз есть «реальный» сектор – то, по-видимому, есть и «ирреальные», фантомные сектора, сегменты и даже целые «сферы», и всё такое прочее с упором на колеблющуюся цену барреля, тройской унции, «коротких» денег и долгосрочных государственных обязательств. А тогда? Тогда жизнь была ослепительно цветной – и черно-белой в то же время: доллар – это ХОРОШО!!! Рубль – это ПЛОХО!!! И единственно значимое число – это КУРС! А почем там этот «баррель», и сколько это в литрах – этого никто не знал, и никому это не было нужно!!! Вся экономика была сугубо реальной, сказочные богатства лежали прямо под ногами, и не было никаких сомнений, что взять их рано или поздно в том или ином объеме – всего лишь вопрос времени и небольшой толики везения.

Старина, как правда выяснилось, не вполне разделял мой щенячий восторг, продолжая под саундтрек «Начальник Камчатки» штудировать популярное пособие «Кочегарка для чайников, или Все секреты котельной за три дня» – но поехать в назначенное время и место, пусть и со скрипом, но всё же в итоге согласился…

Новая дыра в подпространство Процветания и Благоденствия оказалась дырой в самом полном смысле слова, являя из себя затрапезный, классический ДК некоего завода в районе шоссе, носившего подходящее название «Энтузиастов». Этих энтузиастов и будущих ударников капиталистического труда мы заметили еще издали: очередь из них плотно обвивала обшарпанные стены строения и скрывалась где-то в близлежащем дворе. Преобладали среди них дамы того возраста, что нынче элегантно принято именовать «элегантным». В силу этого факта общая атмосфера праздника была релевантна данной демографической выборке: то там, то сям раздавались импровизированные выкрики «Женщина, вас здесь не стояло!!!», «Скажите там впереди, чтоб сзади больше не занимали!» и «Больше двух аккредитаций в руки этой аферистке не отпускайте!!!», переходящие время от времени в попытки оглоушить кого-нибудь тяжелой хозяйственной сумкой прямо по голове. Несколько ошалев от такого накала борьбы за место под солнцем, мы со стариком в каких-то полтора часа прошли-таки «аккредитацию», где нас записали в огромную «амбарную» тетрадь – и проследовали в почти уже переполненный зал.

Публика, предчувствуя скорые и неизбежные перемены к лучшему в своей судьбе, изрядно волновалась. Люди стремительно сближались, как в очереди у зубного, и организовывали спонтанные кружки по интересам. Затем, вспоминая, видимо, что они тут не у тёщи на блинах, а как-никак будущие возможные конкуренты – тут же равноудалялись, но затем сходились вновь на почве возобладавшего мнения, что, дескать, «работы хватит на всех». Наконец, свет в зале слегка приглушили, и во вспыхнувших огнях рампы легким, пружинящим шагом на сцену взбежал…

Забегая вперед. Примерно в тот же временной отрезок на улицах Москвы материализовалась категория граждан, которую наблюдательный Митрич окрестил как «мальчики с папочкой». Мальчики эти были как на подбор: чистенькие, аккуратно причесанные, в строгих костюмчиках и все, натурально, имели при себе блестящую кожаную папочку. Вид они имели исключительно такой, будто воспользоваться общественным транспортом или пешим ходом их вынудили лишь опутывающие уже столицу своими щупальцами знаменитые московские пробки, и в речи их преобладало словосочетание «делать проект». Какой безумный Пигмалион (или папа Карло?) и под какую копирку настрогал их в таком количестве, и куда они потом все неожиданно исчезли с лица Земли – так и осталось загадкой, но складывалось полное ощущение, что знаменитая овечка Долли была отнюдь не первым на свете клонированным существом.

Нет, вбежавший на сцену явно не тянул уже на «мальчика» – но означенную папочку при себе имел, а заодно и нашего недавнего знакомого Марка напомнил в самом полном объеме. Всё та же бронебойная уверенность в собственных словах, сметающий всё на своем пути оптимизм и столь же четкая прорисовка радужных финансовых перспектив сопроводили его взволнованное выступление. «…Через неделю… через месяц… не позже, чем в первый же отчетный квартал…» А еще через полгода, если верить мужчине (а мы ему искренне поверили) финансовое состояние всех без исключения собравшихся неминуемо должно было достичь такой лакомой высоты, как «беззаботная жизнь на проценты». Наконец, когда публика сполна прониклась уже должным настроем, и над головами её сосредоточенно завис немой вопрос «Всё это отлично. Но а делать-то чё???» – мужчина победоносно глянул в зал и выпалил: «А теперь мы переходим непосредственно к производственной части!!!»

Тотчас перед докладчиком материализовался стол, а на столе – какой-то дьявольский агрегат, живо напомнивший нам нечто неприглядное из теории и практики сопромата. Из сопроводительных реплик мы поняли, что с помощью данного устройства можно без особых усилий прямо в домашних условиях выпускать некий уникального сорта кирпич, весьма потребный практически при любых формах строительства. К чести выступающего, он не ограничился одним лишь словесным поносом – а, лихо закатав рукава «двухзарплатного» пиджачка, тут же приступил к делу. Яростно замешал в какой-то ванночке некий порошок, разлил его по формам, запихал формы в аппарат и врубил его в сеть. Адова машина, потребив, очевидно, невиданную мощность киловатт, затряслась и покраснела. Вонючий дым, смешиваясь по пути со взвешенными в воздухе частицами исходного порошка, обильно повалил в зал. К сожалению, отследить производственный цикл в полном объеме нам возможности не представилось, так как, по комментариям хэдлайнера, окончательная усушка и утруска конечной продукции занимала около двух суток – но, очевидно, сомневаться в ее высочайшем качестве никаких видимых причин нет.

Я с ужасом представил себе этот миниатюрный свечной заводик в квартире. О том, чтобы вообразить его на двенадцати квадратных метрах общаги на улицы Ч-ской речи и вообще не шло – хватило и предположения, что в любом случае щепетильный Митрич такому соседству не обрадуется. Докладчик между тем, закрепляя развитый успех, лихо рубил с плеча направо и налево: «Стоимость данного не имеющего аналогов пресса в нашей компании составляет всего… Уникальный ячеистый цемент, служащий основой, наша фирма, являющаяся его эксклюзивным дистрибьютором на территории, готова поставить вам по специальной цене… Простой расчет легко показывает, что уже через три месяца после начала производственного цикла себестоимость…» Ситуация, в общем, к большому разочарованию, сделалась ясна. Очередной охотник за кровными «ста пятьюдесятью», которых у нас не было, ступил на нашу тропу…

– Но позвольте! – раздался сбоку мрачный голос Старины, общий вид которого все-таки продолжал сохранять некую заинтересованность, – Это всё хорошо, но куда же нам потом сбывать всю эту херню??? Вот Вам, например – можно будет продать ее обратно? И если да, то почём?

Докладчик, нимало не смутясь словом «херня», живо откликнулся на контакт из зала:

– Эксклюзивные качества нашей уникальной продукции позволяют ей не иметь никаких проблем с дальнейшей реализацией! К сожалению, наша фирма сама не занимается работой с конечным потребителем, но, друзья мои – зайдите на любую стройку и спросите там прораба! Уверяю Вас – через пять минут вы выйдете оттуда с контрактом на поставку от одного грузовика в месяц, и это только на первоначальном этапе раскрутки…

Я потянул старика за рукав в направлении выхода. Дверь в зал в этот момент распахнулась, и Старина присел на место – очевидно, напоследок он хотел посмотреть еще один образчик «уникальной технологии продаж». Светлым ожиданиям его не суждено было сбыться – вместо мини-юбочной богини в зал стремительно, разбросав финтами двух дюжих охранников, ворвалась еще одна дама элегантных лет. С криком «А я записывалась, записывалась именно на сегодня!!!» она корпусом оттеснила третьего и обратилась к ведущему церемонии: «Молодой человек!!! Я немножко опоздала – можно еще раз повторить с начала?!»

…Всю дорогу до общаги Курбский уничтожающе молчал. Возразить ему тоже было, в общем, нечего. Войдя в комнату, старик, не раздеваясь, уселся на кровать и принялся также молча накручивать телефонный диск. Дозвонившись, он поздоровался, представился… и через несколько секунд понуро повесил трубку.

– Чего там? – с тревогой спросил я.

– Ничего, – мрачно ответил Старина, – Ты представляешь, сколько в Москве, оказывается, квалифицированных, широкопрофильных кочегаров, сутки через трое?..

Вновь потянулся унылый февраль. Короткие вспышки солнца сменялись затяжной облачностью с переходом в мокрый снег и ветер. Горизонт наших светлых денежных перспектив находился в густом тумане и практически не просматривался даже вооруженным глазом. Я навестил профессора Падингтовича и его искрометное шоу – маститый ученый мне искренне обрадовался. А после лекции заговорщицким шепотом сообщил, что по непроверенной информации финансирование Науки вот-вот будет восстановлено в прежнем объеме, и нам, будущим молодым специалистам ЕЁ, следует не впадать в отчаяние, а напротив, еще усерднее изучать свойства многочисленных внутренних волн (должен заметить, к сожалению, что прогноз этот и по сей день так и не оправдался).

Старина Курбский тоже не терял времени даром. Отыграв в своем безостановочном процессе самосовершенствования на одну ступеньку вниз, он вернулся к продвинутым людям исходного, первого рода, и разнообразные гуру, сэнсеи и джедаи вновь замелькали в его дельта-окрестности. Таким образом, процесс скорейшего обогащения со словами «Ладно, дотянем до весны, а там уж сессия, потом на сборы ехать, вот тебе и лето…» был отдан на усмотрение слепой воли Провидения. И, надо признать, указующий перст Судьбы не заставил себя ждать…

Каким ветром в тот день нас, да еще обоих сразу, занесло в родное научно-техническое заведение – теперь уже навсегда останется тайной. Гордый статус студентов аж четвертого курса в принципе позволял нам не делать этого примерно до середины апреля, когда умудренным опытом бойцам наступало время насыщать уже потрепанную ведомость всякими там зачетиками да экзаменчиками. То ли в футбольчик захотелось погонять с утра на родной коробке, то ли Курбский прельстился каким-то экстравагантным философическим спецкурсом – но, как бы то оно ни было, занесло. Впрочем, пребывание наше там надолго не затянулось, и первым же после «перерыва» электрическим поездом мы отбыли обратно в Столицу.

Народу в вагоне по рабочему времени буднего дня было пустынно. Выбрав лучшие места, мы уселись и, насупившись, стали ждать прихода очередной интеллектуальной «ломки». В привычной обстановке родных пенатов тяжкие мысли о полной нашей неплатежеспособности всегда отступали – но по въезде в город накатывали вновь. И тут в проходе неизвестно откуда материализовался человек по имени Владимир Рожаев…

Владимир Рожаев был когда-то нашим коллегой по факультету, но затем повышенные мыслительные способности сподвигли его на переход на другой, более передний край науки, и на какое-то время мы напрочь потеряли его из виду. Известен Владимир был как человек скользкий, причем как в переносном, так и в практически прямом смысле слова: при взгляде на его длинные, неопрятные волосы всегда складывалось ощущение, что если его за них схватить – он всё равно и непременно выскользнет. В силу этих обстоятельств мы не сильно все эти годы скучали по Владимиру – но и, однако, завидев, гнать его не стали, а даже наоборот, любезно пригласили сесть подле себя.

Произошел обычный разговор людей, которым, по большому счету, нечего сказать друг другу – то да сё, общие знакомые и какие-то занятные случаи из повседневности. Как бы между делом мы упомянули и про обуревавшие нас финансовые неурядицы – и вдруг Владимир воскликнул:

– Э! Да вы чего молчали-то раньше?! Надо же было меня сразу спросить!

– А что такое? – насторожились мы: в принципе, внешний вид Владимира, а также ряд других косвенных признаков, не давали нам поводов судить о нем, как о деятеле, уже оставившем указанные проблемы в далеком прошлом.

– Да у меня друг, одноклассник в бизнесе крутится, – пояснил Владимир, – В области рекламы. В принципе, ему люди нужны. Там у него в месяц можно двести баксов легко…

– На период раскрутки? – настороженно уточнили мы.

– Ну да, – искренне доложил Владимир, не знакомый, понятное дело, со всеми нашими приключениями в деталях, – там у него свободный график, в принципе. То есть, если больше работаешь, то больше и получишь, видимо…

Вмиг всё внутри нас затрепетало. Двести баксов!!! Двести!!! Баксов!!! ДВЕСТИ!!!

Надо заметить, что в среде наших однокашников в то время бытовало такое странное поверье, будто бы до двухсот долларов девушки любят за деньги, а свыше – уже за просто так. Ну, то есть, не в прямом, конечно, смысле натурального обмена денежных знаков на душевное расположение. А в том, что воздыхатель и претендент (согласно наших дремучих представлений), не имеющий покуда стабильных двухсот «гринА» в месяц, должен был более-менее регулярно приводить какие-то зримые доказательства своей финансовой стабильности и обоснованности претензий, а начиная с двухсот – уже нет. Само наличие этих самых «двухсот» уже служило для кандидата необходимым и достаточным пропуском в Лучший мир. Впрочем, в этой книге не будет ни слова о Любви – разве что о любви к деньгам…

Полученная нами непубличная оферта била наповал по всем направлениям и практически не имела видимых изъянов. Во-первых, двести долларов были суммой и в самом деле приличной, и «впрягаться» за них стоило даже в случае, так сказать, разового ими возобладания. А уж тем более – на регулярной основе! А уж еще тем паче – на «свободном графике»! Да еще, можно сказать – по блату!!! Плюс, само собой – «в области рекламы». Что это за «область», мы могли лишь догадываться, но было ясно, что сквозит за этим нечто ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ. Не исключено, что и КРЕАТИВНОЕ. То есть – практически по нашему профилю. Это вам, понимаешь, не дикарские скачки вокруг кипящего в котле «гермета», низкий класс которого не мог компенсироваться никаким денежным вознаграждением (ну, разве что ОЧЕНЬ большим). В «области»…

На холодную голову, конечно, нам следовало бы, коварно прищурившись, задать Владимиру только один, но самый важный вопрос – «А что же ТЫ сам, Вова? Твой же дружок, да еще одноклассник – что же САМ ты еще не трудоустроился на таких сказочных условиях? Да нам бы парочку таких дружков, да хотя бы одного на всех… да мы бы эх… мы бы ух!.. Мы бы… да двести долларов ЛЕГКО!» Возможно, получив ответ на этот вопрос, мы бы… но двести! Двести! Двести долларов! ДВЕСТИ ДОЛЛАРОВ ЛЕГКО!!!

– Записывайте телефон, – сказал Владимир. – Его зовут Сергей Оборотнян. Скажете, что от меня…

94—4

Предположение, что наименьшими хлопотами можно обойтись при охоте на впавшего в послеобеденную дрёму единокрыла – так и остается всего лишь заблуждением из целой вереницы подобных же ничем не обоснованных гипотез. Происходит это от крайне скудных представлений о том, в котором часу единокрыл обедает, что кушает за этим обедом, да и кушает ли он вообще, ибо в своем привычном ареале истинный единокрыл практически не имеет естественных врагов и, как следствие, не имеет и друзей. Или наоборот.

Тем не менее, если принимать в рассмотрение чисто временные рамки, то можно с некоторой уверенностью заявить: наиболее подходящим моментом для охоты на спящего единокрыла являются внутрисезонные погодные и климатические инвертивы. Термин этот, как, впрочем, и всё утверждение в целом, не имеет под собой прочной и внутренне непротиворечивой логической базы – но, во всяком случае, подкрепляется достаточным фактическим материалом.

Когда июнь оборачивается неожиданным утренним заморозком… Или низкое декабрьское небо вдруг прохудится теплым дождем… Когда в августе судорожно ищешь в шкафу шапку, но зато потом лето в октябре всё продолжается и продолжается, и ты каждую секунду боишься, что оно всё-таки кончится, а оно всё-таки не кончается… Когда сухая, простывшая земля ноября ждет снега и не может дождаться… потому что он вдруг выпадает в апреле, поверх первой, самой нежной листвы – знайте: это где-то неподалеку, ворочаясь с боку на бок и укутываясь в собственные перья, засыпает Единокрыл…

Вбежав домой, один из наших героев стремительно сбросил свое продвинутое пальтишко Lonsdale на рыбьем меху и, так и не стащив ботинки с запутавшимися от волнения шнурками, аки лев кинулся к телефонному аппарату. Дрожащими руками он развернул вынутую откуда-то из сердца заветную бумажку с номером. Номеров, кстати, оказалось сразу четыре: различались они крайней цифрой после запятой, а первые три «станции» указывали на то, что владелец их имеет своей штаб-квартирой помещение в районе среднего Ленинского проспекта. Это был добрый, обнадеживающий знак – по крайней мере, исключались съемные, однооконные «хрущевки» и разово арендованные под процесс вербовки дома культуры на рабочих окраинах столицы. С трудом попадая взмокшими пальцами в отверстия диска, наш герой кое-как осилил семь его оборотов и…

– Зе Москоу Стар ньюспейпер, хэллоу, глэд ту си ю! – раздалось в трубке настолько нежным девичьим голоском, что у героя от немедленного желания стать обладателем двухсот долларов США свело судорогой всё, что только могло ей свести. Одновременно из головы его тут же вылетело то немногое, что еще оставалось в ней от сданного полгода назад «госэкзамена» по условно разговорному английскому, и, с трудом ворочая вмиг пересохших языком, он прошептал:

– Гуд морнинг… э… гуд дэй. Хеллоу, короче. Лет ми плиз… э… мистер…

– Вы можете говорить по-русски, – сообщил голосок с той переменой настроения, что невидимая обладательница его всё же при прочих равных предпочла бы носителя «каррент инглиша».

– Мне бы эта… Мистера… Мистера Сергей Зе Оборотнян, короче, – кое-как облек свою мысль герой в логически завершенную форму.