Сон великого хана. Последние дни Перми Великой (сборник)

XIV

План Пестрого был несложен и прост до чрезвычайности: он думал сразу ударить на пермян «здесь и там» (то есть в Верхней и Нижней Перми), чтобы привести их в полное смятение. Но, размышляя о движении к Изкару, где должны были встретиться с ним соединенные силы неприятеля, старый воевода втайне боялся чего-то, в особенности же смущало его присутствие в Перми Великой новгородских повольников, которых он считал сущими головорезами, потому что более мирные люди в такую даль не сунулись бы. А от новгородцев всего можно было ждать, даже такой пакости, о чем ему, старику, и на мысль никогда не взбредало. Однако, взвесив в уме все случайности, могущие произойти в будущем, князь Федор Давыдович успокоился и решил на следующее утро продолжать поход на Изкар, проведя еще одну ночь на берегах Низьвы.

– А вы на ночь дозоры удвойте, ибо враг не за горами, кажись, – добавил он начальным людям и, помолившись, улегся спать, зная, что никаких упущений со стороны его подчиненных сделано не будет.

Ночь прошла совершенно спокойно. Дозорные ничего не заметили поблизости. Только вдалеке где-то, вниз по течению Низьвы, долго гудел какой-то гул, сливавшийся с шумом леса, кивавшего своими вечнозелеными вершинами. Это никого не обеспокоило. Все думали, что там текут быстроструйные речки или ручьи, загроможденные камнями или палым лесом, отчего и происходило громкое журчание. В действительности же в эту ночь трехтысячное войско пермян во главе с князем Микалом и воеводами Бурматом, Зыряном и Мычкыном спешно переправилось через Низьву, на пятнадцать верст ниже московского стана, часовые которого и уловили смутный гул от стука множества топоров, рубивших прибрежные деревья на плоты, потребные для одновременного перехода через реку соединенных отрядов покчинцев, чердынцев и уросцев.

Наутро, чуть свет, московское войско вышло из лагеря и углубилось в густой хвойный лес, стоявший в глубоком безмолвии. Воздух был влажен и неподвижен. Чувствовалась значительная прохлада, заставляющая поеживаться ратников. Вдобавок сильная роса, покрывающая траву и деревья, мочила легкую одежду москвитян, старавшихся согреться движением. Но вот мало-помалу поднялось солнце над лесом и брызнуло на землю теплыми живительными лучами, весело заигравшими на миллионах капель росы, начавшей постепенно испаряться. Кругом зачирикали птички, запели на все голоса, приветствуя восходящее светило. С юга повеял ветерок и всколыхнул уснувшие деревья, тихо зашелестевшие своими игольчатыми ветками. Теплом пахнуло в лицо, точно донеслось с неба горячее дыхание солнца, сразу оживившего молчаливые толпы московских воинов, гуськом тянувшихся по узенькой тропинке, ведущей к недалекому Изкару.

– Ишь ты, леший их подери, – слышался хриплый голос в передних рядах, идущих непосредственно за проводниками-пермянами, – тоже ведь, как у нас на Руси, птахи распевают… а сторона-то, прости, Господи, самая распроклятая! Только бы пермянам и жить!..

– Можно и нам пожить, чего ты по-пустому сторону хаешь, – возражал другой. – Погляди-ка, леса какие! И сосна, и ель, и береза, и кедр величавый, только знай под осень орехи собирай! А в реках, чай, немало рыбы водится. Тоже пожива изрядная…

– Чего рыба! – перебивал третий. – Не рыбой пермяне живут. Не орехами сыты бывают. От зверя они кормятся. От пушнины весь достаток ихний. Потому как охотники они преусердные, а куниц, да лисиц, да медведей, да всякого зверья прочего непочатый угол здесь есть! А о белках зубастых и говорить нечего: просто хоть за хвосты их руками хватай, таково-толи много добра сего водится в уремах пермянских!..

– Даже руками хватать их можно? Это волков-то, что ли? Ишь ты, право, чудеса какие! Ха-ха-ха! – хохотали десятки голосов, отдаваясь рокочущим звуком под сводами векового леса. – Значит, уж волки такие здесь смирные, не кусаются…

– Ну, зачем – не кусаются? Тоже, ежели попадешь им в зубы, не помилуют. Это я просто к слову сказал.

– То-то, к слову. Ради красного словца, значит? А за хвост волка не поймаешь. Не таков зверь.

– Вестимо.

– А слышь, братцы, – заговорил молодой юркий ратник с лукавым блеском бегающих глаз, оглядываясь на ближайших товарищей. – Москва наша слухом полнилась, будто в земле этой пермской серебро закамское есть. Много-де серебра, груды серебра! А на деле, кажись, ни полфунта серебра не увидим… А о золоте и толковать нечего!

– Кто знает. Може, сразу на амбар с серебром нарвемся! Неспроста же люди брехали…

– Тоже, держи карман шире! Нарвешься ты на амбар с серебром!.. А вот ежели из пушнины что перепадет, так это, пожалуй, дело возможное. Да и тут плоха надежда на поживу…

– Что ради?

– А ведаешь ты воеводу нашего, князя Федора свет Давыдовича?

– Ведаю.

– Ну, то-то и оно-то, коли ведаешь! Это, брат, не Руно-князь. С ним шутки плохи. Не даст он нам волюшки похозяйничать в стране вражеской. Не допустит до животов пермянских… А чего бы, по-моему, жалеть лесовиков поганых, которые как звери живут?..

– Нишкни ты! Нельзя пермян лесною поганью обзывать, ибо они люди крещеные тоже…

– Крещеный крещеному рознь. А пермяне такие же крещеные, как татарва степная!..

Разговоры ратников были прерваны ревом воинской трубы, раздавшейся где-то впереди, в глубине дремучего леса, куда уходила тропинка. Это была не московская труба, звук был совсем особенный, непохожий на военные сигналы москвитян… На минуту произошло замешательство. Передние ряды остановились и запрудили узкую дорогу, задержав дальнейшее движение всей рати.

– Готовься к бою! Готовься к бою! – кричал какой-то начальный человек, протискиваясь через воинов. – Враг недалече, кажись!..

– По бокам раздайся, братцы! По бокам раздайся! – загремел мощный голос Пестрого, ехавшего непосредственно за передовым отрядом. – Неужто оробели вы? Чего вы там затомошились?.. По бокам, по бокам раздайтесь, голубчики, по обе стороны рядами протянитесь! А потом и посмотрим мы, чего нам делать придется…

Воевода был спокоен и хладнокровен, как всегда, выкрикивая свои приказания, звонко разносившиеся по лесу. Порядок был скоро восстановлен. Ратники раздались по сторонам и длинною цепью потянулись вправо и влево от дороги, чтобы очистить возможно большее пространство. Страха никто не чувствовал. Все радовались, что наконец добрались до средоточия Пермского края, встречавшего незваных гостей не хлебом-солью, а каким-то угрюмым молчанием, показывающим недружелюбие его обитателей.

Труба снова повторилась, на этот раз уже в самой непосредственной близости от москвитян, ожидавших, что будет дальше. Пестрый проворчал вполголоса:

– Это, кажись, не призыв бранный. Наверное, говорить они с нами желают. Надо и нам потрубить в ответ, коли так. Трубни-ка, брат! – кивнул он ближайшему ратнику с огромным рогом за плечами. – Пускай поближе подходят без опаски.

Трубач не заставил себя ждать. Пронзительно взвизгнула московская труба и наполнила воздух переливчатым рокотом, лишенным задорных воинственных звуков, свойственных ей в минуты боя, когда стараются придать сигналам возможно свирепые тона.

– От пермских князей к воеводе московскому! – донесся из-за деревьев густой сильный голос, говоривший чистым русским языком. – От князей воеводе слово сказать! Можно ли поближе подойти?

– Подходи, подходи, чего боишься, – крикнул Пестрый, нетерпеливо поводя плечами. – Ведь слыхал небось, что посланника не куют, не вяжут… Ну, и подходи без опаски, благо тебя честью просят!

На тропинке точно из земли вырос высокий плечистый человек, в ратном одеянии, отличавшемся богатством и нарядностью. На голове его блестел позолоченный шлем с выдававшимся впереди черным крестом, сразу бросившимся в глаза москвитянам. На лице его играла лукавая усмешка, когда он между рядами вражьих воинов смелою поступью подходил к князю Пестрому.

Это был Василий Арбузьев, принявший на себя обязанность передать московскому военачальнику слова князей Микала и Мате, решивших в последнюю минуту попытаться покончить миром дело с Москвою, если условия Москвы окажутся приемлемыми.

– Буди здрав, воевода степенный, – поклонился Арбузьев, сняв шлем с головы. – Привет тебе от высоких князей пермских!

– Здравствуй, здравствуй, добрый молодец, – отозвался Пестрый, приветливо кивнув головою. – Спасибо за привет князьям пермским. Чего еще скажешь ты мне, а?

– А ты старшой из воевод московских, так, что ли? – спросил посланец, не убедившись еще в том, что перед ним стоит действительно главный начальник вражьей рати. – Мне, видишь ли, со старшим разговор вести приказано, а посему прости за спрос мой смелый.

– Верно, старшой я воевода, зовут меня Пестрый-князь. Может, слыхал где случаем?

– Про Пестрого слыхать мне приходилося, – оживился Арбузьев. – Про него много всяких сказок идет. Это тот, который…

– Чего который?

– Который Божьей правдой живет. Аль, может, другой еще Пестрый есть, не ведаю я?

– На Москве князь Пестрый я один, а детишки мои молодехоньки еще. А про правду мою как тебе сказать? Много ведь люди и хвалят кого понапрасну… А ты из каких будешь?

– Из Новгорода Великого я, сын боярский.

– Ишь ведь куда ты попал! А теперича, значит, князьям пермским ты служишь, да?

– Служу, пока хочу, вестимо. А не захочу – человек я вольный, как птица небесная!

– А ну-ка, говори мне, птица небесная, – ухмыльнулся воевода, которому открытый вид новгородца очень понравился, – чего твои князья восхотели? Не сдаются ли они на милость государя московского, как того я советовал бы им? Аль, может, упрямятся они? Так, право, по мысли моей, не стоило бы нам кровь проливать друг у друга. Лучше бы добром да миром дело кончать. А крови проливать мне не хотелось бы.

– Князья тоже не желают кровь проливать, – сказал Арбузьев. – Люди они кротости беспредельной, рады на мир идти. Оба они послали меня к твоей милости боярской…

– А как зовут князей твоих, скажи-ка ты мне? – перебил Пестрый, спохватившись, что он еще не знает, от каких именно князей явился новгородец.

– Главный князь пермский Михаил, что в Покче живет, а другой князь – Матвей, который Изкаром владеет. От них и пришел я к тебе, воевода могучий. Они под Изкаром стоят с воинством несметным, ждут прихода незваных гостей, чтоб угостить их чем Бог послал…

– Хе-хе-хе! – засмеялся боярин. – Люблю я принимать угощение, от чистого сердца которое. Только неужто князь Михаил успел уж к Изкару подойти, коли он недавно еще в Покче рать собирал? Не путаешь ли ты, добрый молодец?

– Зачем путать? – хладнокровно возразил новгородец. – Не привык я лжу говорить, не сумлевайся в словах моих, боярин именитый. Верно, под Изкаром князья Михаил да Матвей стоят. И повелели они сказать твоей милости боярской: зачем-де нам в битве народ губить? Зачем напрасно кровь проливать? Не лучше ли полюбовно-де нам сладиться? Потому как люди православные мы тоже, значит, братья москвитян по вере своей…

– Тоже братья… смехота одна! – фыркнул было один отрядный начальник, стоявший поблизости, но Пестрый так строго поглядел на него, что тот сразу осел на месте и сделал серьезное лицо, сконфузившись собственной бестактности.

– Добро, добро, – кивнул воевода новгородцу. – Значит, покоряются князья твои под нозе государя Ивана Васильевича, так, что ли?

– Не покоряются они, княже-воевода, под нозе Ивана Московского, а откуп ему предлагают, дань платить согласны, вроде дымового вашего. А вольностями своими не поступаются.

– А мне приказ такой дан, – внушительно заговорил Пестрый, – покорить Пермь Великую под нозе князя-государя Ивана Васильевича, чтоб, значит, ни о каких вольностях и разговору не было. И должен я приказ этот исполнить. И исполню я сие неукоснительно! А там уж как знает государь. Может, и даст он опять вольность народу пермскому. Но в том я ручаться не могу, вестимо. А посейчас я исполняю волю пославшего меня и должен пермян покорять, хоть тоже, по правде сказать, не по душе мне кровь проливать христианскую!..

– Значит, не согласен ты, князь-воевода, на откуп, сиречь на дань народную? – спросил Арбузьев и прямо поглядел в глаза Пестрому.

Последний отрицательно потряс головой.

– Не во власти моей, добрый молодец. Пускай князья пермские без уговора всякого Москве поддаются, тогда и потолкуем мы о дани народной. Может, и смилуется государь, вольность кой-какую оставит, а мне приказано только Пермь забрать да совокупить ее с державою московской…

– А и прожорлива же Москва ваша, как щука зубастая! Пощады никому не дает. Ни чести, ни совести у ней нет, а о жалости и говорить нечего. А еще христианством своим величается… Э, да чего толковать! – махнул Арбузьев рукою, сурово нахмурив брови. – Не по правде живут у вас на Москве, воевода степенный. Кровью людской упиваются. Недавно еще Новгород наш злосчастный разорили, а теперича на пермян пошли. Может, море крови такое же прольется, как и у нас в те поры в Новгороде… А ты не серчай на меня, князь-воевода. Поневоле ты сюда пришел, ведаю я, не твоя вина в кровопролитии грядущем. Слыхивали мы про житие твое праведное: таких людей, как ты, днем с огнем поискать надо! Стало быть, не ты виноват, виноват тот, кто послал тебя… А князья пермянские доброй волей своей не поддадутся Ивану Московскому! Так ты и знай, воевода! Либо воля, либо смерть на поле брани, так и велели они сказать. Прощенья просим, княже-боярин пресветлый! – отвесил низкий поклон Арбузьев и, надев шлем на голову, медленным шагом пошел в ту сторону, откуда пришел.

– Да ты скажи князьям, чтоб подумали еще! – крикнул ему вдогонку Пестрый, но посланец только махнул рукой и скрылся в чаще леса.

Досада разбирала Пестрого, когда он внимал язвительным словам Арбузьева, касающимся московской политики. Но все-таки он дослушал до конца переговорщика, высказавшего много горьких истин, не совсем приятных для его боярского слуха.

«А пожалуй, не ложь ведь он говорит, по правде, по совести судит…» – пронеслось у него в голове, но он поспешил отогнать эту мысль, идущую вразрез с его прямою задачею – подавить свободный пермский народ, имевший несчастие обратить на себя внимание властолюбивого деспота московского.

– Не мое дело рассуждать, мое дело исполнять веления помазанника Божия, – решил он и приказал готовиться к бою, но все-таки чувствовал в душе, что много неправды может делать и «помазанник Божий», наделенный теми же качествами, что и простой смертный.

Проводники-пермяне объяснили, что Изкар уже совсем близко, стоит только через небольшое болото перейти, за которым опять будет лесок, а за леском поднимется гора, увенчанная укреплениями городка. Воины прибавили шагу. Начальники отдавали последние приказания, снуя между рядами подчиненных, на ходу растягивающихся в длинную линию, чтобы не дать врагам возможности напасть на них сбоку.

Впереди заметно посветлело. Лес сразу поредел и, наконец, прекратился совершенно, открывая взорам обещанное проводниками болото, лишенное всякой растительности. За болотом опять начинался лес, за которым высоко кверху уходила крутая гора, опоясанная на вершине двумя рядами валов и палисадов, явственно рисовавшихся в воздухе.

И едва московские ратники вышли из лесу на болото, как на них посыпалась туча стрел, сопровождавшихся ревом тысячи голосов, кричавших что-то гневное и угрожающее…

Это было первое приветствие со стороны пермян, полученное русскими завоевателями.

XV

Тяжело было на сердце у князя Микала, когда он выступал из Покчи на поиск московской рати, чтобы дать ей сражение. Предчувствие чего-то недоброго лишило его сна и покоя, заставив пожелтеть его румяное, дышащее здоровьем лицо, исполненное обычно жизнерадостности. Не обольщала его даже многочисленность собственного ополчения, двигавшегося за ним длинною, бесконечною вереницею, извивавшеюся, подобно змее, по узенькой лесной тропинке, ведущей от Покчи к реке Низьве. Князь Микал понимал, что не в количестве ратников дело, насколько это касалось его воинства, двинутого навстречу москвитянам. Дело было в доблести ратной, в решимости умереть за свою родину, в убеждении победить врага, а главное – в том, чтобы противники были равны друг другу на поле брани по опытности и стойкости, чего нельзя было сказать про пермян и москвитян… Но жребий, конечно, был уже брошен. В недалеком будущем предстояло сражение, которое должно было решить: быть или не быть свободной Перми Великой?

– Эх, кабы Москву нам отогнать, – вздыхал Микал, – какая бы радость была для нас… И для вас также! – добавлял он, обращаясь к Арбузьеву, поддерживавшему в нем бодрость духа.

– Отгоним, князь! – отзывался тот, уверенно кивая головою. – Не таковские мы, слава Богу! Постараемся врага отбить! Только бы добраться нам до москвитян, показали бы им кузькину мать!

– Дал бы Бог! Дал бы Бог! – бормотал Микал, но в глубине души не верил ни в Бога, ни в удачу свою на поле брани, вполне справедливо рассуждая, что если уж с вогулами они управились с грехом пополам, то, значит, с русскими и подавно трудно будет управиться.