Эта мама нам подходит

Глава 3. Олег

Новый год, мать его.

Трасса почти пустая, только редкие фары навстречу. Щётки скребут по лобовому, снег тут же липнет обратно. Я давлю на газ больше, чем положено, и краем глаза всё равно слежу за спидометром. На стройке с безопасностью не шутят. На дороге тоже.

А в жизни шестнадцатилетних дебилов, которым приспичило запускать фейерверки с высоты двенадцатого этажа, безопасности, очевидно, нет.

— Прижмись. Разъедемся, — проворчал я, обгоняя медленно ползущую легковушку.

Стоило мне выключить телефон хотя бы на час… Хотя бы на один чёртов час. Побыть нормальным человеком. И вот результат. Сторож срывающимся голосом орёт в трубку: «Олег Тимофеевич, у нас тут… мальчишка упал… полиция… скорая…»

Я до сих пор не знаю, жив пацан или нет.

В горле пересохло. Пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. В голове только одно: “Никого не должно было быть на объекте”. Выходной. Новый год. Охрана. Забор. Камеры.

Но подросткам на всё это плевать.

Когда подъезжаю к стройке, мигалки видно ещё с перекрёстка. Красно-синие вспышки отражаются в снегу, в стёклах соседних домов. Машина скорой помощи стоит почти у самого входа, полицейская «буханка» у сторожевого вагончика.

Я прижимаюсь к обочине, глушу двигатель и пару секунд просто сижу, сжимая руль. Вдох. Выдох. Сосредоточься.

Вываливаюсь из машины в сугроб, захлопываю дверь, запах бензина, мороз в лицо.

— Горин! — окликает меня кто-то.

Кивок. Иду, не разбирая лиц. Снег скрипит под ботинками. Боковым зрением замечаю носилки, их как раз загружают в скорую. Маленькое тело под одеялом, лицо бледное, глаза закрыты, маска на лице.

Живой. Уже что-то.

В груди чуть отпускает. Совсем чуть-чуть.

Сторож стоит рядом с полицейскими, шапка в руках, седые волосы мокрые от снега и пота. Вид у него такой, будто он сам только что сорвался с высоты

— Олег Тимофеевич… — голос дрожит. — Я… я минут на пять отлучился, честное слово, в туалет. А они уже… уже там были…

— Потом, Петр Петрович, — отрезаю я. — Сначала факты.

Полицейский в тёплой куртке и меховой шапке смотрит на меня прищуром.

— Вы кто?

— Горин. Руководитель объекта.

Он кивает, протягивает руку.

— Старший лейтенант Куликов. Пройдёмте, Горин. Нам нужно посмотреть ваши камеры.

Охватывает знакомое ощущение: внутри всё стягивается, но снаружи я спокойный, холодный, собранный. Камень. Как меня одна идиотка в своё время обозвала. Смешно, но иногда это даже к месту.

Мы заходим в вагончик. Внутри тепло, пахнет старым деревом и крепким чаем. Монитор, системник, пачка печенья на столе. Петрович шарит по столу, включает экран. Пальцы трясутся.

— Где-то около восьми, — подсказывает ему Куликов. — По времени вызова.

Камера над входом оживает. Чёрно-белая картинка. Пустой двор, ворота, снег.

Перемотка. Быстрые, рваные движения на экране.

Появляется сначала один парень. Шапка, пуховик, рюкзак. Ограничительная лента его вообще не интересует, перелезает через забор так, будто делает это каждый день. Потом ещё один. Девчонка, худенькая, в длинном пуховике. Ещё двое. Смех, толчки, жесты.

— Умники нашлись, — ворчит Петрович. — Я только фонарём туда-сюда — никого. А они, сволочи мелкие, с торца пролезли.

Я ничего не говорю. Глазами фиксирую детали: как легко они обходят заграждения, как уверенно идут по площадке. Охранка у нас нормальная. Забор высокий. Замки. Предупреждающие таблички. Всё по правилам.

Но никакая табличка не остановит шесть идиотов с телефонами и шампанским.

Следующий кадр — уже камера на третьем этаже. Драные бетонные стены, арматура, ночные огни города далеко. Подростки смеются, кто-то машет бутылкой. Один ставит на бетон коробку, явно фейерверки. Другой лезет ближе к краю, вытаскивает телефон, поворачивается к друзьям спиной.

— Селфи, — сухо констатирует Куликов.

У меня челюсть сжимается.

На видео всё происходит быстро и медленно одновременно. Пацан шатается, делает шаг назад. Ещё один. Кто-то кричит, машет руками. Пятка срывается с края. Его корпус заваливается назад. Момент, тишина на экране. И он исчезает из кадра.

Петрович крестится.

Куликов морщится, но взгляд спокойный — явно видит подобное не первый раз.

У меня же внутри всё ухает.

Я молчу. Если сейчас рот открою, неизвестно, что оттуда вылетит.

— Скорая вовремя приехала, — говорит Куликов. — Парень жив. Состояние тяжёлое, но стабильное. Вы, как ответственное лицо, будете нам нужны завтра для протокола.

— Понятно, — выдавливаю. — Охрана, ограждения, инструкции — всё в порядке. Объект закрыт. На территории посторонних быть не должно.

Он смотрит на меня пристально.

— И всё равно они там были.

— И всё равно, — киваю. — Потому что у каждого дебила есть ноги и нет мозгов.

Мы ещё несколько минут говорим о формальностях: кто, когда, какие подписаны бумаги, где страховка. Я отвечаю автоматически. Голова работает, как отлаженный механизм, пятнадцать лет на стройке не проходят даром.

Но где-то на заднем плане навязчиво крутятся мысли о дочке. Вместе с лицом той девчонки в шубке вспыхивает тревога. Няня...

Когда на объекте становится тихо и Петрович перестает выкуривать сигарету за сигаретой, повторяя, что теперь он точно сядет, сознание начинает отмечать все больше и больше странностей в блондинке, которую я оставил дома наедине с дочерью. Вечернее платье точно не подходило для работы с ребенком. Еще эти туфли на шпильке зимой.

— На сегодня вы свободны, Горин, — говорит Куликов. — Записи камер сохраните.

— Можете не сомневаться, — отвечаю я.

Он пожимает плечами. У каждого своя работа.

Когда выхожу обратно на мороз, мигалки скорой исчезают в снегопаде. Остаётся только наша недостроенная махина.

Хочется домой.

Достаю из кармана телефон. Если поспешу, то успею встретить Новый год с дочерью. Пролистываю несколько сообщений со стандартными поздравлениями, пока взгляд не цепляется за определенное: “Олег Тимофеевич, не смогли дозвониться. Приносим свои извинения, но сегодня агентство не может предоставить вам няню. Счастливого Нового года!” и смайлик с двумя фужерами.

— Что? — вырывается из груди с облаком пара.

А с кем я оставил дочь?!

Холод паники пробирает до костей. Я перечитываю сообщение дважды, хотя и с первого раза всё понятно. “…Агентство не может предоставить вам няню…”

— Охренеть, — выдыхаю я.

Пальцы сами сжимают телефон так, что тот хрустит в ладони. В голове всплывает картинка: короткая шубка, вечернее платье, туфли на шпильке, растерянные глаза.

«Проходите быстрее. Мне нужно ехать».

Сам втянул. Сам оставил. Сам дебил!

— Молодец, Горин, — шиплю себе под нос. — Просто отец года.

Первое, что делаю, тыкаю одеревеневшим пальцем в контакт «Соня». Гудков нет. Сразу короткий писк и мёртвый экран.

Выключен.

— Конечно, — сквозь зубы. — Опять играла в принцесс.

Сколько раз говорил ей: “Телефон не игрушка. Не сажай в ноль. Держи рядом со взрослым”. Когда меня нет, она берёт его играть. Потом кладёт куда-то. Забывает. И в итоге вместо средства связи — кирпич.

Делаю глубокий вдох. Второй. Секунд пять просто стою посреди парковки, чувствуя, как снег забивается за воротник. Надо немедленно ехать домой.

Я уже убираю телефон в карман, как он вздрагивает в пальцах. Незнакомый номер не сулит ничего хорошего. Фантазия уносит к хроникам криминальных новостей города. Вслед за холодной волной меня обдает жаром, по спине течет пот.

Я принимаю звонок, даже не думая.

— Да.

— Привет, Олеж.

— Я занят, — рычу в трубку, узнав голос. Саша! — У меня нет времени…

— Олег, — перебивает она быстро поверх моих слов. — Слушай меня внимательно. У меня ровно минута.

Я стискиваю зубы.

— Ты мне еще ставишь условия?

— Даня у тебя дома, — выпаливает она.

Мир на секунду делает кульбит перед глазами, меня ведет.

— Что?! — не узнаю собственный голос.

— Даня, — повторяет Саша, как будто речь о чем-то ничего не значащем. — Наш… ну, не наш в смысле. Мой сын. Он у тебя дома.

Я закрываю глаза.

— С чего ты взяла, что мой дом — это пункт приёма ненужных матерям детей? — медленно спрашиваю. — Саша, ты где вообще?

На том конце шумно. Гул голосов, объявления. Мужской смех.

— В аэропорту, — отвечает она слишком радостно для человека, который заявляет, что оставила ребёнка у моего дома. — У нас посадка. Я улетаю.

— Куда, мать твою, ты улетаешь?! — не выдерживаю я.

— В Дубай, — чуть ли не мурлычет она. — Олег, не начинай. Это важная поездка. Очень перспективный мужчина, ты понимаешь? Такие шансы нельзя упускать.

Я какое-то время молчу. Потому что, если открою рот, могу разнести все вокруг к чертям.

— Саша, — говорю наконец, выдавливая слова. — Ты хочешь сказать, что притащила к моему дому младенца. Оставила его на крыльце. И уехала в Дубай с перспективным мужиком?

— Не на крыльце! — возмущается она. — Я не сумасшедшая. Я отдала его няне. Всё по-человечески.

Я закрываю глаза ещё крепче. До темных пятен. Не удивлюсь, если это первый признак инсульта.

— Какая няня, Саша?

— Ну та, которую ты нанял! — раздражённо отвечает она. — Вечером. Мне Леночка сказала, что у вас будет няня на новогодних каникулах. Я подъехала, там открыла какая-то девчонка. Симпатичная. Я ей всё объяснила, она взяла сумки. Я сказала, что вернусь через семь дней. Всё. Что ты от меня хочешь?

У меня сжимается челюсть, еще чуть-чуть — и зубы превратятся в крошку.

То есть…

Леночка что-то наплела Саше. Агентство никого не прислало. А эта дура вручила мальчишку первой встречной.

— Я хочу, — произношу я медленно, — чтобы ты объяснила мне, как тебе вообще в голову пришло, что можно оставить Даньку у неизвестной бабы и улететь в другую страну.

— Олег, ты преувеличиваешь, — фыркает она. На заднем плане объявляют посадку, голос по громкой связи зовёт пассажиров. — Она не была “неизвестной”. Она сказала, что няня. И выглядела прилично. Не орёт, не пахнет алкоголем, вменяемая, хорошо одета. Что тебе ещё надо?

— Желательно мозг, — роняю я. — В голове этой няни. И в твоей. Хотя бы по половинке.

Саша раздражённо цокает.

— Олег, ну не начинай! Я вообще-то тебе услугу делаю.

— Услугу? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри взрывается атомная бомба. — Оставляя на меня ребёнка, который даже юридически не мой, за пять минут до посадки в самолет, не предупредив, не спросив, не…

— Олег, у меня нет времени на твои монологи! — обрывает она, голос становится резче. — Куда мне было его девать? В багаж? В приют сдать? Или тащить с собой к мужчине, который вообще-то меня пригласил одну?

У меня перехватывает дыхание.

— Это… ребёнок, Саша. Не собачка.

— Прекрати читать лекции, — холодно отвечает она. — Ты же сам говорил, что привязался к нему. Ты прекрасно о нём заботился, когда мы жили вместе. А теперь у тебя большой дом, няню ты нанял. Вот и проведёте праздник все вместе. Красиво же! Семейный Новый год.

Если бы это было возможно, у меня, наверное, сейчас натурально взорвался мозг.

Как я вообще с ней жил? Как сделал предложение? Как покупал ей цветы, слушал этот звонкий голос и думал, что вот она точно та, с которой я буду счастлив?

Слепой был. Или идиот. Или слепой идиот?!

— Саша, — говорю я тихо. — Ты хоть раз в жизни думала не о себе?

Ответа я не жду, но он всё равно прилетает.

— Олег, мне нужно жить дальше, — устало вздыхает она. — Я не собираюсь сидеть в холоде и одиночестве. У нас с тобой не сложилось, это не моя вина.

— Не в этом сейчас дело! — срываюсь я. — Ты оставила ребёнка.

— С тобой, — подчёркивает она. — А ты точно не чужой. Даня тебя любит. И ты его тоже, не строй из себя мученика.

Где-то объявляют: «Идёт посадка на рейс…»

— Мне пора, — говорит Саша уже радостным тоном. — С наступающим тебя, Олег. Не кипятись. Всё будет хорошо.

— Саша, если с детьми что-то случится… — начинаю я, но слышу только тишину в трубке.

Эта безмозглая отключилась.

Я ещё несколько секунд стою посреди стоянки, телефон в руке, снег мерзко липнет к лицу.

— Это звездец…

Теперь у меня ровно одна задача. Добраться до дома быстрее, чем эта волшебная ночь успеет устроить ещё один сюрприз.

Глава 4. Рита

Если бы кто-нибудь час назад сказал мне, что я встречу Новый год с двумя чужими детьми, я бы рассмеялась и покрутила пальцем у виска.

Малыш начинает ёрзать в люльке. Лицо краснеет, рот складывается трубочкой, а потом широко открывается, и через секунду помещение наполняет звук, который я бы официально признала сиреной.

— Он опять плачет, — стону я, хватаясь за голову. — Почему он всегда плачет?

— Потому что младенцы не умеют говорить, — пожимает плечами Соня.

Слишком мудрая девочка для своих лет. Слишком.

Даня орёт ещё громче.

— Может… — протягиваю я, пытаясь перекричать этого маленького чертенка. — Он хочет есть?

— Нет, — уверенно отвечает Соня, — если бы он хотел есть, он бы кричал по-другому.

Я промаргиваюсь, раскачивая люльку. Взять малыша на руки — для меня подвиг. Он ведь такой крохотный и изворотливый. Да пока я с него снимала комбинезон, думала, умру от стресса.

— По какому другому?

— Ну, вот так: «Уа-уа-уааа!» — пытаясь изобразить, Соня разводит руки в стороны и почти подпрыгивает.

— Слушай, — вздыхаю, — он одинаково кричит. У меня уже в ушах пульсирует.

Соня думает пару секунд, глядя на Даню, затем авторитетно говорит:

— Он, наверное, обкакался.

— Что?..

— Он всегда так плачет, — объясняет она внятно. — И личико у него такое. И глаза вот такие. И запах потом идёт. Очень сильный.

— П-п-прекрасно, — заикаюсь я. — И что… нам теперь делать?

— Надо понюхать, — уверенно заявляет Соня. — Или посмотреть. Проверить, — вскидывает указательный пальчик вверх.

— Нет!

— Рита, — Соня смотрит на меня, как на безнадёжную ученицу, — без этого никак. Надо понять, какает он или нет.

— Я не буду нюхать ребёнка! — шиплю я. — Я считаю себя очень хорошим человеком, но у всего есть предел. И он начинается в районе грязного подгузника.

— Ладно, — вздыхает Соня, — я сама.

Прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется над люлькой, втягивает носом воздух и делает такое лицо, будто ей одновременно дали съесть лимон и горчицу.

— Точно, — выдыхает она, морщась. — Он обкакался.

— Спасибо… — бормочу я. — И что теперь?

— Теперь надо поменять ему подгузник, — отвечает Соня.

— Я никогда этого не делала! — почти кричу. — Даже на куклах!

— Не переживай. Я видела, как Саша делала, — говорит она, уже вытаскивая из сумки пачку подгузников и влажные салфетки. — Ты взрослая. У тебя получится.

— Спасибо за веру в меня, но!.. Я открою тебе секрет. Взрослые мало чем отличаются от детей.

Но спорить уже бессмысленно. Через минуту я стою над мальчишкой, вооружённая салфетками. Руки дрожат, малыш кричит, а Соня сидит рядом и смотрит с прищуром, как ревизор из службы качества.

— Снимай штаны, — спокойно инструктирует она.

— Он не в штанах, он в каком-то… скафандре!

— Это комбинезон. Дёрни вот тут.

Я дёргаю. Кнопки щёлкают. Комбинезон раскрывается. Запах усиливается, и к горлу подкатывает тошнота.

— Господи Иисусе… — шепчу я, закрывая нос локтем. — Он что, ел что-то ядовитое? Хотя не удивлюсь, если эта горе-кукушка кормила грудничка какой-нибудь сосиской в тесте. Сомневаюсь, что она пожертвовала своей прекрасной грудью.

— Я люблю сосисочки в тесте, — оживляется малышка, ерзая на коленках.

Я не отвечаю, борюсь за жизнь и за возможность оставить мандаринки внутри себя.

Набираю побольше воздуха в легкие и задерживаю дыхание.

Даня извивается, попа открыта миру, салфетки летят в разные стороны, подгузник, кажется, живёт собственной жизнью, не желая сворачиваться.

— Быстрее, — подгоняет Соня. — Или он сейчас руками туда полезет. Он любит.

— Не-е-ет! — рычу я, ускоряясь. Еще чуть-чуть — и перед глазами полетят темные пятна от нехватки кислорода.

Эти минуты проходят как в аду. Но случается очередное новогоднее чудо! Ребенок чист. Одет. Дышит ровно и почти не кривит личико.

Я бухаюсь на пятую точку, даря малышке нервную улыбку, отталкивая от себя вонючий сверток, намекая, что его нужно как можно быстрее выкинуть. Соня все понимает, хватает его и несется куда-то.

— Я прошла посвящение, — шепчу я. — Я теперь мать-героиня. Мне орден положен. Или хотя бы шоколадная медалька. Нет, — кривлюсь, — шоколадную точно не хочу.

— Тебе нельзя шоколад. У меня аллергия, — напоминает Соня, возвращаясь.

И вновь раздается настойчивый звонок в дверь. Складывается впечатление, что я снимаюсь в ситкоме. А где закадровый смех, чтобы я поняла, в какой момент мне весело?! Может, это розыгрыш и тут действительно спрятаны камеры? Такого просто не может быть в реальной жизни! Я верчу головой. Конечно же, их нет.

Я поднимаюсь на ноги, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Только не опять, — шепчу я и бреду в прихожую.

Перед тем как открыть дверь, я осторожно заглядываю в глазок. И вижу мужчину. Уже что-то.

Молодой, симпатичный, но какой-то дерганый и явно злой. Брови сведены на переносице, губы сжаты в одну линию.

— Покажите руки, — кричу, не открывая.

Мужчина поворачивается, смотрит в район глазка.

— Чего? — спрашивает он глухо.