Бергельмир. Альтернативная история земли

Чтобы доказать существование солнца не обязательно смотреть на него двумя глазами, можно ослепнуть. Достаточно посмотреть на тень, падающую от юрты, она и есть доказательство существования солнца

Машхур Жусуп Копеев

Глава 1. История Алмата

О юные дни! Вас я зря загубил.

Кончается жизнь моя, близок мой срок.

Хоть тысячу лет проживи, а умрешь,

И кто нажитое богатство сберег?

К тебе я, Господь, припадаю: спаси!

Беспечный мой сон да не будет глубок!

Бессовестный раб твой, я много грешил.

Лишь ты очищенье послать бы мне мог!

Грешна моя суть, от тебя далека,

Прости же, молю я, и сир и убог.

Юсуф Баласагуни

…Что со мной? Где я? Дана, что со мной? Почему… боже, да это же я… нет… Нет… Нееет… – последние слова он не кричал, скорее это был стон наполненный отчаянием, который, сходя на нет, словно пропадал в пустоту. Отчаяние, по-другому это никак не назвать, это не было страхом или ужасом, печалью или злостью, ведь никто не воспринимает свою смерть смотря со стороны со злостью или страхом, именно отчаяние – вот точное описание.

Он словно парит над своим телом и наблюдает сверху, как суетятся врачи, забегают родственники, которые исступленно плачут и кричат, но все эти крики словно доносятся из другой комнаты. Видно, как врачи опускают руки, как сжимает кулаки двоюродный брат, но старается держаться, а вот жена, наоборот, она выпускает на волю все эмоции, ведь она понимает, что он мертв, мертв… Но одно дело понимать, а другое адекватно воспринимать произошедшее.

Глядя на то, как убивается от горя жена, погибший уже не думал о себе, он думал только о том, как успокоить ее, шепча про себя:

– Все хорошо, милая, все хорошо… Не плачь, мне не больно, прошу, все будет хорошо, только успокойся.

Алмат повторял себе это снова и снова как заклинание, словно жена могла его услышать.

В это время душа умершего, поднимаясь все выше и выше, уже давно оказалась над реанимационным отделением больницы Алмалинского района.

При этом для усопшего это не было видом словно с дрона сверху, нет, он как будто видел каждую деталь сквозь стены. Он видел все: как его дочь, находящаяся от него далеко, в другой стране, перебирает нервно бумаги, периодически вздрагивая от любого сообщения в WhatsApp, или звонка, словно подсознательно ожидая страшную новость об отце, который лежит за тысячи километров в реанимации. Видел, как дремлет лежа на диване перед включенным телевизором его бывший коллега и лучший друг. Он видел всех и сразу, кого знал хоть немного.

Два года назад:

– Алмат Русланович! Тут к вам посетитель. Говорит, очень важно. Господин Калиев… – раздалось из громкоговорителя.

– Конечно, я свободен, – неторопливо ответил мужчина средних лет, сидя в кожаном кресле богато и со вкусом обустроенного кабинета руководителя. Можно долго описывать дорогие, красивые детали интерьера и мебели. Взять хотя бы настольный набор ручек Паркер, явно подаренный очередными компаньонами данной компании в качестве благодарности и очень доброго жеста. Даже внешний вид самого руководителя указывал на успешность компании, а дорогие часы на металлическом ремешке говорили о том, насколько их владелец ценит время; аккуратная рубашка бренда Seidensticker подчеркивала не только мужественность, но и практичность ее обладателя. Практичность и сдержанность чувствовалась во всем его внешнем облике: он не надевал золотых перстней и цепей, не имел татуировок и не носил, как это стало модно, бороду. Все это вместе взятое выдавало в нем обычного рабочего человека каким-то чудом и упорством добившегося успеха и денежного достатка.

Бесшумно распахнулась дверь, и вошедший мужчина как тень прошмыгнул в комнату. Что-то необычное было в нем: болтающаяся мешковатая одежда придавала ему еще большей худощавости, сальные волосы являлись полной противоположностью ухоженной короткой стрижке обладателя кабинета. Несмотря на свою худобу, гость съеживался, словно хотел исчезнуть из этого роскошного кабинета, которому он совсем не соответствовал.

– Доброго дня, Канат, присаживайтесь, может чаю? – тепло встретил гостя хозяин.

– Нет, нет, спасибо, я ненадолго. Не хотел вас отвлекать… – робко отказывался вошедший мужчина.

– Знаешь, Канат, ко мне часто приходят люди, одни – с просьбой, другие – с предложениями, но ты первый, кто пришел ко мне с отказом. Будь добр, присаживайся! А пока нам несут чай, я хочу, чтобы ты понимал, что твой суетливый вид, показная скромность и опущенные глаза уже рассказали мне какая нужда тебя привела сюда. Так что расправь плечи, раз уж ты пришел, – не отрывая глаз от собеседника, сказал владелец. – Я вижу тебя насквозь! Занимаешь деньги, чтобы отдать один долг, тем самым влезая во второй… Тебе неловко просить деньги, однако деваться некуда и ты идешь и просишь, снова и снова. Но на сей раз я не собираюсь продолжать этот порочный круг.

Канату хотелось от стыда провалиться сквозь землю; он замер, не двигая ни одним мускулом лица, сидел, уставившись в пол, со стеклянным взглядом. Собеседник прав, тысячу раз прав, и ничто не бьет в разговоре так сильно, как правда.

Больно было даже не от того, что ему теперь откажут в помощи, а от того, что его тыкали носом в ту правду, от которой он постоянно мысленно отгораживался, находя сотни оправданий. А ведь во время беседы с любым человеком, всегда нужно помнить, что твой собеседник о себе хорошего мнения. Не зря же об этом твердят в книгах по психологии. Даже воры, игроманы и просто неприятные люди считают, что они все делают правильно, это заложено инстинктом самосохранения. Ведь когда человек понимает, что он ничтожество, он просто заканчивает жизнь самоубийством, никого не предупреждая, не афишируя, не оставляя себе шансов на спасение.

Ему захотелось встать и уйти, но даже этого он сделать не мог, не желая поступать невежественно. Он просто опустил голову и только тогда заметил, что перед ним уже стоят две пиалки, наполненные наполовину чаем. А это, согласно национальных традиций, считается уважением. И конечно же, блюдце с орехами, изюмом и сухофруктами. Аромат чая и этот маленький жест все же немного действовали успокаивающе.

– Алеке, – так вежливо обращаются к старшим или уважаемым людям в Казахстане, – как ваше здоровье, Дана, дочь? Все ли хорошо?

Алмат улыбнулся, прекрасно понимая, что собеседник, упоминая имена, намеренно делает ему приятно и старается сблизиться с ним.

– Все хорошо, аллага шукур.

– Алеке, пойми, я не хочу тебя грузить своими рассказами о трудностях, тебе это совсем не нужно, – теперь уже Канат, набравшись смелости, твердо смотрел прямо в глаза руководителя, – пришел просить, предложить могу лишь обещание вернуть…

– Достаточно… – прервал его Алмат, заставив собеседника вновь опустить глаза, – мне не нужно ничего предлагать. С течением времени и исходя из жизненного опыта, я понял, что лучше доверять тому, кто просит безвозмездно, чем предлагает что-либо. Такие люди не обманывают и не предают. Так сложилось, что, давая кому-либо в долг, виноват лишь я сам, потому что доверился. Проблема не в том, что можно потерять какую-либо сумму, я не хочу остаться как когда-то в дураках, потеряв существующие отношения из-за денег.

– Понимаю, деньги портят отношения, – задумчиво ответил гость, – думаю, пора закрыть эту тему.

– Ну, я же не сказал, что не помогу, забыл? Ведь когда-то и я так же скитался в поисках крова и еды, так же были грустны мои глаза, как сейчас твои. Выброшенный словно рыба на берег после окончания престижного вуза понимаешь, что никому не нужен, карабкаешься вверх с мизерной зарплатой не по специальности, где тебе с первого дня диктуют, что ты никто и в любой момент могут выпнуть… Незаменимых людей нет, так ведь? А мы берем кредиты, хотим жить как все и при первой же подножке судьбы падаем не на землю, а словно с обрыва катимся вниз, а все только отворачиваются, так как спасают себя, – Алеке залпом выпил пиалу чая и продолжил:

– Так подумай, что сейчас тебе нужно – деньги или возможность наконец-то выйти из этого адского круга?

Канат сидел, потупив взгляд, он все это знал и прекрасно понимал. Русланович – тот человек, на которого хотелось равняться всем. В его случае данное родителями воспитание оправдывалось полностью. Он всегда и всем старался помогать, действовать правильно и благородно, так сказать, не корысти ради, а по соображениям совести и велению сердца. Из небогатой семьи преподавателей, благодаря упорству и стремлениям, смог добиться своего счастья, никого не подставляя и не шагая по головам. Все началось с основания маленькой фирмы по производству мебели, в которой он поначалу делал все своими руками, пока не поднялся на самую высоту. Даже потом, будучи уже владельцем огромной компании, продолжал навещать работников любого звена, не гнушаясь помочь советом и делом, добродушно и доходчиво доносил подчиненным свое виденье. Был счастлив в браке, воспитал дочь, которая также трудилась в престижной корпорации. Одним словом был заботливым семьянином, мудрым руководителем и примером для подражания.

Нет, он не был идеалом, мог и выпить слегка в любимой компании и по хорошему поводу. Когда-то играл в карты, не на деньги, конечно же, а ради удовольствия. Смеялся над пошлой шуткой друзей, а в молодости любил колкими репликами подначивать друзей и знакомых, славился язвительностью и черным юмором. Также легко мог превысить скорость на своем автомобиле или перебежать дорогу в неположенном месте. Словом, практически все человеческие слабости были ему не чужды. Еще он верил в Бога, но строго не придерживался канонов, так же как и многие, считая, что достаточно быть хорошим человеком, нежели губить чужие судьбы, категорически отказываясь от колбасы со свининой. При случае, он отшучивался, что раз ему суждено попасть в ад, то пусть он будет гореть в том же котле, где его родители и брат, чем, воздержавшись от алкоголя, быть в аду на этаж выше, где температура котла чуть менее обжигающая, чем у его родни.

Такие люди притягивают к себе подобных. Вот и Алмат обзавелся огромным количеством хороших друзей, среди которых он чувствовал себя спокойно и расслабленно, держал себя так же, как и все, вне зависимости от материальных ценностей и денежного достатка.

Посетитель все так же продолжал молчать, не в силах произнести ни слова. Да он и не мог ничего сказать, увы, воспитание иногда играет злую шутку.

– Завтра жду тебя здесь, мне как раз не хватает толковых работников, – наконец прервал неловкое молчание хозяин, разрешив сомнения и поставив точку в вопросе о помощи.

Они еще долго беседовали, вспоминая молодость, общих друзей и родных… Посетитель был двоюродным братом руководителя компании. Да, Канат попал в корпорацию по блату, вот такие вот грехи.

40 дней своей загробной жизни Алмат просто скитался по свету, предаваясь сотням воспоминаний из своего прошлого и наблюдая как его племянники гадят в штаны, как приворовывает хозяйственные мелочи его лучший друг на фирме.

И с каждым днем он понимал, что ему становится безразлично происходящее вокруг, искренне по нему скорбят или нет. Чувствовалось, что нити, связывающие его душу с земным существованием, с каждым мгновением по одной обрываются и отдаляют все дальше от мирской суеты, называемой жизнью. Все больше и больше его мыслями овладевали думы о дальнейшей судьбе, о том, правильно ли он прожил свою жизнь, жалеет ли о чем-то сделанном или, наоборот, неосуществленном.

На сороковой день перед Алматом материализовался дух, постепенно обретающий плотность, словно накрытый простыней. Мужчина лет шестидесяти, под носом которого имелась бородавка. Он также парил в воздухе молча, наблюдая за ним. Дух не имел крыльев, хоть и в отличие от усопшего казался материальным.

– Ты Ангел? – прервал молчание Алеке, однако собеседник молчал. – Что-то не похож, крыльев нет и нимба тоже, – съязвил он.

– Не стоит вести себя так словно святой, – ответил дух.

Сказать, что Алмата это задело, ничего не сказать, все-таки тут не просто удар по самолюбию. Этой фразой перечеркнули всю его жизнь, все его поступки и действия, которые он считал правильными и благородными.

– Хорошо, что дальше? – недовольно спросил умерший. – Потащишь меня в ад, раз я не святой?

– Это скоро определит совет, тебя там ждут, – все так же безэмоционально отвечал Ангел.

– Значит суд?

– Нет, судить имеет право лишь Господь, а судьбу твоей души определит совет.

– То есть им решать, куда меня девать?

– Ты уже все сам решил своей земной жизнью, они лишь определят.

– Угораздило же попасть в загробную жизнь филологов, спасибо маме, видимо не зря она столько лет преподавала, – вновь съязвил Алмат, скорее от понимания безысходности. Раньше он никогда не замечал за собой столько желчи, которая так и рвалась наружу. – А можно никуда не идти, мне здесь нормально, летаю себе, смотрю, думаю…

– Нет.

– Очень информативно, – вновь не удержался Алеке.

Внезапный и неконтролируемый полет вверх, Ангел словно нес его за собой, выше и выше.

Темный космос и на пустоте стоят огромные каменные арки с вырезанными изображениями людей, Ангелов, демонов и прочих монстров, высотой ближе к строениям в Дубае.

– Это же Майкл Джексон! – Алмат указал на одну из арок с изображением фигуры танцующего парня в очках и шляпе.

– Он самый, один из приближенных к Господу.

– Но он же был педофилом?

– Потому что есть те, кто пытаются омрачить пути судеб людей, а уже им самим предстоит отделить гнилую рожь от годной.

За арками возвышались столь же огромные подвижные тени, повсюду раздавался страшный скрежет металла. По центру располагался огромный каменный чан выше пояса, весь покрытый гравировками. Вокруг него было свободное пространство, за которым стояло три высоких силуэта в серых длинных плащах с капюшоном.

– У тебя есть вопросы? – спросил один из силуэтов в капюшоне. – Только здесь ты можешь получить ответы на все вопросы мироздания и своей жизни, тайны космоса и бытия, – продолжил незнакомец.

– Что за зловещие тени прячутся за арками? Боже, они могут греметь цепями чуть тише?

По скривившемуся лицу сопровождавшего было понятно, что подобные упоминания Господа являются здесь явно лишними.

– Не могут, это демоны, ждут твою душу.

– А зачем они вам? Вы же Ангелы? Добрые, светлые и милые, не?

– Так они не наши, их с собою привел ты, идиот! – вмешался Ангел-хранитель.

– Вот тебе раз, в смысле с собою привел? Не-не-не, не надо мне тут лапшичку вешать на уши, – успешно продолжал выводить из себя Архангела усопший.

– Все твои грехи, зависть, чревоугодие, алчность, все здесь надеются на кусочек твоей души.

Алмат опустил взгляд на свои сжатые кулаки и с удивлением обнаружил на месте кусочек утраченного ещё в детстве мизинца.

– В душе ты всегда полноценен, – упредил его вопрос серый, – слышал про фантомные боли?

– Что?

– Например, у солдата, которому оторвало руку, несуществующая рука вдруг начинает болеть? Тогда докторам приходится надевать в сжатом состоянии протез и заставлять пациента разжать руку, лишь тогда боль прекращается – манипуляции с душой, существование которой так сильно отрицает человеческая медицина.

– А какие у меня дальнейшие варианты?

– Тут гораздо проще: либо ты идешь дальше, либо в ад на перевоспитание.

– Филологи гребанные.

Хоть Алмат и вел себя довольно нагло, на самом деле он боялся, страшился этой неизвестности больше всего. Будь он живым, то уже трясся бы и заикался. Одна только мысль о вечных мучениях в аду, которая казалась когда-то вымышленной сказкой, чьей-то выдумкой и была настолько далекой, теперь же приводила его в содрогание и полностью овладела им.

Бежать некуда. Настал момент, когда не отвертеться никак, оставалось только смириться и покорно ждать своей судьбы. Возможно, зная, что все случится именно так, он подался бы либо в религию, либо в отшельничество. Безостановочно прокручивая в голове всевозможные грехи, он утешал себя тем, что не убивал людей, не рушил чужие судьбы. Хоть и не сильно верил в бога, но в общем считал себя хорошим человеком. И уж тем более не считал, что должен гореть в аду, ведь среди основной массы окружающих людей, он казался наименее грешной кандидатурой. Вон, даже попы в церквях не без греха, все в золоте да на элитных мерседесах ездят за счет пожертвований, думал он.

И тут вдруг картина перед глазами изменилась. Он стоял в довольно знакомом здании, около самого себя в школьном возрасте, когда ему было примерно 16 лет. Едва появившийся пушок под носом, косматая голова с модной на то время прической. Тогда он заступился за какую-то младшеклассницу, которую обижали его однокашники.

Картинка снова переключилась, не дав ему даже крикнуть или одернуть за плечо самого себя. Сейчас он оказался в старой квартире, где проживала его семья. Он едва лишь успел заметить, как уже вылетел, хлопнув дверью, а его мать тихонько заплакала… Смерть отца, потом похороны матери, потеря сыновей, одного за другим… Словно во сне мелькали отрывки из его жизни, от самого осознанного периода до самой кончины.

Дальше пошли картины с теми, кто скорбел о нем, однако он никак не мог докричаться или дотянуться до них. Даже метровое расстояние казалось просто бесконечным пространством, а изо рта не исходило ни звука. Алмат мог лишь наблюдать за происходящими короткими бессвязными отрывками. Одно он понял точно: ему словно демонстрировали все его положительные и отрицательные деяния. Хотя порой случались видения, которые нельзя было отнести не то что к хорошему или плохому, а вообще к чему-либо, словно лишенный всякого смысла эпизод.

Довольно скоро он снова оказался на том самом месте с арками и обратил внимание, как сопровождавший его Ангел о чем-то очень громко спорит с тремя в балахонах. Одно прояснилось точно, несмотря на его язвительность, его недавний спутник явно отстаивает его право на амнистию, с чем средний Ангел категорически не соглашался.

Алмату стало даже в какой-то степени неловко за свою недавнюю грубость, тем более он даже не знал как зовут его сопровождающего.

– Сатир, твой Ангел-хранитель, – Ангел в капюшоне как всегда бестактно читал его мысли и, не скрывая этого, отвечал ему на еще не заданный вопрос.

– Я твой Ангел-хранитель. И это я поспособствовал, чтобы тебя направили на это воплощение. Необходимо, чтобы ты исправил и отработал кармы, нажитые в прошлых жизнях, и получил бесценный опыт для повышения опыта души. Я поддерживал тебя всю твою земную жизнь, и меня совсем не задевает твоя грубость и язвительность. Добавлю, что в прошлой жизни ты именовался Михаилом Лермонтовым, из-за чего, собственно, ты и отправился искупать свои грехи на этот раз, ведь тебя застрелили за бестактность и самолюбие. В данном случае совершенно не важен ни твой статус, ни кем ты был для всех остальных, – вмешался в разговор его спутник.

– Лермонтов? Я был писателем? Я же был великим?!

– Величие не значит абсолютно ничего, – ответил Сатир, – твой отец не был великим, но тебе до его уровня души очень и очень далеко.

«Точно, отец, мать они должны же быть здесь», – осенила внезапная мысль Алмата.

– Я могу их увидеть? Поговорить? Сатир? – усопшего накрыла буря эмоций, надежда еще раз увидеть родителей, поговорить с ними враз вышибла все остальные мысли. Будь у него сердце, наверное, колотилось бы бешено, готовое вырваться из груди.

– Возможно, – ответил один из Ангелов, снимая капюшон, – в зависимости от того, что ждет тебя.

Снявший капюшон оказался невероятно светлым, словно на него светило солнце. Ярко-желтые, длинные волосы струились словно ручьи и мягко ниспадали с плеч, идеальные черты лица и молочно-белый цвет кожи. Он, в отличие от Сатира, был явно похож на Ангела, высокий и статный, два метра в высоту. Ярко-зеленые глаза с точеными зрачками всматривались в Алмата словно насквозь просвечивая его душу. По балахону явственно ощущалось, что за его спиной крылья.

Два Ангела, стоявшие позади, тоже скинули свои капюшоны, синхронно, словно репетировали. Оба такие же высокие и статные, как и первый Ангел, что беседовал с умершим. Только один имел чуть отращенные густые и кучерявые русые волосы, синие глаза, другой же обладал короткими темно-серыми волосами и стоял он с закрытыми глазами. От него словно шла темная дымка, а не свет как от первых двух.

– Мы посмотрели твои кармические узлы, пора определить твою душу, – начал длинноволосый.

Сатир сделал шаг вперед и громко объявил:

– Архангел Цадкиель, он же Задкиил, Ангел свободы, щедрости и милосердия, Ангел юпитера и божья праведность.

Ангел с кучерявыми волосами встал перед чаном и поднял руку над водой ладонью вниз.

– Я, Архангел Цадкиель, за стремление души к праведности, добродетели и милосердию возлагаю душу на уровень выше. Более того, данная душа при жизни направила на правильный путь две души, и посему присуждаю освобождение от кармических мук, – уверенно заявил Ангел свободы. После его слов все резные узоры чана засияли ярким золотистым светом.

– Архангел Самоель, он же Маляк Аль-Маут, Ангел смерти, главный правитель пятого неба, слепой Ангел, дитя хаоса и начальник демонов, – продолжал Сатир.

Тут же, как по приказу, прекратился скрежет огромных демонов, стоящих вокруг. Наступила полная тишина, все замерли. Алмат же понял, что страх и ужас перед этим Архангелом заставлял трепетать даже его Ангела-хранителя, его самого сейчас было не заставить промолвить что-либо. Алмат успокаивал себя тем, что Архангел Цадкиель уверенно указывал на правильность прожитой им жизни, сам же он считал так же. Однако, казалось, что сейчас Ангел смерти все доводы развеет и его душа непременно попадет в ад. Тем временем слепой Ангел уже протянул руку над чаном и довольно тихим хриплым голосом приступил к своему выбору.

– Я, Маляк Аль-Маут, возлагаю душу на пятое небо за неотработанные кармы его предыдущей жизни, – Ангел смерти был очень краток, но довольно тверд и уверен в своем доводе. Чаша, что светилась золотыми переливами узоров, под его рукой мгновенно погасла, и резные узоры словно накрыла тень. Пространство просто взорвалось рыком, хрипами, скрежетом огромных демонов до этого момента хранивших молчание, тут же они как с цепи сорвались.

Алмата словно хватил удар, начальник демонов, Ангел смерти и главный правитель пятого неба, так это ж ад – ужаснулся он, – что же делать? Как он мог насолить в прошлой жизни так, что не откупился в этой жизни? «Теперь точно не увижу родителей», – пришла вдогонку следующая пугающая мысль.

– Архангел Зофиил, он же Зуриель, страж бога, Ангел справедливости, понимания и суждения, властитель зодиакального пояса, – прервал шум Ангел-хранитель, объявляя третьего Архангела, который разговаривал с усопшим с самого начала.

«Архангел зоофил? И для них Архангелы есть? Да его самого судить надо», – промелькнуло в голове у Алмата.

– С одной «О» и двумя «И», несчастный, – осуждающе покачал головой его Ангел-хранитель.

Зуриель все так же неотрывно наблюдал за Алматом, опущенные брови говорили о серьезных раздумьях. Как Ангелу, отвечавшему за справедливость, за ним был окончательный вердикт. Более того, его сильно удивило желание Ангела смерти забрать эту душу, несмотря на то, что при отсутствии серьезных грехов, он молча отдавал свой выбор Цадкиелю, при этом непреклонно забирая души, что провинились при жизни. Что же заставило Самоеля передумать, тем самым осложнив выбор ему? Обычно все происходило намного легче: если после рассмотрения кармических узлов Самоель определял грешником, то сомневаться в этом не приходилось, и Цадкиель склонялся к его мнению, Зуриелю оставалось лишь согласиться. В ином случае Цадкиель, пользуясь полной поддержкой Самоеля, щепетильно определял душу на соответствующий уровень, где также вмешательство Зуриеля не требовалось вовсе. Теперь же Самоель поставил серьезный вопрос определения души.

– Пусть молвит Ангел-хранитель, мне нужно знать, что он думает, – наконец прервал молчание он.

– Есть грехи, но не из тех, что прописаны. Душа в воплощении души прожила умеренную жизнь, однако не сделала ничего, чтобы изменить мир к лучшему, она не пыталась исправить действующее устройство, а пресмыкалась и приспосабливалась. Достаточно ли этого для отправки в ад – не уверен, но повышения духовного уровня не произошло, учитывая кармы предыдущего воплощения, душа не направилась по пути истинного предназначения.

Зофиил встретился глазами с Самоелем, буквально на мгновение, после чего обернулся к Алмату.