КАПИТАН КОЛЕНКУР

Куклы

А может, она сидит сейчас в своей золотой клетке. Одинокая и бледная, как фарфоровая кукла. Сырые александрийские луга шелестят за окном. И вот куда прикажете деваться.

Находка

Вот и снова она. Удивительно, как только не провалилась куда-нибудь. Это просто чудо, чудо. Я, наверное, избранный, не иначе. Пусть вся Выборгская сторона знает об этом. Ну, ступай, ступай на свое законное место. Полезай на макушку. И не рыдай, а то я сейчас околею от тоски и печали.

Где-то

«Где-то здесь – сказал я самому себе – где-то здесь находится дом безымянного капитана. Ты же бывал здесь миллион раз. Миллион раз, Вячеслав Самсонович. Надо только припомнить. Он один как перст, открыт всем ветрам. Я найду его. И тогда все двери откроются, все тайны будут разгаданы, и я получу все то, что потерял». Отставной моряк, плетущийся вдоль по улице, расхохотался мне в лицо. «Сейчас!» – сказал он. И ушел, ковыляя и пошатываясь, сам не зная куда.

Повиновение

Мои мозги, прикрытые сверху чудовищной непомерной треуголкой, грязной и мокрой с головы до пят, начинают двигаться и работать. Кошмар наводнения понемногу забывается. Руки и ноги повинуются мне беспрекословно. Я иду и думаю. Что делать? Как выглядит его дом? Мы не виделись два миллиона лет. Что сказать ему при встрече? Ты жив? Ну вот и я вроде. Где ты пропадал, сукин сын? Да все там же. Сам знаешь, дел по горло. Главное что ты жив, жив. Ты не представляешь, какой кошмар там за окном. Какие пустяки. Господи, какое счастье.

Воображаемый разговор

Я стою на пороге, мокрый и страшный, и думаю о том, что ждет меня за дверью. А вдруг ледяная комета раз и навсегда трансформировала безымянного капитана, и он превратился в чудовище, как и многие вокруг? Вдруг за дверью притаился бездушный и безмозглый паук, на котором, по странной прихоти природы, натянут и надет новенький лейб-гвардейский мундир? Ну, думаю, капитан был такой весельчак и балагур, что никакая ледяная комета его не одолеет.

Я постучу в дверь, он откроет и я спрошу:

«Ты все-таки жив?»

«Как видишь»

«Тебя же вроде повесили на Сенной площади? Ну там на столбе или еще как».

«Веревки не хватило»

«Но тебя же расстреляли?»

«Господи, дружище, какие пустяшные пустяки».

И так далее в таком же духе. Зачем лишний раз повторяться.

«Что ты ко мне пристал со своими дурацкими расспросами? – скажет он – каждый, кто проходит мимо – отставной моряк, бутошник, портовая девка, синеокая русалка, дрожащая от утренней сырости, ломовой извозчик – всем интересно знать, как это я до сих пор жив и здоров. Завидно им, что ли?»

Его, видите ли, невероятно трудно умертвить.

А ведь сколько попыток и напрасных усилий было.

Об этом можно написать целую книгу, чем он между прочим на досуге и занимается. Карябает там что-то, и бумажные башни подпирают проседающий потолок.

Я скажу ему, что прилетала таинственная ледяная комета, и что жизнь наша изменилась до неузнаваемости, раз и навсегда. «Ну, жизнь всегда была как сон – ответит безымянный капитан – просто силы природы внесли в нее свои небольшие коррективы».

А комету он проспал. Ну ничего себе. Я скажу ему, что началось нешуточное наводнение, что дамба прорвана, что затопило Адмиралтейскую сторону, и гвардия сидит на крышах, и что большая вода будет здесь с минуты на минуту. А он скажет: «Ну, у нас еще есть чуток времени, чтобы хлебнуть кофейку или подостывшего шоколаду. Кривобокая кастрюлька уже кипит и хрюкает, и грех упускать такую возможность». И мы будем говорить, и спорить, и искать хрустальное сердце государыни – под кроватью, под диваном, по всем углам. Господи, ну куда оно там закатилось.

Откуда-то со спины, из ближайшей выгребной ямы, доносится сердитое и сосредоточенное чавканье. Я представляю себе, как компания подвыпивших и подгулявших гусар, устроивших погром у добрейшей Амалии Ивановны, переколотивших в ее кабачке все рюмки и тарелки, расквасивших вдребезги все блюдца с голубой каемочкой, проваливается вдруг на самое дно, где обитает некое земноводное чудище. Что они забыли тут? Как оказались вместо Шпалерной на Батискафной? Бог им судья. Неправедные пути всегда заканчиваются черт знает где, как говорил наш умнейший и многоопытнейший директор. Уж ему и язык урезали, и руки-ноги секли, а теперь поди ж ты – уважаемый всеми человек, и возглавляет вполне приличный, хотя и немного бессмысленный департамент. Вот с кого надо бы брать пример.

Она смотрит на них, огромная как сундук, а из пасти, сомкнутой, как на допросе с пристрастием, торчат черные лошадиные ноги. Случайный бутошник, проходя мимо, припал к краю зловонной пропасти, смотрит вниз азартно и любопытно. Кричит им: «Ну что ты стоишь как пень? Руби ее саблей!» А где она, сабля, верная гусарская подруга, тонкая, как носовой платок и острая как бритва? Стоит, позабытая, у Амалии Ивановны, в дальнем пыльном углу, а мыши и тараканы водят вокруг нее развеселые хороводы, пока хозяйка заведения плавает где-то, посреди Сенной площади, оседлав попутную мебель.

Гусары оборачиваются и шепчут друг другу «Только не шевелись». А я жду бог знает чего на крылечке и думаю «Не так ли и вся наша жизнь? Барахтаешься несколько десятков лет и все равно оказываешься на дне какой-то зловонной ямы? Еще вчера ты пел и смеялся, и молодые принцессы, воздушные и сладкие, словно бисквитное пирожное, сидели и плясали у тебя на коленях. А сегодня стоишь, затаив дыхание, возле огромной жабы, перед которой ты – всего лишь невинный комар или писклявая мошка или, что самое паршивое, расфуфыренный прыгучий кузнец с выпученными глазами. А бутошник смотрит на тебя сверху, заколотив свои ноздри ядреным густым и непролазным солдатским табаком, чтобы не задохнуться от злокачественных испарений. Ну, тоже мне ангел-хранитель, конечно. Вот если безымянный капитан откроет дверь, и впустит меня внутрь, мы вдоволь поговорим и поспорим с ним и на сей счет.

«Я-то тут уже пообвыкся – скажет безымянный капитан – ямы аккуратно обхожу стороной, и стараюсь в них лишний раз не падать». Вон оно как. Ну конечно. Вся суть – в осторожных и аккуратных телодвижениях, передвижениях и перемещениях в пространстве, как я мог позабыть? Мы стоим и беседуем друг с другом, и нам необыкновенно уютно и хорошо.

У парадного крылечка

Я стою на крылечке, мокрый и страшный, с пригоршней камней в желчном пузыре, переминаюсь с ноги на ногу и думаю: «а ведь все не так совсем было. Я сижу в купе старого двухэтажного поезда, еду по срочным государственным и неотложным делам. И вдруг входит она. И вдруг входит государыня. О мимолетное виденье, как говорил наш неуемный директор! У меня – говорит – девяносто шестое место. А у вас? У меня – отвечаю, немного подумав – и есть девяносто шестое. Оно мое, потому что я пришел раньше. Да и в билете так указано. А у вас девяносто восьмое, в соседнее купе, где оглушительно храпит, оборотившись носом к стене, какой-то неприятный пузатый увалень, у которого майка задралась почти до самых подмышек. Но если хотите, я могу разделить с вами сие узкое и малоудобное ложе, освещенное и подсвеченное крохотным фонариком. Только учтите, даже если мы ляжем бочком, нам вряд ли хватит места». Так между нами вспыхнула любовь.

Мы сели рядышком. Глядим во тьму, на мокрый перрон, за которым мелькают окошки соседнего поезда. «Вот бы знать, куда он едет» – говорит государыня. «Понятия не имею – отвечаю – но скажите мне, о светлое порфирородное божество, что вы делаете здесь, в этом задрипанном поезде, где даже не подают завтрак, на двадцать втором этаже?» Ну, быть может, сюда сложно и муторно тащить еду. Или проводник сьедает ее по дороге. «Ах – отвечает она – я бегу, бегу куда-нибудь. И желательно в Шлезвиг-Гольштейн». Ну, думаю, туда мы еще не скоро попадем. «Во поедете со мной в Шлезвиг-Гольштейн, о мой новый неожиданный друг?» «Нет – отвечаю – я еду в Тверь». «Ну в Тверь так в Тверь – соглашается государыня – там, наверное, тоже очень интересно». «Ну конечно – отвечаю – есть местечки куда пострашнее. А Тверь чудесна». «А можно ли попасть к эмиру Бухарскому?» – уточняет она. «Нет – говорю – к эмиру Бухарскому сегодня не получится. Мы едем в Тверь». Мы обнялись и стали ждать, что будет дальше. Раздались свистки, состав дернулся, потом еще, локомотив наверное отцепили, а дальше стало еще только хуже.

И все же я верю, что утро настанет и солнце взойдет, и наводнения, наверное, никакого не было, и не будет, а я его нафантазировал, и медведь с роскошной электрической лампой еще встанет во весь свой исполинский полный рост, приветствуя нас возле фабрики часовых механизмов. Все еще будет, лишь бы безымянный капитан, который дрыхнет, но прекрасно знает, что я уже битый час околачиваюсь прямо тут, на крылечке, поскорее бы открыл растреклятую дверь. Господи, ну где же он там.

Или нет

Или нет, я встретил ее, гуляя по Разъезжей, а потом свернул в переулок, где стоял здоровенный этакий медведь с электрическим светильником. Нос его был натерт до солнечного блеску, чтобы приходить к нему еще и еще. Там, возле этого электрического медведя, мы и полюбили друг друга. Как Лили Марлен, одинокие под фонарем. А может, и не так все было. Я давненько не был на Разъезжей, и не знаю толком, что сейчас там творится. Там ли медведь? Или уже ушел? В любом случае, она восхитительна.

Ловушка

Потратив несколько часов на бесплодное ожидание, я начинаю подозревать, не затеял ли безымянный капитан засаду или хитроумную ловушку, чтобы поймать меня, как какую-нибудь несмышленую собаку, изо рта которой капает и льется на пол кипящая ядовитая слюна. Я видел подобных собак. А вот у государыни была очень хорошая и разумная собачка, чуть больше белки, она весь город радовала своим чудесным пением, так что многие думали, что это поет вечерний сладострастный соловей, или допустим, снегирь, обученный печальным и вдумчивым солдатским песням.

Я робко постучу в дверь.

«Кто там?» – спросонок скажет капитан, ворочаясь на необъятном скрипучем диване, промасленном, вздыбленном, как Балтийское море в самый жесточайший шторм, когда броненосцы и коммерческие пароходы идут на дно под хохот и улюлюканье раскрасневшихся морских дев.

«Кто там?»

«Медведь с электрической лампой» – отвечаю. Мне всегда хотелось шутить при встрече с капитаном. Я не очень-то похож на медведя.

«Медведь Михайло Потапович посажен на кол на Биржевой оконечности Васильевского острова – за множественные и дерзновенные государственные преступления» – доносится сердитый ответ, перебиваемый приступами кашля и яростным скрипом промасленного дивана.

«Меня зовут Вячеслав Самсонович» – уточняю на всякий случай. Безымянный капитан сейчас явно не настроен шутить. Вдруг он выскочит на крыльцо с саблей наголо и, не разобравшись что к чему, изрубит меня на тысячу мелких чертей – или просто полоснет по голове.

«Вячеслав Самсонович? Ты серьезно? Заходи друг».

И он оторвет свое бренное и неказистое туловище от скрипучего вздыбленного дивана, встретит меня у порога и мы заключим друг друга в наикрепчайшие приятельские объятия.

Страшно

Я все стою на крылечке, а ледяная вода все поднимается и поднимается и идет по моим пятам, и затопляет попутные выгребные и угольные ямы. И я стучу в дверь: ну открой, открой, открой, открой. Открой же, сукин ты сын, у меня камни в желчном пузыре. В ответ мертвая тишина. Очень странно.

Все равно

Я сейчас пойду и упаду в ближайшую выгребную яму, туда, где в данную минуту беспомощно барахтаются ломовые извозчики и непутевые гусары, подгулявшие в Красном Кабачке. Пусть меня сожрут, растопчут, раздавят. И будь что будет. Мне уже все равно.

Португальский кораблик

И тут безымянный капитан вдруг снизойдет до меня. «Камни, говоришь? В желчном пузыре? Ну заходи. Чего же ты стоишь, дуралей?» И я зайду, оглядываясь по сторонам. Капитан скажет: «Вот гвоздик, повесь на него свою треуголку. Экая у тебя страшная треуголка». Треуголка у меня и впрямь страшная и чудовищная, и один бутошник, увидев ее, упал в обморок. Его уволокли. А безымянный капитан говорит «Твоя треуголка похожа на медузу «португальский кораблик» один в один». Ты же знаешь, это такой морской ядовитый монстр. Моя треуголка действительно похожа на «португальский кораблик», вывернутый наизнанку. Я сам, наверное, как португальский кораблик, лишенный воздуха, опрокинутый вверх дном. Ему бы только шутить.

Гвоздик

Я войду к нему, повешу на гвоздик промокшую страшную треуголку и сам глазами буду отыскивать, обшаривать сантиметр за сантиметром, куда бы тут могло закатиться хрустальное сердце. А безымянный капитан скажет, ухмыляясь: «Того, чего ты ищешь, тут давно уже нет. Вся жизнь уже унеслась». Но я ему не верю. Жизнь никуда не унеслась. И сердце где-то здесь, здесь, поблизости, это несомненно. Быть может, вот оно закатилось между дырявых тазов, древоподобных лыж, ржавых коньков, на которых капитан никогда в своей жизни не катался. Или же вот его прославленный-промасленный-продавленный диван, стоит и ухмыляется мне прямо в усталое измученное лицо. Это он, он, он, это он сожрал хрустальное сердце, никаких сомнений. По-моему, он даже облизывается. И его стальные пружинки позвякивают где-то там от плотского удовольствия. Странно, весьма странно, что безымянный капитан не замечает таких очевидных вещей. Этак, поди, очередь и до него самого дойдет. Но это все потом. Даже думать не хочется.

Открой

Вот уже битый час я стою на крыльце и не решаюсь постучать в дверь. Скоро здесь будет вода и я утону. Почему не открывают? Он знает, что я здесь. Открой.

Внутрь

Наконец мне все это надоедает и я, перепрыгивая с ноги на ногу, толкаю дверь. Она не заперта. Я вспоминаю, что раньше дверь, как правило, открывал огроменный заспанный белобрысый детина с прозрачными глазами. Он ничего не говорил и ничего не спрашивал. «Это мой денщик Пергюмякиссен, басурманин – нехотя пояснил как-то безымянный капитан – ты же знаешь, каждому уважающему себя офицеру от рождения прописан денщик. А у меня нет и никогда не было денщика. Надо мною в полку смеются, а ведь я конногвардеец, а майор Дарлингтон, мой начальник, так и вообще проходу не дает. Говорит мне «пока у тебя, сукин ты сын, не будет денщика, будешь дни свои коротать на гауптвахте, посреди клопов и мышей». Ну так себе компания, честно говоря. Хотя какой офицер боится ничтожного клопа? У меня и дома их миллионы, мой друг. Уж и не знаю, откуда только берутся, наверное их воспроизводит денщик, представь себе, жрут и меня, и мои бумаги. Кто их тогда прочтет? Однажды ко мне в дверь постучались. Я говорю денщику «Пергюмякиссен басурманин поди и открой». Вдруг это ко мне по важному делу. А Пергюмякиссен спал в это время на антресолях и не знал как оттуда слезть. Тогда я сам пошел открывать вышеупомянутую растреклятую дверь. На пороге стояла государыня, мокрая и счастливая. Говорит мне «Впусти меня, капитан, я хочу остаться у тебя, на веки вечные, в твоем домике на Батискафной улице, хочу остаться вдвоем. Вячеслав Самсонович прогнал и отверг меня». Я говорю ей что сегодня это невозможно по разным причинам и что ее бедняжку вероятно сожрут клопы, ибо она – довольно-таки лакомый кусочек. И тогда государыня сказала, что раз так, она возвращается в свою злополучную золотую клетку, посреди александрийских лугов, на веки вечные, ну или на какое-то время, а мне на память оставляет свое нетленное хрустальное сердце.

«Держи его, капитан – сказала она – и пусть оно стучит. Если хочешь, посади его в клетку, если у тебя есть клетка, или положи в картонную коробку, если у тебя есть коробка, чтобы оно не сбежало или не закатилось куда-нибудь». Я так и поступил. Только вот теперь не помню где оно. Ты же сам видишь, какой здесь беспорядок и балаган. Денщик не очень-то поспевает, а большую часть дневного и ночного времени проводит на антресолях, откуда редко показывается. Говорю ему «Пергюмякиссен!» Оттуда только храп и свист. Я ему и гранату дымовую туда швырнул шутки ради и весь дом наполнился вонью и копотью. Денщик так и не проснулся, а я надел свой мундир и вышел на улицу подышать свежим воздухом, потому что дома оставаться было решительно невозможно.

Да ты знаешь, как он у меня появился? Решил я как-то утром умыться, чтобы позавтракать и идти в полк. Открываю кран, и вот оттуда, представь себе, вылезает этот вот странный субъект. «Кто ты?» – говорю. «Пергюмякиссен, фонтанный мальчик, заблудился в водопроводе» – отвечает. Ну, наш мир преисполнен чудес, хотя иногда, согласись, напоминает бесконечную унылую гауптвахту, обитель немых и пугливых тараканоподобных существ. Вот если бы я, допустим, полз по водосточной трубе из Петергофа на Выборскую сторону, я бы наверняка переломал себе все кости, ручные и ножные, а потом застрял бы там и сидел бы в трубе как пробка, раз и навсегда перекрыв городской водопровод.

Капитана нигде не видно. Окно распахнуто; обрывки его сновидений, робкие и пугливые, полупрозрачные, как лоскуты ночного платья, все еще летают и снуют по комнате, шарахаясь из угла в угол. Я их стараюсь как-нибудь поймать и распихать по карманам, с тем, чтобы потом принести их в наш департамент на Лифляндской улице. Там, в тесной деревянной каморке любезного гардеробмейстера Алексея Петровича, я выпущу их на свободу – и они застрянут у него в пышной бороде, как заблудшие слизняки. Алексей Петрович заорет как полоумный и будет бегать по коридору, пятерней вычесывая и выдергивая свою всклокоченную бородищу. Надеюсь, директор оценит мою невинную шутку, поймет, что я не даром тратил свое драгоценное время, недаром тонул, захлебываясь, на Сенной площади, пытаясь пробраться на Выборгскую сторону сквозь хаос наводнения и всеобщего крушения и потопа – и вообще поймет, что вся наша собачья жизнь была не напрасной. И тогда весь мой путь увенчается успехом, и я смогу хоть чуточку вздремнуть. Упав на пустотелый сундук, на раскладушку, да вот хоть на неуютный и вздыбленный капитанов диван или даже на свой собственный письменный стол, прямо на груду своих секретных чертежей. Настолько секретных, что я и сам их порой не понимаю. И мне приснится мой ангел государыня, ее хрустальное сердце, развеселый Красный Кабачок и полночный трамвай, бултыхающийся на рельсах. Господи, как хорошо.

Я оглядываюсь. Кругом громоздятся шляпные коробки, ржавые коньки и лыжи, похожие на дубовые бревна. Кто на них катался? Ума не приложу. Наверное, их нельзя сдвинуть с места. При очень большом желании их можно надеть посередине Фонтанки, где-нибудь возле Обуховского моста, и так стоять, стоять, стоять, пока совсем не окоченеешь. Денщик или все тот же бутошник, укутанный в шарфы и тулупы, будет тормошить, тормошить тебя, чтобы ты убирался прочь и не смущал пешеходов. Одинокая лампочка болтается под потолком, будто висельник. «Милое местечко» – думаю. Где твой ангел-хранитель?

Куда ты запропастился? Самые дикие мысли и предположения приходят ко мне в утомленную голову.

Вот, например, диван. Примостился себе тихонечко возле окошка, поскрипывает да покрякивает, а сам только и ждет удобного момента, чтобы броситься на меня на своих коротеньких, но невероятно расторопных и подвижных лапках. Кто знает, во что превратила его залетная ледяная комета? Он молча ухмыляется. Интересно, что у него на уме? Не стал ли он виновником твоего внезапного исчезновения? Диваны ведь и так едят всякую мелочь, карандаши, книги, дорогие нам безделушки. Распахнул свою необъятную механическую пасть, наполненную железяками и шурупами, скрутил тело простынями, подбросил вверх – и теперь торопливо переваривает и перемалывает тебя вместе с твоим шелковым бельем, мундиром и сапогами? Говорю ему: «отдавай мне капитана, сукин ты сын! Иначе за себя не ручаюсь». И вот он, поразмыслив, выплевывает наружу обрывки мундира, сорочку, какие-то разноцветные ленты, помятые сапоги и отполированные обглоданные кости, увешанные, словно новогодняя елка, алмазными орденами. Каждый пышет светом, словно маленькое солнце. Впрочем, насколько мне известно, у безымянного капитана не было особых алмазных орденов.

Так куда же ты подевался, мой горемычный безымянный друг? Провалился ли ты, вслед за подгулявшими гусарами, в первую же выгребную яму? Или заграбастал тебя свирепый и беспощадный бутошник и беспардонно отволок в ближайшую съезжую часть? Или вздернули тебя на Сенной, и ты висишь там, потихоньку колыхая ногами, на потеху озорным мясникам и ушлым продавцам всякого зеленного товару? Или сковырнула тебя с извилистого жизненного пути мимолетная, но меткая шведская пуля? Погрызли бродячие собаки? Или же ты, вопреки всему, благополучно добрался до трамвайной остановки? Стоишь там, один-одинешенек, и мир вокруг тебя наполнен ночными звуками. Четыре ветра, налетевшие со всех сторон, ворошат твои пустые карманы. Выбор огромен, даже, наверное, чересчур велик, и возможностей хоть отбавляй. Надеюсь, все завершилось самым наилучшим образом.

В любом случае мне надо торопиться – капитан вряд ли мог далеко уйти. Наверняка он ждет, когда из-за поворота выползет наполненный светом электрический ящик, поеживаясь и вздрагивая от зябкого ветра. Или все же примостился на самом краю гиблой пропасти, перед расстрельной командой – и говорит им: «братцы! цельтесь мне прямо в сердце…» ну или что там сообщают в подобных случаях. Заприметив меня, он засмеется и скажет: «а впрочем, подождите. Вот мой друг Вячеслав Самсонович, мы не виделись сто лет. Дайте нам поболтать часик-другой». А может, он вообще никуда толком не выходил, а лежит себе за неподвижным и вполне себе миролюбивым и травоядным диваном и прячется от меня. В любом случае, я должен с ним обязательно и непременно поговорить. Пока он жив, тело его трепещет, а уста движутся. Ну пожалуйста.

У нас есть три или четыре лишние минутки. Или же целая вечность, если вдуматься.

Солдаты сбились в кружок, охотно потчуя друг друга нехитрым табачным зельем. Капитан говорит мне, горделиво указуя куда-то себе под ноги – «смотри, Вячеслав Самсонович, это я сам выкопал. Неплохо получилось, правда?» Я поглядываю в прямоугольное отверстие, оцениваю, прикидываю, перемножаю короткую и длинную стороны и говорю, что на мой взгляд – как будто бы тесновато. И не слишком-то глубоко. Ну, телесные комплекции у нас разные. Опять же, дело вкуса. Потом предлагаю поговорить о чем-нибудь о другом. Ну о чем например.

«За что тебя?» – спрашиваю.

«За то, что переводил свой полк с левого берега Ждановки на правый – и потерял при этом половину солдат».

«Какая несправедливость – говорю в свою очередь – а вдруг они просто заблудились?»

«Так оно, наверное, и есть – отвечает безымянный капитан – подозреваю, разбрелись кто куда торопливо целоваться с речными девами. Говорил же им, нечего шляться по девкам в такой поздний час. К тому же, многие и плавать-то не обучены. Спутался с русалкой – и поминай как звали. Но кто сейчас будет в этом разбираться».

Нет, не об этом надо бы говорить в такие минуты. При чем тут Ждановка? Весь мир может обрушиться в любой момент. Надо попробовать изменить место встречи. Из длинного списка: прожорливый хитрющий диван – выгребная яма – съезжая часть – пеньковая петля – пуля – пуля – собаки – картечь или шрапнель – трамвайная остановка – пуля – яма – пуля – собаки – пеньковая веревка – пуля – я выбираю все же трамвайную остановку. Это куда лучше. Конечно, это не райские кущи, но и не выгребная яма, и не расстрельная пропасть, согласитесь. Будь там, добрый друг. Жди меня у трамвайной остановки, слышишь? Я тебя догоню и мы еще раз поболтаем о том о сем.

Трамвай задерживается. Я снова начинаю разговор, прерываемый ветром и дальней беспорядочной пальбой. Надо бы поговорить о чем-нибудь безусловно важном и в то же время очевидно приятном.

«Мы с государыней так здорово и ловко прошвырнулись в трамвае – мысленно говорю я – а потом – а потом так весело посидели в Красном Кабачке. Жаль, что тебя не было с нами».

«Красный Кабачок уже не тот» – заметил безымянный капитан.

«Может быть, от него вообще ничего не осталось» – сообщил я.

Капитан задумался.

«Изменения, которые принесла с собой ледяная комета, огромны – говорит он – в мире отныне будут царствовать волшебство и любовь. Девушки, несомненно, будут еще прекраснее, а бутошники – еще добрее».

«Ну а как же наводнение? – спрашиваю – вода уже хватает нас за сапоги. Какая уж тут любовь, в кромешной темноте».

«Ну, если повсюду разольется вода, тогда… – говорит капитан, что-то обдумывая – тогда…»

Неведомые рыбы вплывут в наши дома, через окна и двери, осьминоги протянут щупальца к изысканным яствам и будут сидеть с нами бок о бок. Мы будем уплетать подгорелую яичницу и холодную ветчину. Пить подостылый кофе и другие приятные напитки. Это ли не мечта? Вы хотели бы быть осьминогом, божественный Вячеслав Самсонович?