- -
- 100%
- +
Не убивай
(Библия, Исход, глава 20, стих 13).
Глава первая
Налетевший с моря ветер потоком прошелестел в листве вековых дубов, играючи причесал их необъятные кроны, а затем – спустился вниз, взъерошив волосы молодым людям, почти мальчикам, только что прошедшим обряд посвящения в ученики. «Никогда… Никогда… Никогда…», – замирая, нашептывал он им словно бы из последних сил.
С самого раннего утра – солнце еще только собиралось всходить – стояли они в священной дубовой роще, почтительно склонившись перед лицом иссохшего от немыслимых для обычного человека обетов и медитаций, тоненького как прутик старца-отшельника в белых одеждах – верховного друида. Величественный эвбаг принял у них обет отречения от мирской жизни и выдал каждому аскетический наряд ученика – короткий желтый хитон с узкими рукавами и плащ. Богато расшитые золотом камзолы этих, в прошлом изнеженных детей высшей аристократии были сложены здесь же, словно коконы гусениц, отброшенные после их перерождения в бабочек.
Юношам выпала великая честь – стать учениками друидов. Честь, которой удостаивались только избранные. Они приняли ее с радостью и волнением, но… они были еще такими юными и беспечными. С удовольствием подставляли они лица соленому ветру, долетавшему с побережья, и каждому слышались в его шорохах тревожащие сердце слова: «Никогда, никогда, никогда не вернешься ты к прежней, такой беззаботной и веселой жизни в родительском доме. Подумай! Готов ли ты? Готов ли ты?.. Готов ли ты?..».
Бездонное темно-синее небо, могучие священные дубы, убеленный сединами учитель и даже зеленая легкомысленная трава под ногами – все вокруг словно ждало ответа, заставляло еще раз задуматься о выбранной ими судьбе.
Эвбаг пытливо вглядывался в лица новообращенных. Казалось, тысячелетняя мудрость человечества изучающе смотрит на них выцветшими глазами царственного старца. Изрезанное глубокими морщинами, необыкновенно живое лицо его то становилось неподвижно-суровым, то внезапно светлело, словно отбрасывая на юных неофитов неземной отблеск света. И лишь иногда, на краткий миг, тревога стремительной тенью пробегала по его чертам.
– Двадцать лет! – словно проникнув в их мысли, произнес он неожиданно звучным голосом. – Да, двадцать лет я буду посвящать вас в тайны мироздания. Холодная пещера станет отныне жилищем для вашего тела и, что гораздо важней, для вашего духа. Отныне в вашей жизни не будет ничего, что могло бы отвлечь вас от постижения истины. Ни корысть, ни зависть, ни суетные желания не смогут найти дорогу к вашим сердцам, ибо стены пещеры – надежная защита от них. Вы постигнете природу вещей и природу мыслей. Вам подчинятся стихии, создающие и поддерживающие равновесие в мире. Наконец, вы научитесь самому трудному: различать добро и зло.
Но запомните! Во многой мудрости – многие печали, поэтому мы храним наше знание в строгой тайне, и вам не понадобятся ни пергамент, ни перья, чтобы запечатлеть его. Для неподготовленной души оно может быть смертельно опасным. Вот почему, прежде чем прикоснуться к нему, вам предстоит пройти тернистый и сложный путь самосовершенствования. Лишь когда сердца ваши станут чистыми как горный родник, а разум —таким же глубоким и всеобъемлющим как океан, вы сможете получить это знание. Час ученичества пробил, и, когда закончится обучение, каждый из вас, я надеюсь, выйдет из моей школы суровым и многоопытным мудрецом. Кто-то станет бардом, кто-то – отшельником-сенани, а может быть, найдется и такой, кто достигнет наибольших высот в постижении истины и примет из моих рук скипетр и дубовый венок эвбага.
Его слова, словно капли живительной влаги, орошали души стоявших перед ним юношей.
«Двадцать лет учения и отшельничества – готов ли ты?..» – все тише и тише звучали последние, слабеющие сомнения, пока совсем не отступили.
Смогут ли они?
Снова и снова старец с тревогой всматривался в устремленные к нему открытые юные лица.
Смогут! Это лучшие из лучших. Мне прекрасно знакома беспощадность, с которой они судят себя. Такая строгость к себе в столь юном возрасте недоступна большинству их сверстников. Они так жадно стремятся к духовному совершенству, к познанию истины, что готовы ради этого отказаться от всех мирских радостей, доступных им уже по праву рождения и положения в обществе. И это тогда, когда кровь кипит в жилах и лишает рассудка! Я хоть и стар, все еще помню себя в их годы… Помню сжигавшие мою душу страсти, убивающие мое сердце, но помню и другое – то, что теперь вижу в этих мальчиках – острое недовольство собой, желание обуздать дурные наклонности и взрастить в себе истинную любовь к миру. Я вижу, как страдают они от собственного несовершенства, а это – первый признак благородной, ищущей натуры. Ибо истинный путь друида – это путь неустанного развития личности. Лишь ничтожество и серость всегда пребывают в спокойствии и довольстве собой. Увы! Я нередко наблюдаю и других юношей. Пустая болтовня, скабрезности, пьянство и разврат – вот чем наполнена их жизнь. Мои ученики, к счастью, совсем другие. У них есть стремление к постижению истины, и я верю в их способность понять мудрость, которую мне передали сами боги…
Я выполню свой долг, и через двадцать лет эти мальчики станут жрецами, облачатся в белые одежды и отправятся в мир – возвращать заблудшим душам утраченные истины – добро и справедливость. Да не иссякнет вовек свет разума!
Как все-таки прекрасна молодежь!
– Ну и молодежь нонче пошла, глядеть тошно, – сердито проворчала старуха, до самых бровей закутанная в тяжелый серый платок, с кряхтением бухаясь на скамейку, где уже расположилась с вязанием ее вечная спутница. – Как сама-то, Прокофьевна?
Та, холодно блеснув очочками в металлической оправе из-под аккуратно уложенных белых кудряшек, покосилась в сторону горланящей компании и, не оставляя вязания, сухо бросила:
– У них в голове – пьянка одна! Это они Мишку Бурчилина, вон того – мордастого, в армию провожают. – Подумав немного, она добавила: – Сама-то я ничего, голова вот только с утра побаливает. А ты как, Антонина, к врачу ходила сегодня?
Ответа она не дождалась – возмущенная Антонина, привстав со скамейки, уже грозила палкой вслед отошедшей на почтительное расстояние компании:
– Нет, вы посмотрите только – уже нажрались, на ногах не стоят, а все им мало! Да они и Сабинку за собой тянут, ироды!
– Ну, положим, Сабина там не сама по себе, – не отрываясь от вязания, спокойно уточнила вторая старуха. – Она с Мишкой женихается.
– Да на кой он ей сдался, Мишка-то?! – накинулась на нее не на шутку разошедшаяся Антонина. – Тоже хороша, трясогузка – не понимает, что ли? А ведь семья-то у нее приличная, Мишкиной не чета! А дед! – старуха даже замолкла на минуту, словно давая своей собеседнице возможность оценить этот довод. – Какой хороший у нее дед! Строгий такой, ос-но-ва-тель-ный муж-чи-на…– последние два слова она произнесла как-то особенно аппетитно, одобрительно щелкнув вставной челюстью в конце фразы.
– Да брось ты, Вильяма-то расхваливать! – скептически хмыкнула ее напарница. – Что мы о нем знаем вообще-то? Темная лошадка… Поговаривают, будто он аглицкий шпиён бывший, – понизив голос до шепота и даже оторвавшись от вязания, важно добавила она.
– Да что ты мелешь! – Антонина от возмущения аж задохнулась. – Вот язык-то без костей! Чего только не придумают, лишь бы напраслину на людей возвести, да языком почесать! Шпионы – они же только в телевизоре бывают… А Вильям – ну, какой он шпион? Свой он, свой. А что имя у него ненашенское, так и ладно! Нельзя же из-за такого пустяка про человека всякую чушь городить!..
– Может быть и так, – нехотя согласилась Прокофьевна и добавила уже совершенно примирительно: – Стало быть, враки все это…
– Враки, враки! – убежденно закивала Антонина. – Уж сколько я на своем веку народу всякого перевидала… Так вот, я тебе так скажу – путный Вильям человек. Да и внучка его – девка, в общем-то, неплохая – всегда такая приветливая…
– Зря только она с этими гопниками хороводится, – осуждающе тряхнула белыми кудряшками Прокофьевна.
Тем временем бесшабашная компания в очередной раз поравнялась со скамейкой. Тотчас, словно по команде, обе старухи поджали губы и замолчали – только спицы продолжали тихонько позвякивать в руках одной из них. Бабки старались не смотреть в сторону разбитных юнцов и их спутницы, делая вид, что целиком и полностью заняты своим делом.
Несмотря на предусмотрительную осторожность, впрочем, простительную для столь почтенного возраста, нельзя не отметить, что в своем возмущении «блюстительницы дворовой нравственности» были правы: сборище юнцов производило на редкость отталкивающее впечатление. Словно стая молодых, недавно почуявших силу волчат, шествовали они по двору, поминутно сплевывая и развязно матерясь. Странная и страшная смесь – уже бурлит в жилах молодая кровь, уже требует настоящего, мужского дела, а недалекий разум, не усвоивший еще нравственных законов, не может предложить ничего, кроме пустого эпатажа, агрессии и бессмысленных, часто жестоких поступков. На лицах – смесь пустоты и презрения ко всему окружающему, сознание собственного превосходства и вседозволенности; в движениях – пьяная разнузданность; речь – хоть затыкай уши.
Во главе «стаи» шел высокий плотный, мускулистый парень с грубым, квадратным, как утюг, подбородком. Принятая доза алкоголя превратила его, и без того невыразительное, плоское лицо в застывшую маску глупого самодовольства. Ничего не говорящий, мутный взгляд, раскрасневшаяся физиономия, неуклюжие движения – при всем желании, трудно было обнаружить в этом молодом человеке даже малую способность к искренним и благородным чувствам. Он-то и был «виновник торжества» – Мишка Бурчилин.
Рядом с ним нетвердой походкой семенил его приятель – Володька. Невысокого роста, худощавый, с мелкими чертами лица, он напоминал хищную птицу, еще не оперившуюся толком, но уже потенциально опасную. Его цепкий, холодный взгляд выгодно выделял его на фоне остальной компании, в его глазах, казалось, угадывался интеллект, но интеллект расчетливый и жестокий. Он не обладал грубой силой своего приятеля, даже, пожалуй, был тщедушен, но, тем не менее, от него исходило необъяснимое чувство опасности, исподволь сквозило что-то порочное и преступное – как маленькая червоточина, почти незаметная взгляду, но уже поразившая плод и вызывающая невольное отторжение.
За парой выделявшихся лидеров тащились еще трое парней. Их вид также внушал опасения; они напоминали гиен, повсюду следующих за большими хищниками в ожидании легкой наживы и бесплатных развлечений. Как это обычно водится в стае, они усиленно копировали привычки своих вожаков, преувеличенно громко смеялись их шуткам и грозно поглядывали на окружающих.
И только тоненькая девичья фигурка казалась странным, режущим глаза диссонансом в этой компании. Девушка с красивым, непривычным для русского уха именем Сабина легко ступала рядом с огромным, косолапым Мишкой Бурчилиным, то жмурясь от яркого весеннего солнца, то рассеянно поглядывая на своих спутников и морщась в некоем подобии улыбки над их плоскими шутками.
Как она оказалась там? Никто не смог бы точно сказать. Да и сама она, по всей видимости, тоже. Просто слишком ярким, слишком теплым выдался весенний денек, и ей захотелось почувствовать себя взрослой, самостоятельной, тянуло опереться о чье-то широкое плечо и пройти по пахнущей листвой улице рядом с сильным, уверенным в себе парнем.. Она была в том возрасте, когда начинает раздражать и отталкивать излишняя материнская опека, все эти «не ходи», «не смей», «возвращайся не позже десяти»… Вон ее бывшие одноклассницы уже такое вытворяют и не стесняются об этом рассказывать! А то, что Мишка был груб, неотесан, ей даже нравилось – может быть, именно она призвана облагородить его, научить иным манерам и чувствам.
Компания бодро направилась к единственной во дворе детской площадке, где молодые мамаши в этот час заботливо выгуливали своих малышей. Не обращая ни малейшего внимания на осуждающие взгляды, подвыпившие парни по-хозяйски расположились в самом центре площадки – беседке, предварительно шуганув оттуда двух мальцов, которые поспешно и безропотно покинули излюбленное место для игр. Малыши в песочнице рядом замерли с совочками в руках, наблюдая за непривычным и шумным зрелищем. Самые благоразумные мамаши, не вступая в переговоры с развязной компанией, похватали своих детей и отправились в соседний двор, дабы уберечь их от неприглядной картины «взрослых» развлечений.
А в беседке в мгновение ока закрутился пир горой. На столике появились бутылка водки, бумажные стаканы и немудрящая закуска. Очень скоро весь двор огласился громкой бранью, скабрезными шутками и оглушительным гоготом. Пол беседки покрылся окурками и густыми плевками.
– Ох, неладно-то как! – запричитала вскочившая со скамейки Антонина. – Сил моих нет смотреть на это! Надо бы Сабинку отозвать оттудова. Не место ей с этими иродами.
– Да, как же! Урезонишь ты их, молодых, – философски заметила Прокофьевна и, немного подумав, добавила: – Тут дело тонкое… Им сейчас никто не указ. Супротив пойдешь – врагом на всю жизнь сделаешься, чего доброго – нарвешься на зуботычину. А то и дверь поджечь могут, точно тебе говорю.
– Ну уж ты скажешь! С чего бы это?! – опять бухнулась на скамейку испуганная Антонина.
– Так восемьдесят годков-то мне не всегда было! Сама через это прошла, выросла здесь. Дому-то нашему, слава Богу, уж сколько лет…
– Да-а-а… Как время-то бежит… И верно ты говоришь – стар уже наш дом. Как бы не рухнул…
– Может, и рухнет, – отрешенно, как будто речь шла о чем-то, нимало ее не касающемся, протянула Прокофьевна. – Вот, черт! Весь ряд из-за тебя спустила! Рухнет не рухнет, а теперь все сызнова начинай....
– Неужели вы не понимаете, что Британская империя может рухнуть?! – депутат от Северной Ирландии – огромный рыжебородый детина – заканчивал свою речь в Палате общин. – То, что творится в стране с благословения нашего, с позволения сказать, премьер-министра, напоминает мне ремонт ратуши Гилдхолла после великого пожара!
Сделав эффектную паузу, оратор пригладил бороду и продолжил:
– Тогда, смею вам напомнить, огромная ратуша долгое время стояла в запустении, никто не брался за ее ремонт. Но однажды по ратушной площади, от которой осталось одно название, проезжал тогдашний мэр Лондона, и, указав своим помощникам на изуродованный остов некогда красивейшего здания в городе, призвал немедленно восстановить его в былом блеске и великолепии. Все, что было сил, кинулись исполнять приказ высокого градоначальника, но никто толком не знал, что нужно делать, а мэр не удосужился разработать план действий. Началась сутолока и суматоха, разные начальники давали самые противоречивые указания и, поскольку ни одно из них не выполнялось, народ под шумок принялся растаскивать на личные нужды то, что каким-то чудом сохранилось. Оконные рамы, роскошные дубовые двери парадных залов, бесценный паркет – все потихоньку вынесли домовитые и не слишком щепетильные граждане…
Оратор замолчал, обвел собравшихся ехидным взглядом пронзительно-голубых глаз и, выдержав театральную паузу, словно перед той единственной репликой героя, ради которой и написана вся пьеса, победоносно вопросил:
– Вы, достопочтенные джентльмены, не улавливаете ли сходства между судьбой этой заброшенной ратуши Гилдхолла и нынешним положением вещей в нашей несчастной Британии?!
Палата загудела. Депутаты, хоть и неохотно, вынуждены были признать небезосновательными опасения ехидного ирландца. Все понимали, что единственным средством, которое могло бы остановить катастрофический развал империи и развернуть ее в сторону реформ, без которых невозможно возрождение страны, могла стать только сильная государственная власть в метрополии. Но не власть инфантильных мечтателей, которые оторваны от жизни, а потому обречены наблюдать провал за провалом, которыми завершаются все их начинания. Нет, новое правительство должны были сформировать деловые, целеустремленные люди: практики, которые сделали бы главную ставку на крупных промышленников, банкиров и армию. Только отлаженное как часовой механизм взаимодействие этих трех китов всякой нормальной экономики – тех, кто создает материальные ценности, финансирует их создание и, наконец, защищает от чужих посягательств, могло дать надежду.
Но такой политической платформы в Британии не было, как не было и разумных лидеров, способных ее создать. Премьер-министр, судя по нерешительности предпринимаемых им шагов и туманности его заявлений, не очень-то представлял, каким образом можно вывести страну из того незавидного положения, в котором она оказалась…
Множество голосов и мнений выслушала в тот день Палата общин.
Когда в доме нет хозяина, в нем заводятся крысы, пауки и тараканы. Когда у империи нет разумной и сильной власти, она неминуемо погружается в пучину воровства, коррупции и сепаратизма. Как может народ верить власти, не способной провести в жизнь свои же собственные решения? Вот британское правительство провозглашает борьбу с преступностью своей первостепенной задачей, но кого на деле сажают в тюрьмы? Нечистых на руку рядовых граждан и простых «стрелочников», а главные преступники продолжают жировать, захватывая все новую и новую собственность, монополизируя свое влияние, устрашая и отстреливая несговорчивых по всей стране…
Если власть не может справиться с гнилью, поселившейся у нее внутри, то рано или поздно эта гниль разрушит саму власть. Воровство и коррупция сожрут и погубят на корню все ее благие начинания, словно ржавчина, расшатают государственные устои. И тогда создававшаяся веками империя рухнет и выпадет из обоймы успешных и процветающих стран.
В одно мгновение.
Как гнилой зуб.
Денек выдался на славу – удивительно тихий и ясный. Живительное весеннее солнце нежно прикасалось к проснувшейся земле, и она, оттаяв, уже тянулась ему навстречу островками зеленой травы, улыбалась из асфальтовых проломов крошечными золотыми конопушками неприхотливых городских первоцветов мать-и-мачехи. В воздухе пахло талой водой, мокрыми ветками, теплой, отогревшейся почвой и проклюнувшимися клейкими листочками. Казалось, вся природа и весь город вступали в пору счастливых перемен.
Только одна женщина не испытывала радостного волнения, вдыхая аромат бушующей весны, потому что не замечала его, как не замечала ничего вокруг. Светлана устало плелась к своему дому, волоча в руках две тяжелые сумки. Ее уже немолодое лицо было отмечено той особой печатью безысходности, которая медленно, но неминуемо ложится на лица людей, живущих в постоянной тревоге и безуспешных попытках вырваться из клубка проблем. Она уже не помнила, когда завелась у нее дурацкая привычка – возвращаясь с работы, размышлять о своей несложившейся жизни, но и в этот день, как и в большинство предыдущих, Светлана вновь вела сама с собой нескончаемый разговор, кляня и свою горькую судьбу, и злую женскую долю, и несправедливость мира. Она понимала, что такие мысли не помогают, а только обостряют и без того затянувшуюся депрессию, но ничего не могла с собой поделать. Стоило ей только остаться наедине с собой, как она сейчас же начинала мысленно перекраивать, переигрывать прожитые годы с таким азартом, будто воображаемое прошлое что-то могло изменить в ее нынешней судьбе. Тысячу раз она обдумывала свою жизнь и всякий раз признавала, что она не удалась.
А ведь как хорошо все начиналось…
В юности все кажется незыблемым и вечным. И собственная легкая походка, так изменившаяся теперь, и любовь родителей, как-то истаявшая, словно ее и не было никогда, и благополучный, пронизанный светом и спокойствием родительский дом, в котором она не была уже лет двадцать… Как все изменилось!
Она выросла, окруженная теплом и заботой. В семье она была старшей дочерью, —младшей была Лариса. Как это часто бывает, симпатии родителей разделились: мать больше любила тихую, уступчивую Светлану, а отец – слегка похожую на мальчика, избалованную Лариску-сорванца. Но сестры не особенно страдали от этого разделения – родительской любви хватало на всех.
В дальнейшей жизни Светланы тоже все складывалось гладко. Хорошо окончила школу, сразу же поступила на фармацевтический факультет медицинского института. А спустя всего каких-то несколько месяцев в ее жизни появился Ринат…
Романтическая, взахлеб, юношеская любовь, трогательные ухаживания, прогулки до рассвета и, наконец, – веселая студенческая свадьба. Родители помогли – появилась своя однокомнатная квартирка. Ринат вскоре стал прилично зарабатывать, семья жила дружно, летом отдыхали вместе с родителями и сестрой на даче. Как счастлива она была тогда, каким широким, полным радостных событий и переживаний виделся Светлане ее жизненный путь!
Словно сквозь золотистую дымку представлялись теперь ей картинки из того далекого прошлого, как будто и не с ней все это было… А тогда, много лет назад, как обязательное для всякой счастливой семьи, подоспело волнующее событие – Светлана поняла, что ждет первенца. Правда, мужу она говорить об этом не спешила – хотела удостовериться наверняка и только тогда объявить важную новость.
Все складывалось удачно и радостно. Будущее виделось простым, легким и уютным, как родительская кухня.
Но пришел день, когда вся эта ясность, весь этот порядок рухнули раз и навсегда…
Света уже предвкушала, как откроет Ринату свою тайну – обрадует его известием о скором отцовстве, но тут случилось невероятное. Она вернулась домой из института чуть раньше обычного, открыла дверь своим ключом, легко ступила на порог спальни и… обмерла. На супружеском ложе в страстном объятии сплелись тела любимого мужа и не менее любимой сестры. Ринат был так увлечен, что даже не заметил ее, зато Лариса посмотрела прямо в глаза. И ни раскаяния, ни стыда в этом взгляде не было, лишь торжество ребенка, получившего, наконец, чужую дорогую игрушку.
Если бы кто-нибудь тогда спросил Ларису, зачем она это сделала, она бы ответила просто и коротко: «Захотелось». И, пожалуй, добавила бы с капризной усмешкой: «А что тут такого?» Она и впрямь принадлежала к тому сорту людей, для которых нет ничего главнее, чем собственное «хочу». Впрочем, сама себе она могла признаться, первоначальным толчком к этому ее поступку стало любопытство.
Никто из домашних словно бы и не заметил, как Лариса из милой шаловливой и капризной девочки превратилась в молодую женщину. И чем неотрывнее она наблюдала за Ринатом и Светланой, чем с большим интересом вслушивалась в изредка прорывавшиеся откровения сестры: «Если б ты знала, Лариска, как мне повезло с Ринатом, ему стоит лишь дотронуться до меня, я уже завожусь, вся дрожу… Никогда не думала, что такое может быть!», тем сильнее и навязчивее овладевало ею желание испытать самой то, что испытывала ее сестра. Однажды на даче, когда Светлана с Ринатом ночью уединились в своей комнатке, Лариса долго не могла уснуть, она ловила сквозь тонкую перегородку шорохи, скрип кровати, глухое бормотание Рината и счастливые стоны сестры. Ах, чего только не перечувствовала она тогда, в ту ночь, какие только картины не рисовались в ее воображении! Пожалуй, именно в ту ночь она впервые ощутила какое-то странное, почти болезненное влечение к Ринату. Именно тогда она поняла, что хочет отбить у старшей сестры мужа. Ни тени сомнений или моральных переживаний она не испытывала, ибо с детства привыкла – все лучшее в семье должно принадлежать ей. А если по недоразумению, ошибке случая, не принадлежит, – надо взять самой. Правда, она опасалась встретить сопротивление со стороны Рината, но, к ее удивлению, он поддался ее соблазнам очень легко. Словно сам уже ждал этого.
Радужный мир Светланы, столкнувшись с предательством сестры, с изменой мужа, разбился вдребезги и в одночасье переменил цвет. Вернее, цвет попросту исчез: не осталось больше никаких теплых и светлых красок. Жизнь превратилась в эдакую бытовую чернуху. Любимый муж оказался подлецом, сестренка – ненавистным врагом, а родители, пожелавшие сохранить нейтралитет в щекотливой ситуации, перестали для нее существовать.
Светлана была гордой и, как ей тогда казалось, сильной – она не стала закатывать истерик и устраивать сцен. Заботясь только о том, чтобы сохранить собственное достоинство, она отказалось от мужа, хотя все внутри нее буквально разрывалось на части. Как в детстве, когда сестра отбирала у нее любимую куклу, она, хоть порой и было обидно до слез, выдерживала характер и с обманчивым спокойствием произносила: «Забирай, она мне и не нужна вовсе!».
Простить предательство, коварство, подлость? Простить свои обманутые надежды,