- -
- 100%
- +
Я считаю долги.
Снова.
Каждый вечер — одно и то же. Сначала я делаю вид, что это просто бумажки. Потом начинаю складывать цифры. Потом понимаю: мы тонем.
Пачка квитанций — тонкая, но тяжёлая, как свинец. Красные цифры. Просроченные платежи. Штрафы. Пени. Я смотрю на них и чувствую, как внутри сворачивается узел. Тугой. Холодный. Я ношу его с собой уже три года. Он стал частью меня.
Отель «Хан» дышит на ладан. Я — его последняя сиделка.
Стены помнят отца. Я почти слышу его смех. Его голос, когда он водил меня по коридорам: «Смотри, дочка. Это наш дом. Он будет стоять вечно». Он ошибся. Отель стоит. А мы — тонем.
Я провожу пальцем по стойке ресепшн. Мрамор холодный. Гладкий. Наверху — пыль. Я не успеваю убираться. У меня нет времени. Я — директор отеля, бухгалтер, администратор, горничная и прислуга — всё в одном лице.
— Полина Сергеевна, всё готово для завтрашнего мероприятия.
Администратор возникает у стойки бесшумно, как тень. Молодая девушка, лет двадцать. Она ещё не знает, что через месяц мы не сможем платить ей зарплату. Я смотрю на её улыбку и чувствую себя предательницей.
— Хорошо. Я проверю сама.
Она исчезает. Я смотрю ей вслед и думаю: «Если бы ты знала, сколько нам осталось, ты бы не улыбалась».
Звонит телефон. Поставщик. Мужской голос, вежливый, но холодный, как сталь:
— Полина Сергеевна, вы обещали оплатить счёт до пятницы.
— Я знаю. Дайте мне ещё неделю.
— Я уже давал вам неделю. И позапрошлую неделю.
— Я заплачу. Всё будет.
— Вы так говорите каждый месяц.
— Потому что я каждый месяц плачу.
— Не всегда.
Я закусываю губу. Хочется сказать что-то резкое, но я сдерживаюсь. Он прав. Мы должны. Мы всегда должны. Когда-то мой отец был на его месте — он давал отсрочки тем, кто не мог заплатить. Теперь я на том конце провода. Я — та, кто просит. Карма — сука.
— Через неделю будут деньги, — говорю я.
— Я не верю вам, Полина Сергеевна.
— А вы и не должны. Просто подождите. Я всё решу.
Он вздыхает. Короткий, тяжёлый звук. Я слышу его усталость. Мне хочется провалиться сквозь землю. Вместо этого я сжимаю трубку и говорю:
— Договорились?
— Хорошо. Но это в последний раз.
— Спасибо.
Кладу трубку. И чувствую, что этот разговор высосал из меня все силы. Словно игла в вену. Медленно. Но верно.
— Хорошо, — говорю я в пустоту. — Следующий звонок. Кому я ещё должна? Ах да. Всем.
Иду по коридору. Каблуки стучат по паркету. Стук — ритмичный, одинокий. Здесь всегда тихо. Слишком тихо. Когда-то в этих стенах было многолюдно. Гости. Музыка. Смех. Теперь — только я.
Паркет скрипит. Где-то прорвало трубу — слышно, как капает вода. Это звук смерти отеля. Капля за каплей.
Я считаю шаги. Сорок три до банкетного зала. Я знаю это расстояние наизусть. Сколько раз я проходила его с отцом, когда он показывал мне каждую деталь?
— Здесь будет сцена, Полина. Мы будем проводить свадьбы. Банкеты. Праздники.
Он так гордился этим залом. А теперь он пустой. Скатерти накрыты для завтрашней помолвки. Моей помолвки.
Я сажусь за крайний стул. Смотрю на люстру. Она горит золотым светом. Дорогая. Красивая. Мёртвая. Вся моя жизнь теперь — мёртвая красота.
Завтра он вернётся.
Матвей Горский.
Мужчина, на котором я должна выйти замуж.
Я почти не помню его. Мы виделись в детстве на семейных мероприятиях. Он был старше, держался отдельно, смотрел на всех свысока. Я пряталась за мать, когда он проходил мимо. Он не замечал меня. И тогда, и сейчас.
— Ты — Полина? — спросил он однажды. Мне было двенадцать. Ему — шестнадцать. Я кивнула. Он усмехнулся. И ушёл. Вот и всё общение.
А теперь я должна стать его женой.
Мать уже всё решила. Она сказала: «Ты выйдешь за него. Я не позволю тебе всё разрушить». Как будто я — разрушительница. Как будто я не пыталась удержать этот отель на плаву последние три года. Как будто я не ночевала здесь, когда не могла уснуть от долгов.
Я выхожу замуж за Матвея Горского. Навсегда. Без права на развод.
Я выхожу замуж, чтобы спасти эту семью.
Я выхожу замуж, потому что у меня нет выбора.
Я смотрю на своё отражение в стекле. Тёмное платье. Уставшие глаза. Сжатые губы. Внутри — пустота. И где-то глубоко — гнев. Я пытаюсь его спрятать, но он всё равно просачивается.
— Я не хочу этого, — говорю я вслух.
Тишина. Отель молчит.
Я — Островская. Мы не сдаёмся. Даже если это значит — выйти замуж за того, кто мне безразличен.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Завтра я улыбнусь ему. Я скажу: «Здравствуйте, Матвей». Я буду стоять рядом, как хорошая девочка. Я сыграю свою роль.
Но внутри я буду считать дни до того момента, когда смогу сказать: «Я свободна».
Только вот смогу ли я когда-нибудь это сказать?
Я выхожу из зала. Иду к выходу. Пора домой. Там ждёт мать. Она скажет: «Ты должна быть идеальной». Я скажу: «Я знаю». И мы обе будем врать.
Она будет врать, что делает это ради меня.
Я буду врать, что смирилась.
Я захожу в кабинет отца и закрываю за собой дверь.
Здесь пахнет бумагой и пылью. Старые папки, которые никто не открывал годами. Портрет отца на стене — он смотрит на меня сверху вниз. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Он бы не одобрил то, что я собираюсь сделать.
Сажусь в его кресло. Оно слишком большое для меня. Когда-то оно было идеальным для него. Теперь я в нём тону. Как и во всём остальном.
Достаю телефон. Нахожу номер брата. Он у меня на быстром наборе. Я звоню ему почти каждый день. Не потому что я контролирую его. А потому что я хочу знать, жив ли он. Что он ест. Спал ли сегодня.
Стройка отнимает всё его время. Он там с утра до ночи. Он верит, что сможет спасти нас. Что если он дожмёт, достроит, запустит, то всё наладится. Он всегда был таким. Упрямым. Верящим до конца. Как отец.
— Алло? — голос уставший. Я слышу шум стройки за его спиной. Гул машин. Скрежет металла. Крики рабочих.
— Егор, это я.
— Полин? — он замолкает на секунду. Я слышу, как он отходит от шума. Голос становится тише. — Полин, ты чего? Поздно уже. Ты не спишь?
— Не до сна.
Я молчу. Он ждёт. Мы всегда так делаем — я собираюсь с мыслями, а он ждёт. Терпеливо. Он всегда был терпеливым. Даже когда я кричу на него, он просто смотрит и ждёт, пока я выговорюсь.
— Мать сказала, — говорю я. — Я выхожу замуж за Матвея Горского.
Тишина. Только шум стройки и его дыхание. Я слышу, как он сглатывает.
— Она мне звонила, — говорит он тихо. — Сегодня утром.
— И ты молчал.
— А что я должен был сказать? «Нет, мама, я запрещаю»? — его голос становится жёстче. — Ты знаешь её. Она уже всё решила. И ты тоже решила, раз уж говоришь со мной.
— Я не решала, Егор. Мне не дали решать.
— Ты всегда можешь сказать «нет».
— Правда? — я усмехаюсь. Горько. — И что будет? Мы потеряем отель. Мы потеряем всё, что строили. Стройка встанет. Мать будет ненавидеть меня до конца жизни. И ты будешь смотреть на меня с этим своим вечным чувством вины. Замечательный план.
— Полин, не надо…
— Что «не надо»? — я сжимаю телефон. — Не надо говорить правду? Мы все знаем, что стройка — это была наша общая идея. Я голосовала «за». Мать тоже. Мы все верили, что получится. Но не получилось, Егор. И теперь я должна платить по счетам.
— Мы все должны платить, — голос у него становится жёстче. — Но не тобой. Не твоей жизнью.
— А кто заплатит? Ты? — я почти смеюсь. — Ты уже три года пытаешься. Строишь. Тянешь. Я знаю, сколько ты работаешь. Я знаю, что ты не спишь. Но дело не в том, кто виноват. Дело в том, что у нас больше нет времени. У нас нет денег. У нас нет выбора.
— Выбор всегда есть.
— Ты так говоришь, потому что не ты идёшь под венец.
Он замолкает. Я знаю, что сейчас происходит у него в голове. Он прокручивает все варианты. Он ищет выход. Он всегда ищет выход. Даже когда его нет. Он как отец. Он не умеет сдаваться. Но и не умеет признавать поражение.
— Я продам стройку, — говорит он.
— Ты не продашь стройку. Ты вложил в неё всё.
— Я найму инвесторов.
— Кого? Нам никто не даст денег, Егор. Ты знаешь.
— Тогда я… я поговорю с матерью.
— С ней бесполезно.
— А с ним? — его голос становится тише. — С Горским. Я поговорю с ним. Я попрошу его не жениться на тебе.
— Егор. — я закрываю глаза. — Ты серьёзно? Ты думаешь, он откажется от сделки ради меня? Он не знает меня. Мы не общались. Мы чужие люди.
— Но ты не хочешь этого.
— А кто хочет? Ты хочешь, чтобы я продавала себя? Мать хочет, чтобы я выжила любой ценой. Я хочу, чтобы мы не упали. Никто не хочет этого. Но это нужно сделать.
Я смотрю на портрет отца. Он смотрит на меня. Я помню, как он сидел в этом кресле и говорил: «Мы Островские. Мы не сдаёмся». Он не говорил «мы продаём своих детей». Он бы не одобрил.
Но его нет. А я есть. И я должна вытащить всех.
— Егор, — говорю я тихо. — Ты не виноват. Слышишь? Мы все ошиблись. Я тоже. Я голосовала за стройку. Я верила, что получится. И я не жалею. Потому что мы пытались. Но теперь… теперь всё по-другому.
— Полин…
— Я знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хотел как лучше. И я тоже. Но иногда лучшее — это просто выжить.
Он молчит. Долго. Я слышу только его дыхание.
— Я люблю тебя, — говорит он наконец. — Я не хочу, чтобы ты страдала.
— Я не страдаю, — вру я. — Я делаю то, что должна.
— Ты всегда слишком сильная.
— А кто, кроме меня?
Я говорю это без злости. Просто констатирую факт. Я не упрекаю его. Он и так знает.
— Я найду способ, — говорит он. — Я не позволю тебе пожертвовать собой.
— Ты ничего не сделаешь, — говорю я ровно. — Потому что я не позволю тебе всё испортить. Мы на грани. Если этот брак сорвётся, мы не выживем. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда не пытайся меня спасать. Спасай стройку. Доделай её. Пусть она начнёт приносить деньги. Тогда, может быть, всё это не зря.
— Обещаю.
Я знаю, что он не сдержит обещание. Он попытается. Он будет биться. Но я знаю, что всё закончится так же, как и всегда. Он сделает, что сможет, и этого будет недостаточно.
Но я не говорю ему этого. Я позволяю ему верить.
— Хорошо, — говорю я. — Торопись. У нас почти не осталось времени.
Я вешаю трубку. Смотрю на телефон. Экран погас. В нём отражается моё лицо. Усталое. Мёртвое.
Где-то внутри я чувствую пустоту. И тепло — от того, что он хотя бы пытается.
Я убираю телефон в сумку. Встаю из кресла. Подхожу к портрету отца.
— Мы пытались, пап, — шепчу я. — Все. Честно пытались.
Портрет молчит. Как всегда. Но мне почему-то кажется, что он понимает.
Я закрываю дверь и иду к выходу.
Я открываю дверь своим ключом.
В прихожей темно. Только свет из гостиной пробивается сквозь щель. Я слышу голос матери. Она говорит по телефону. Я узнаю этот тон — деловой, сладкий, с придыханием. Она разговаривает так только с важными людьми.
Я снимаю пальто. Вешаю на крючок. Ставлю сумку на пол. Я хочу пройти мимо гостиной, тихо, незаметно. Просто подняться к себе и лечь. Но она слышит меня. Она всегда слышит.
— Полина? Это ты?
Я закрываю глаза на секунду. Глубокий вдох.
— Да, мама.
— Зайди сюда.
Я захожу в гостиную. Она сидит в кресле. На коленях — тонкий плед. В руках — телефон. Она уже положила его. Она ждала меня. Она всегда ждёт.
— Ты поздно, — говорит она.
— Я проверяла отель.
— Небось считала долги.
— Ты угадала.
Она качает головой. Не осуждающе. Просто устало. В последнее время она всегда выглядит усталой. Даже когда улыбается.
— Присядь, — говорит она.
Я сажусь на диван напротив неё. Не слишком близко. Я знаю этот разговор. Он будет тяжёлым.
Она смотрит на меня. Долго. Изучающе.
— Ты бледная, — говорит она. — Ты вообще ешь?
— Ем.
— Врёшь.
— Мам…
— Не надо, — она поднимает руку, останавливая меня. — Я знаю. Ты не ешь, не спишь, работаешь как лошадь. И думаешь, что я не вижу.
Я молчу. Она права. И я не хочу спорить.
— Завтра ты встретишься с ним, — говорит она. — Матвей вернулся. Обед в «Пальмире». Я уже говорила.
— Я знаю.
— Ты должна быть готова.
— Я всегда готова, мама.
Она смотрит на меня тем взглядом, от которого мне хочется спрятаться. Взглядом, который всё видит. Который знает, что я сейчас чувствую. Но я не позволяю себе показывать слабость. Она научила меня не показывать.
— Ты не хочешь этого, — говорит она.
— Нет.
— Но ты сделаешь.
— Да.
Она кивает. Я не знаю, что она чувствует в этот момент. Гордость? Облегчение? Или что-то другое, что она скрывает за своей идеальной маской.
— Я знаю, что ты думаешь, — говорит она. — Ты думаешь, что я продала тебя. Что я просто сбагрила тебя первому встречному богатому ублюдку, чтобы спасти отель.
Я молчу. Потому что она угадала.
— Ты ошибаешься, — говорит она тихо. — Ты думаешь, я хотела выходить замуж за твоего отца?
Я смотрю на неё. Она редко говорит об этом. Она вообще редко говорит о прошлом.
— Я тоже не хотела, — говорит она. — У меня был другой. Я любила его. А потом появился твой отец. И мои родители сказали: «Ты выйдешь за него. Он надёжный. Он сможет дать тебе всё». Я сопротивлялась. Плакала. Убегала. А потом сдалась.
Она замолкает. Смотрит в стену.
— И знаешь что? — она поворачивается ко мне. — Я не жалею. Потому что твой отец оказался хорошим человеком. Он любил меня. Он заботился обо мне. И я полюбила его. По-настоящему. Не сразу. Но полюбила.
— Я не хочу любить его, — говорю я.
— А я не хотела любить твоего отца. Но любовь приходит не тогда, когда мы хотим. Она просто приходит. Или не приходит. Но если она не придёт — ты хотя бы будешь в безопасности.
Она делает паузу. Смотрит на меня в упор.
— Я даю тебе шанс быть кем-то, — говорит она. — Ты не знаешь, что такое бедность, Полина. Ты не знаешь, что такое быть ничем. Я знаю. Я выживала. Я вытащила вас из нищеты. А ты сейчас выбрасываешь всё, что я сделала.
— Я не выбрасываю, — говорю я. — Я просто хочу…
— Что? — она перебивает меня. — Свободы? Ты думаешь, свобода — это когда ты делаешь что хочешь? Нет. Свобода — это когда у тебя есть деньги. Когда ты не боишься, что завтра нечего будет есть. Когда ты можешь смотреть людям в глаза. Я даю тебе эту свободу. А ты говоришь, что я продала тебя.
Я молчу. Она смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд. Он жжёт.
— Ты думаешь, мне легко? — говорит она. — Ты думаешь, я хочу видеть, как моя дочь выходит замуж за нелюбимого? Нет. Но я хочу видеть, как она живёт. Как она не умирает от голода. Как она не теряет всё.
— Я не умру от голода.
— Ты не знаешь. Ты не знаешь, что такое просыпаться утром и не знать, чем кормить детей. Я знаю. И я не хочу, чтобы ты это знала.
Она замолкает. Я вижу, как дрожит её рука, когда она поправляет плед. Она не плачет. Она никогда не плачет. Но я вижу, что она чувствует.
— Я выйду за него, — говорю я.
Она поднимает на меня глаза.
— Я выйду, — повторяю я. — Потому что мы не выживем без этого брака. Потому что отель умирает. Потому что ты права. А я не хочу смотреть, как ты умираешь вместе с ним.
— Я не умираю.
— Ты тоже врёшь, — говорю я.
Она улыбается. Едва заметно.
— Мы похожи, — говорит она. — Мы обе умеем врать.
— Нас этому научила жизнь.
— Да. Жизнь.
Она протягивает руку. Кладёт её поверх моей. Рука у неё тёплая. Сухая. Такая же, как у меня.
— Я люблю тебя, — говорит она. — И я хочу, чтобы у тебя было будущее. Ты простишь меня когда-нибудь?
— Я уже простила, — говорю я. — Я просто не могу забыть.
Она сжимает мою руку.
— Завтра ты встретишься с ним. Ты улыбнёшься. Ты скажешь «да». И ты сделаешь это лучше, чем кто-либо. Потому что ты — моя дочь.
— Я знаю, — говорю я.
— А теперь иди, — она отпускает мою руку. — Отдыхай. У тебя тяжёлый день завтра.
Я встаю. Иду к двери. Останавливаюсь у порога.
— Мам?
— Что?
— Ты тоже иди спать. Я вижу, ты устала.
Она смотрит на меня. Улыбается. Настоящей улыбкой, какую я не видела давно.
— Хорошо, — говорит она. — Я скоро.
Я поднимаюсь к себе.
Закрываю дверь. Сажусь на кровать. Смотрю в стену.
Она не сказала главного. Она не сказала, что тоже боится. Что ей страшно за меня. Что она не спит по ночам, думая о том, что я делаю.
Но я знаю. Матери всегда боятся. Даже когда не показывают.
Я смотрю на своё лицо в зеркале. Тёмные круги. Сжатые губы. В глазах — усталость.
«Ты сделаешь это, — говорю я себе. — Ты сделаешь это. Потому что ты — Островская. И ты не сдаёшься».
Я ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Не закрывая глаз.
Завтра я встречусь с Матвеем Горским.
Завтра моя жизнь изменится навсегда.
Я почти не спала.
Ворочалась до трёх. Потом провалилась в тяжёлый сон без сновидений. Разбудил свет — солнце уже било в окна. Я не сразу поняла, где я. А потом вспомнила. Сегодня. Обед. Он.
Спускаюсь на кухню. Мать уже там. Она сидит за столом, пьёт кофе и читает новости на планшете. Идеально уложенные волосы. Свежий макияж. Как будто она спала восемь часов и проснулась с улыбкой. Я знаю, что она тоже не спала.
— Доброе утро, — говорю я.
— Доброе, — она поднимает глаза. — Ты плохо выглядишь.
— Спасибо, мама. Ты всегда умеешь поднять настроение.
— Я не шучу. Ты бледная.
— Я нанесу тональный крем. Всё будет хорошо.
Я наливаю себе кофе. Чёрный. Без сахара. Вкуса я всё равно не чувствую.
Слышу шаги на лестнице. Егор. Он тоже не спал. У него красные глаза. Он спускается медленно, держится за перила.
— Вы чего такие? — говорит он. — День только начался, а вы уже…
— Садись, — говорит мать. — Ешь.
— Не хочу.
— Я сказала — садись и ешь.
Он садится. Молча. Я протягиваю ему чашку с кофе. Он берёт.
Мы сидим втроём за столом. Молчим. Только стук чашек. И тишина. Тяжёлая. Ломкая.
— Егор, — говорит мать. — Ты сегодня на стройку?
— Да.
— Не задерживайся. Сегодня важный день.
— Я знаю.
— Ты должен быть с нами на обеде.
— Я не пойду.
Она поднимает глаза. Холодный взгляд.
— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Ты будешь на обеде. Скажешь, что рад за сестру. Улыбнёшься. И не выкинешь ничего.
— Мам…
— Я сказала.
Егор сжимает челюсть. Я вижу, как он борется с собой. Но он молчит. Он знает, что с ней бесполезно спорить.
Я смотрю на них. Мать — жесткая, непоколебимая. Брат — сжатый, но сдерживающийся. Мы всегда были такими. Семья, которая держится вместе. Даже когда друг друга ненавидит.
Я разбиваю тишину:
— Егор, — говорю я. — Ты на стройку сейчас? Я могу подвезти.
— Я сам, — он не смотрит на меня. — У меня машина.
— Тогда вечером увидимся, — говорю я. — В «Пальмире». В 14:00.
— Я буду.
Он говорит это без эмоций. Но я слышу. Он придёт. Даже если ему хочется сбежать. Он — Островский. Мы не сбегаем.
Я смотрю на мать. Она смотрит на часы.
— Твой наряд висит в шкафу, — говорит она. — Синее платье. Я купила его на прошлой неделе.
— Я знаю.
— И надень туфли, которые я оставила в коробке.
— Я знаю, мама.
— Не перебивай меня.
Я закатываю глаза. Она это видит, но ничего не говорит. Мы обе знаем, что я делаю это, чтобы не закричать.
Звонок. Её телефон.
Она смотрит на экран. Поднимает брови.
— Татьяна Горская, — говорит она. — Рано.
Она поднимает трубку.
— Татьяна Сергеевна! Доброе утро!
Голос у неё меняется. Сладкий. Приторный. Она улыбается в трубку. Я вижу, как она включает режим «идеальная женщина».
— Да, да, конечно… Как Матвей? Отдохнул?… Прекрасно, прекрасно…
Я смотрю на Егора. Он смотрит на меня. Мы оба знаем, что сейчас будет.
— Обед в «Пальмире»?… В 14:00?… Конечно, Полина будет… Да, она готова… Я уверена, что она с нетерпением ждёт встречи…
Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.
— Хорошо, хорошо… Передавайте привет Константину Борисовичу… Да, я тоже… До встречи!
Она кладёт трубку. Поворачивается ко мне.
— Матвей приехал. Сегодня обед. Ты встретишься с ним.
— Я слышала.
— Ты готова?
— Я всегда готова, мама.
— Не дерзи.
— Я не дерзю. Я просто говорю правду.
Она смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Я знаю этот взгляд. Она проверяет, готова ли я к бою.
— Ты справишься, — говорит она. — Ты — моя дочь.
— Я знаю.
— Он не должен чувствовать твоего страха.
— Я не боюсь.
Я вру. Я боюсь. Но я не показываю.
— Егор, — говорит она. — Иди собирайся. Мы выезжаем через час.
— Я не поеду с вами, — говорит он. — У меня дела на стройке. Я приеду к обеду.
— Не опаздывай.
— Не опоздаю.
Он встаёт. Берёт кружку и уходит. Я слышу, как он поднимается по лестнице. Быстро. Он хочет уйти от этого разговора. Я его понимаю. Я тоже хочу.
Я смотрю на мать.
— Ты не хочешь, чтобы я злилась на тебя? — спрашиваю я.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Ты знаешь, что я не буду счастлива.
— Ты не знаешь. Никто не знает.
Она встаёт. Подходит ко мне. Кладёт руку на плечо.
— Я люблю тебя, Полина. Помни это.
— Я помню.
— Тогда иди собирайся. Мы выезжаем через час.
Она уходит. Я остаюсь одна на кухне.
Смотрю в чашку. Кофе остыл. Я его не выпила.
Я встаю. Иду в свою комнату. Открываю шкаф.
Синее платье висит на вешалке. Дорогое. Красивое. Идеальное.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается.
— Ты справишься, — говорю я себе. — Ты справишься. Потому что ты — Островская.
Я начинаю одеваться.
И думаю о том, что через несколько часов я увижу его. Матвея Горского. Мужчину, на котором я должна выйти замуж.
Я не знаю, что будет дальше.
Я знаю только, что у меня нет выбора.
И я сделаю это. Даже если сердце разрывается на части.
Ресторан «Пальмира» — место, где пахнет деньгами.
Я знаю это, как только захожу. Высокие потолки, приглушённый свет, белые скатерти на столах, официанты в идеально выглаженных костюмах. Здесь не принято громко разговаривать. Здесь принято делать вид, что у тебя всё хорошо.
У меня всё не хорошо. Но я улыбаюсь.
Я иду через зал. Чувствую спиной взгляды. Но я не показываю, что мне не по себе.
За столиком уже сидят. Константин и Наталья о чём-то разговаривают. У них это получается легко и тепло. Константин — удивительный человек. У него нет этой ледяной отстранённости, как у сына. Он похож на большого доброго медведя. Улыбается, жестикулирует, смотрит в глаза. Мне всегда было легко с ним. Ещё в детстве он называл меня «маленькой принцессой».
Наталья сидит рядом. Она улыбается, кивает, поправляет салфетку. Она в своей стихии — светские разговоры, правильные улыбки. Я вижу, как она следит за каждым моим движением. Она оценивает.
— Полина! — Константин встаёт, как только видит меня. Подходит, обнимает. Крепко. По-родственному. — Ты становишься всё красивее! Егор, ты видишь свою сестру?
— Вижу, — Егор поднимает голову. Он сидит рядом с Константином. Он приехал, как и обещал. Хотя видно, что ему здесь не по себе.
— Мама, — я киваю Наталье.
— Садись, — говорит она. — Ты опоздала.
— На пять минут, — я сажусь. — Прости.
— В следующий раз не опаздывай, — она улыбается Константину. — Извините её. Она вся в работу.
— Мы все работаем, — Константин смеётся. — Ничего страшного.
Матвей сидит с каменным лицом. Прямая спина. Взгляд в никуда. Тёмный пиджак. Белая рубашка. Расстегнутая верхняя пуговица. Он даже не смотрит в мою сторону, пока я подхожу.
— Здравствуй, Полина, — говорит он сухо.
— Привет, Матвей, — отвечаю я.
Вот и всё.
А рядом с Матвеем — Даниил. Младший брат. Тёплый, как и его отец. Он улыбается мне, машет рукой.
— Полина! Ты всё такая же красивая! Помнишь, как я в детстве называл тебя «принцессой»?
— Помню, — я улыбаюсь ему. — Ты всегда был моим любимцем.
— Я и сейчас им! — смеётся он.
— Ты всех своих любишь, — говорит Наталья. — Успокойся.
— Полина, ты выглядишь уставшей, — говорит Даниил.
— Я всегда выгляжу уставшей, — отвечаю я. — Это мой фирменный стиль.
— У тебя было время отдохнуть? — Константин беспокоится. По-настоящему.
— Всё хорошо, Константин Борисович.
— Просто Константин. Я же тебе говорил.
— Хорошо. Просто Константин.
Я улыбаюсь ему. Тёплая улыбка. Настоящая. Почти настоящая.
Наталья ведёт разговор. О планах. О будущем. О том, как она рада, что наши семьи наконец-то объединяются.