КАПИТАН КОЛЕНКУР
- -
- 100%
- +
«Это – мое приданое» – горделиво сказала Амалия Ивановна, едва заприметив меня. И прищелкнула языком.
Я поздоровался с нею.
«Здравствуйте – говорю – дорогая Амалия Ивановна. Вас уже отпустили домой?»
«Нет – коротко ответила Амалия Ивановна – не отпустили».
«Как же так? – удивился я – вас же совсем недавно увез куда-то там злой обер-фурьер».
«Тележка утонула, и обер-фурьер тоже утонул, царствие ему небесное – не моргнув глазом, сообщила Амалия Ивановна – одна я на всем белом свете осталась».
Я посочувствовал ей и пообещал, что все еще наладится.
«Гармошка моя, наверное, тоже утопла – предположила Амалия Ивановна. Уголки ее губ чуть дрогнули – Как я теперь буду играть и петь?»
«Может, еще и не утопла – успокоил я свою собеседницу – и вы еще споете».
«Пойдем со мной, касатик, поплыли – предложила она – поплыли обратно, в Красный Кабачок! Садись верхом ко мне на шкаф. Забирайся. Смелее! Тут найдется местечко на двоих. Мы будем вместе до конца дней своих, ты – да я. Мы будем есть калачи и петь песни, мы будем любить друг друга, покуда совсем не умрем».
И она протянула мне руку.
Ну вот еще не хватало. Я лучше пойду прямо на дно, к морскому или, быть может, к речному царю, чем отдам свое тело на растерзание. Кто там сейчас у них внизу? Буду служить ему верой и правдой. Ну, как уж там получится. «Спасибо, милейшая Амалия Ивановна – поблагодарил я ее – но вот только я спешу по одному очень важному делу».
«По малой нужде что ли? – простодушно спросила Амалия Ивановна – так ты не стесняйся, тут все равно никто не видит, а ретирадная изба закрыта на ночь. Спускай штаны, не бойся, я отвернусь».
«Нет – сказал я – у меня дело поважнее, чем какая-то там малая нужда. Если что, я готов и потерпеть».
«Ишь ты» – понимающе хмыкнула Амалия Ивановна.
«И все-таки пошли со мной, касатик – позвала она – и поманила меня длинным сухоньким пальцем – я тебя буду всю жизнь бесплатно кормить. Каша, щи. У меня и крендельки еще наверное найдутся. Завалялись. Но смотри, никому не разболтай. Это моя маленькая тайна. А не то меня за крендельки на площади вздуют».
Я пообещал, что буду нем как пресноводная рыба. Никому ни слова про подзапретные немецкие завалявшиеся крендельки.
«Вот спасибо тебе – поблагодарила добрая старушка – вот только учти – я иногда кусок мимо рта проношу. Ты уж мне говори, если что не так. Направляй. Я ведь совсем состарилась, а у тебя небось кровь горячая, молодая».
И она подмигнула мне.
Я сказал, что загляну к ней чуть позже. Когда вода хоть немного спадет. А сейчас мне совершенно некогда и вообще дел по горло.
«У тебя вода по горло, касатик, ты скоро захлебнешься» – сказала на прощание Амалия Иванна – и уплыла восвояси.
Ее развеселый и расхристанный шкаф, набитый чужими чулками и юбками, хлопал напоследок ящиками и дверцами, и снова как будто показывал мне свой тряпичный язык. «Был у меня товарищ» – пела и голосила отважная и несгибаемая старуха, плывущая среди хаоса и бедлама. И крепкий норд-норд-вест, нагоняя волну, подпевал и выл вместе с ней, вспоминая Березину и ледяные поля под Вильно и Лейпцигом, усеянные мертвецами.
Обычно я легко переношу удары стихии. В департаменте по этому случаю все завидуют мне, вот между прочим и наш неблагодарный директор, который даже после маленького дождика начинает хандрить и впадает в черную и бесконечную тоску и меланхолию. Что, безусловно, отражается и на моем материальном благополучии. Ну, а дождики той или иной тяжести идут у нас не переставая. Ну а тут? Тут и я ощутил себя жалкой и ничтожной щепкой. Муравинкой. Соломкой. Да и кто тут я, простой смертный, позабывший все на свете? Вон еще один броненосец, грозная боевая машина, запутался в цепких ветвях Конногвардейского бульвара, а еще один, помельче – в троллейбусных проводах. И теперь жалобно и беспомощно дудит, воет, верещит, словно раненый слон, вертит башнями, созывая подмогу. Свежие отряды бутошников, вооруженные ломами и топорами, устремляются на лодках на выручку железному пыхтящему и смердящему чудищу. Но что они, несчастные, могут поделать? Новый порыв ветра, новая ледяная волна – и вот жалкая эта флотилия потоплена, рассеяна и разбросана по всему городу.
«Интересно, как это я не умер и не захлебнулся?» – подумал я. А может, я и умер, и захлебнулся в одно и то же время, и теперь, словно призрак или мертвец, брожу один-одинешенек, по мертвому утопающему городу, распугивая встречных барышень и вообще черт знает кого.
Стайка шаловливых речных дев резвилась неподалеку. Они звонко смеялись, перекрикивая шум и свист ветра, волокли солдат с крыш в воду – и они падали в нее словно мешки, набитые трухой. Сначала громкий всплеск. Потом – звонкий хохот. Стягивали с них долой сапоги и шинели, целовали и беззастенчиво чмокали их. Я, как неравнодушный гражданин, сделал им замечание. «Хватит – говорю – озорничать и безобразничать. Солдат – это вам не игрушка. Так нельзя. Это что такое вообще. Вас вообще не существует». «Нам можно – сказала одна из них – Мы существуем. Солдат игрушка. Мы ведь утопленницы!»
Господи. Вот ведь. «Я, например, в прорубь нагишом залезла – похвастала еще одна речная девка – когда бельишко на Рождество стирала. Дай-ка посмотрю, что там внутри». «Ну нашла чем хвастать» – подумал я. «На себя бы посмотрел» – огрызнулась дева, как будто бы читала мои мысли.
«Что ж, они действительно прекрасны – подумал я, глядя на их бесстыдные движения – и каждой из них я готов подарить лоскуток своего сердца, желудочек например, или кусочек своего аппетитного тела – палец, руку или ногу, ну или что там еще у нас имеется, или особняк на Большой Морской, или вот свою безразмерную треуголку – все, что угодно. Да я бы и душу бы им свою бессмертную заложил за один только поцелуй – пусть забирают себе на дно Обводного канала – или где они там обитают. Я бы все им отдал, если б не государыня, которая давно уже забрала у меня и сердце, и тело с руками и ногами, и все остальное. Включая особняк. Теперь она, наверное, далеко отсюда, в Монголии – если, конечно, добралась туда. Или она осталась в Красном Кабачке, вместе с Амалией Ивановной? Или вернулась в сырые александрийские луга, в свою золотую клетку?»
Ну, я бы не возвращался.
«Ах государь, прости меня, я была как сомнамбула и бродила во сне – скажет она – и положит голову государю на грудь – я ездила на трамвае и ела гречневую кашу в Красном Кабаке. Там было весело… А теперь я вся в твоей власти и готова рожать зольдаттен…»
…Они окружили меня со всех сторон. «Тебя ли зовут Вячеслав Самсонович?» – спросили они. Откуда им знать? Я и сам, говорю, не помню кто я такой, и что за город вокруг меня погибает. Все как-то зыбко, мокро и пасмурно. Может быть я – Вячеслав Самсонович, а может – король Саксонский. Почему бы и нет? Все равно, по-моему.
«А меня зовут Селедочка» – сказала самая юная, вертлявая и озорная речная дева. Ну что за басурманское имя, прости господи. «Я речного царя дочь». Я сказал, что невероятно рад такому знакомству. «Давай-ка я тебя поцелую – сказала Селедочка – ты у нас просто великан, вон – сапожищи какие». Ну уж нет уж. «Давай я тебе пощекочу пятки, а ну, сымай нафиг обувь» – приставала ко мне другая морская дева, ее подружка, вся рыжая и в веснушках. Господи, ну что вам от меня надо. Они вцепились в меня. Селедочка целовала меня в губы, ее подружки, соединив усилия, стаскивали с меня служебные сапоги с целью щекотания пяток. «Ступайте прочь, прохиндейки, пошли прочь, людоедки – прикрикнул я – знаю я вас. Затащите на дно – а там и костей не соберешь».
Речная дева Селедочка вдруг разрыдалась. «Ах ты жестокий человек!» Мне стало даже жаль ее. Пока другие девы ее успокаивали и жалели, я выскользнул из их ненадежных объятий и пустился наутек. Видела бы меня государыня! Речные девы долго не отставали и звали меня в свое подводное царство. «Господи – взмолился я – убереги меня от всего от этого».
Стихия бушевала. Морские гады, привлеченные легкой добычей, вплывали в городские улицы. Гигантский осьминог взгромоздился на крышу Конногвардейского манежа и простирал оттуда безобразные щупальца свои. Вот он схватил зазевавшегося бутошника и потащил в свою пасть. Невообразимое и жестокое пиршество царило вокруг. Под ногами, тут и там, валялись обрывки гражданского и военного платья. Краешком глаза я вдруг увидел, как директор нашего департамента, спросонок потревоженный и разбуженный прикосновением ледяной воды, потихоньку, словно гремучая змея, вылезает из окна наружу. Я притворился, что не заметил его – и проследовал мимо. «Кто остановит все это безобразие? – подумал я – наверное, только Бог, наш создатель и главный начертатель нашей Вселенной. Но достойны ли мы этого?» Не в силах решить эту головоломку, я продвигался все дальше и дальше.
Мимо меня проплывал государь в хрустальной шлюпке. Длинным веслом он постукивал в окна обывателей, проверяя, все ли на месте. «Вячеслав Самсонович – окликнул он меня – почему на вас треуголка навроде мокрой половой тряпки?» Господи, ну так само собой получилось. «Ваше Величество – говорю – непогода застала меня врасплох. Речные девы принуждали меня к постыдному и противоестественному сожительству. Но впредь этого никогда уж более не повторится. Обещаю». Государь кивнул головой и уплыл в некоторой задумчивости.
Я вспомнил нехитрые солдатские песни Амалии Ивановны. И сам, чтобы отвлечься от окружающего меня ужаса, предался невинному греху стихосложения. И вот что у меня в конце концов получилось.
Нева беснуется
Нева беснуется. Она
Идет на город водопадом
Бежит купчиха с голым задом
Волна студеная за ней
Плюет в нее зеленым ядом
И сотни глаз следят за ней
Из тайных маленьких окошек
Все замерло…
Пальнула крепость!
Но поздно…
Сенная вздыбилась, клокочет,
Плывет столовый инвентарь
И в лодке старой государь
Объятый пламенем, хохочет.
«Все еще наладится – подумал я – пройдут годы, и морские гады, насытившись, вернутся в свои подводные пещеры и квартиры, дворники приберут улицы и бульвары, очистят их от падали и мусора – и по ним вновь поедут трамваи и троллейбусы. Солнце засияет, и все будет относительно хорошо».
Но все равно остается слишком много вопросов. Что стало с несчастными бутошниками? Кто уберет прочь и долой с улиц застрявшие там броненосцы? Добралась ли Амалия Ивановна до Красного Кабачка? Я понял, что голова моя сейчас лопнет. Плюнув на все это и вытряхнув из сапог воду и всевозможную мелкую хищную живность, я продолжил свой путь – уже ни на что и ни на кого не отвлекаясь – и не оглядываясь.
Поплелся
Я поплелся дальше на Батискафную улицу. Треуголку свою в суматохе наводнения и потопа я опять-таки потерял. Посеял. Проморгал. Профукал. Она и правда как дикая кошка. То здесь, на умной голове, сидит ловко и цепко, как пьяный драгун, держась за крепкое седло, то выпорхнет черт знает куда. И пути назад мне уж не было. «Как же так – подумал я – стоит мне выйти на улицу – и я непременно теряю свою треуголку». То ее сдует ветер и загонит в какую-нибудь гиблую подворотню, сплошь забитую и заваленную костями, то смоет напрочь холодный ливень, превратив ее в решето, то позабуду ее в каком-нибудь жутком подвальчике, прямо на столе, среди опустошенных и опорожненных бутылок, то шаловливая речная дева, смеясь и кривляясь, сдернет ее с моей повинной головы, напялит ее на себя – да так и уплывет куда-нибудь в ней за Угольную гавань – и пропадет навсегда среди пыхтящих кораблей. Вот зачем, спрашивается, она ей? Зачем треуголка легкомысленной и трепетной речной девке? У нее на уме лишь любовь да свежее солдатское мясо. Я же, как известно, обременен делами.
Директор сказал мне чтоб без треуголки назад даже не возвращался. «Я тебя, сукин ты сын, прямо перед парадным подъездом вздерну». Ну это он так шутит, наверное. «Не приходи в департамент с обнаженной головой, Вячеслав Самсонович, сукин ты сын». И не вернусь. Не ждите. Это пока не входит в мои планы. Несчастный, мокрый, усталый как свинья или собака, я вхожу, вползаю на Выборгскую сторону. Должно быть, Батискафная улица не так уж далеко, достаточно напрячь воображение. Опросить бутошника? Их тут нет, они как сквозь землю провалились. А те, что есть – смотрят недобро и уничижительно. Буду искать сам. Нюх у меня хороший, да вот только ноздри забиты. Насморк завладел моими помыслами и дыхательными путями. Воздух прекратил движение свое. Уж и не знаю, что и делать.
Выборгская сторона
Перебравшись кое-как на Выборгскую сторону, оставив позади и нежно любимую государыню, и департамент, и Красный Кабачок, я решил все-таки обернуться и посмотреть на утопающий и пылающий город. «Вот – подумал я – вода и огненное пламя шагают рука об руку. Какой редкий случай! Какое невероятное совпадение! Такое бывает только в самые роковые мгновения. Вот уж не думал и не гадал увидеть. Я полагал дожить до глубокой старости и тихонечко подохнуть, не вылезая из департамента, в обнимку с бородатым швейцаром Алексей Петровичем, среди пожелтелых бумаг. Среди задушенных тараканов. Перепутанных проводов. Остывшего никчемного кофе. Превращусь ли я теперь в молчаливый соляной столп? Полный осуждения и укоризны? Нет, не должен, с какой бы это стати. Пока я не доберусь до безымянного капитана, умыкнувшего сердце государыни, я должен в общих чертах оставаться живым и здоровым. Мой язык должен повиноваться мне, как распоследний холоп, и в нужную минуту шевельнуться и произнести: «капитан, дружище, объясни, что произошло? Что за чертовщина творится вокруг? Где хрустальное сердце государыни? Где ты его прячешь, где ты его хранишь, негодник?» А он, капитан безымянный то есть, ответит, не моргнув глазом: «Сердце? Тебе нужно ее сердце? Ты за этим только пришел? Посмотри – оно в кастрюльке из-под макарон, если не ошибаюсь. И не мешай мне спать». Из-под макарон! Не мешай ему спать! Вот ведь до чего доводит беспорядочная холостая жизнь одинокого армейского офицера. Вот он валяется в своей заплеванной берлоге – и не подозревает, какая катастрофа и какое бедствие творятся и свирепствуют вокруг.
Издалека доносился несмолкающий шум грандиозного потопа. Видимо, злополучная ледяная комета разрушила защитные дамбы, и освобожденная вода, нетерпеливо ожидающая, возле закрытых и задраенных створок, своего часа несколько десятков впустую потраченных лет, хлынула на беззаботный и беспечный город. Сокрушила и опрокинула портовые краны, затопила галерные и броненосные верфи, устроила хоровод на площадях и закоулках, вырывая с корнем столетние ясени и дубы. С противоположного берега, сквозь грохот водопада слышались сердитые возгласы государя, несчастные вопли Амалии Ивановны, уносимой течением в прекрасное далеко, бесполезные гудки и сирены броненосцев, крепко застрявших в ветвях Летнего сада, рев ветра и переговоры морских чудовищ, пирующих на просторе, злобный хохот безумных русалок, обнимающих и тормошащих неподвижных солдат. И, наконец, частая пальба и беспорядочная канонада крепости – которая, впрочем, вскоре смолкла. «Ну вот и все – подумал я – громоподобная симфония воды и пламени отзвенела и отзвучала».
Что же останется к рассвету от нашего великолепного города? Изначальное пустое и неприветливое ингерманландское болото, наполненное жуками и древними холоднокровными скользкими гадами? Как знать. Быть может, не будет даже воспоминаний. Кто будет помнить? Кому это нужно? Останутся еще лишь сиротливые солдатские сапоги, бултыхающиеся на потревоженной водяной поверхности. Не слишком много, конечно. Ну, еще лишь ветер, ветер, ветер. Куда уж без тебя, приятель.
Выборгская сторона еще ждала своего часа. Навстречу мне по направлению к Финляндскому вокзалу мчала, напрягая последние силы, ломовая телега, груженая битым кирпичом и вообще всяким строительным мусором. Уж не знаю, кому это так срочно потребовалось. Неужели соседнему княжеству? Ну это вряд ли. Извозчик, вслушиваясь в свист ветра, распевал похабные песни, которые, видимо, тут же на ходу и сочинял. Одну из его песенок я от нечего делать хорошо запомнил – и перенес в свой блокнотик. Ага, вот и она.
Броненосец
Вот броненосец
В Неве он как пылинка
Его швыряет
Барышни кругом шныряют,
Вдруг все стемнело,
Барышни визжат
Вода густая, будто мармелад.
Капитан
Хочет сказать людям
Что-то очень важное,
Но слышится только
«Уэ-уэ».
Господи, помилуй
Их руки влажные.
Несчастная ломовая лошадь, едва дослушав окончание сей замечательной песни, вдруг грохнулась всеми костьми на мостовую. «Но-о-о! – запричитал извозчик – чуть-чуть осталось. Вставай, скотина». «Оставьте меня – ответила вдруг лошадь – я лучше тут немного полежу». И испустила дух. «Вот – сказал я извозчику, который тщетно пытался поднять и поставить ее на ноги – животные и неразумные скоты начинают говорить человечьими голосами, и рыбы и морские чудища выходят из воды, привлеченные теплом человеческого бытия и тела. А все потому, что дошли до последнего предела». «Я те покажу «предела» – ответил мне грубый и неотесанный извозчик. Ему что-то не так послышалось. Он вдруг глянул на меня, завопил от ужаса и убежал в соседний переулок, бросив на произвол судьбы свою тележку, околевшую лошадь и битые кирпичи, вперемешку красные, бордовые и серые.
«Эй, кто здесь?» – из окружающей тьмы вдруг выдвинулся отважный ночной бутошник и легонько пырнул меня своею алебардой. «Кто здесь? Вот я тебя щас пощекочу. Подставляй пузо-то».
Я попросил не пырять и не щекотать мое пузо без лишней необходимости, потому что директор, узрев мое рваное казенное платье, придет в бешенство и наверняка сократит мое жалованье. А ведь и так все немилосердно вздорожало. Где взять? Как починить? Только швейцар Алексей Петрович, обитающий в деревянной будке под мраморной лестницей, может кое-как заштопать, но поди разбуди его, пока он дрыхнет.
«Да ты, приятель, страшнее морского черта – заметил между прочим бутошник, изучая меня и запихивая в правую ноздрю целую авоську зубодробительного солдатского табаку – вот и лошадка со страху околела. Экая оказия».
«Не могу знать, ваше благородие – смиренно ответил я – вам, конечно же, виднее. Мне кажется, лошадь околела от общего непереносимого ужаса бытия».
Бутошник хмыкнул и на всякий случай пошевелил алебардой неподвижную лошадь. Покачал головой, прикидывая что-то.
«Как ты думаешь, приятель – поинтересовался он вполне дружелюбно – поместится ли задняя нога у меня в будке?»
«Не знаю – честно ответил я – надобно померить».
Становилось зябко.
«Скоро вода доберется и до сих сокровенных мест» – произнес бутошник.
Он снова посмотрел на меня.
«Доберется» – подтвердил я.
Бутошник помолчал какое-то время.
«Нет, братец, ты скорее похож на медузу – умозаключил ночной страж, разглядывая меня так и эдак – медуза и есмь».
«Чего вы хотите – возразил я – Никакая я не медуза. Я – Вячеслав Самсонович, небесный начертатель. Просто я пришел с того берега».
«Ах вон оно что. Пришел. Значит. Начертатель. С того берега. Там, поди, все утопло» – рассудил сообразительный бутошник, понимающе кивнул головой и законопатил вторую, еще пока вакантную ноздрю, шириной в железнодорожный туннель.
«Табак «Отставной» – успел прочитать я на слегка исковерканной и скомканной пачке, прежде чем она исчезла в глубоком безразмерном кармане.
«Табак «Отставной» – отрекомендовал бутошник – табак «Отставной» – всегда со мной».
И он крякнул от физического удовольствия. Лучшего друга, чем солдатский неласковый табачок, тяжелый и веский, как пушечное ядро, в жуткий ночной час и не придумаешь.
«Там, поди, не только все утопло, но и сгорело – заметил бутошник – вон и Песочки полыхают, и Слоновый двор занимается. Уж не твоих ли рук дело, братец?»
«Что за глупости – ответил я – мои руки постоянно заняты карандашами и чернилами. Да и Слоновий двор для меня в некотором смысле священен».
«А за каким чертом ты приперся на Выборгскую сторону, Вячеслав Самсонович? – забеспокоился вдруг бутошник – и снова сердито насупился, а табак «Отставной» с любопытством выглянул из его разгоряченных ноздрей – какого лешего ты здесь забыл?»
«Я иду на Батискафную улицу – ответил я – чтобы найти безымянного капитана».
«Батискафную улицу упразднили, а безымянного капитана повесили на Сенной площади – провозгласил бутошник, сердито вращая глазами – вверх ногами повесили. Да ты, я гляжу, такой же смутьян, как и он».
Ну, это все враки, наверное. Это уж слишком. На Сенной площади вот уж три года, как никого не вешают. Тем более вверх ногами. По крайней мере, я никого там не видел. Хотя, как известно, я немного подслеповат. В любом случае, мне надобно торопиться.
Я должен, должен спешить на Батискафную, господа мои хорошие, пока ненасытная вода не пожаловала и туда в скором времени.
«Постой здесь – сказал бутошник – и никуда не уходи. Я сейчас вызову подмогу».
Он достал свисток и собрался свистеть, припоминая, как это делается.
В это время еще одна ломовая телега на полном скаку провалилась и ухнула в выгребную яму – и бутошник пошел посмотреть, как она там будет барахтаться. «Вишь ты, как плюхнулась. Подожди меня тут» – сказал он мне.
Я же не стал дожидаться, а пошел себе дальше, добрался до поворота на Батискафную улицу и вскоре она поглотила меня вместе со всеми моими мыслями и потрохами.
Вдруг
Я заворачиваю за угол и вдруг начинаю сильно волноваться, а сердце принимается бить и стучать, как сумасшедший паровой молот. А вдруг прав, прав ночной бутошник, уплетающий околевшую лошадь внутри своей деревянной уединенной берлоги, вдруг он прав, и Батискафной улицы действительно не существует? Вдруг безымянного капитана взаправду повесили и вздернули посреди Сенной площади, на потеху суетливой толпе? И вот он висит и вертится там на ветру, поверх торговых рядов с зеленным и овощным товаром, сверкая пятками над убиенными кроликами и голубями? Но капитанов не вешают на Сенной площади. Прошли те времена. Прошли и сгинули безвозвратно. Чуть поодаль слышится тихий шум и треск. Наверное, это вода пожаловала на Выборгскую сторону и следует прямо сюда, желая вместе со мной заглянуть в гости к безымянному капитану и проведать, как он там живет. Что думает, какие напитки по утрам употребляет. Я должен быть раньше. У меня пять минут времени, пока тут все не пошло ко дну. И всемогущий речной царь не отписал здешние волшебные края в свои вечные владения. Я ускоряю шаг и устремляюсь вперед, насколько это возможно.
Вот и она
Ну вот и она, Батискафная улица. Она кривая как червь. Угольные и выгребные ямы зияют там и тут, и я принужден балансировать на шатких и непостоянных досточках и подмостках, чтобы не ухнуть в бездонную вонючую пропасть. И прощай тогда, Вячеслав Самсонович. Дровяные башни, березовые и сосновые, громоздятся друг на друга и взмывают до небес. И, если приложить хоть какие-то усилия, можно вскарабкаться прямо по этим полешкам на ближайшее облако. Посидеть там, перевести дух, снять свою потерявшую разумные очертания, всякий стыд и срам треуголку и сказать «ну вот и я, Господи, прими раба своего, Вячеслава Самсоновича». А он ответит мне: «сиди на облаке, Вячеслав Самсонович, столько, сколько пожелаешь. Отдохни от праведных трудов своих в департаменте. Только вот где твоя треуголка? Ступай обратно на землю и ищи там треуголку». А что же тогда у меня в руках? Осьминог не осьминог, кошка – не кошка. И это я таскал все это время на голове? Господи, ну как неохота возвращаться туда. Батискафная улица так и петляет между преисподней и царством небесным. Задевая их своими неровными и неухоженный краями. Но что мне до этого? Одной только Батискафной улицы мне вполне довольно. Я стою и рыдаю от счастья. Редкие прохожие оборачиваются и таращатся на мои горючие слезы.
Да и кто отпустит меня? Пусть даже и с треуголкой? Пока я не найду и не отыщу хрустального сердца, я не пойду на небо. Жизнь моя, в общих чертах, еще не завершена. Как знать? Я тут стою, пялюсь на облака, размышляя, как бы туда поскорее попасть, а безымянный капитан, хитроумный хитрюга, смотрит на меня в окошко и похохатывает знай себе в увесистый и ловкий капитанский кулак. Ведь так оно и есть, нет разве?
Ямы
Я аккуратно обхожу по краешку или по хрупким жердочкам выгребные ямы. Как знать, быть может там, на дне, обитает огромная жаба, которая питается упавшими туда ломовыми извозчиками. Я представляю себе, какая отчаянная и жестокая борьба происходит под моими ногами. А ведь некоторые жабы могут быть величиной с трамвай или троллейбус. Уж и не знаю, как безымянный капитан жил среди этого бесподобного и кромешного ужаса. Ну не иначе привык, наверное. Я вот подумал – хорошо государыня всего этого не видит. Быть может, сейчас она на полпути в Монголию и горячий ветер обдувает и обжигает ей нежное и непривычное к палящему зною лицо.