Карта завтрашнего княжества

От автора

Карта кажется обещанием точности. На ней есть берега, дороги, границы и названия, поэтому легко забыть: прежде линии кто-то увидел, измерил, выбрал и убедил других считать верными.

Эта история — о земле, которой ещё нет, и о людях, уже готовых ею владеть. О молчании, способном защищать удобный порядок, пока не стирается сама возможность назвать потерю. И о правде, которая становится надёжнее не от громкости одного голоса, а от множества самостоятельных свидетельств.

Здесь будущее не предсказано заранее. Оно остаётся картой, которую можно исправить поступком.

Глава 1. Белое место на готовой карте

Карта была закончена вчера вечером, а утром на ней появилась дыра.

Астен заметил её не сразу. Он открыл ставни, впустил в чертёжную холодный октябрьский свет и, не снимая дорожного плаща, прошёл вдоль большого стола. На нём под прижимными камнями лежал восточный лист княжества: четыре локтя выделанной телячьей кожи, семь месяцев работы, сорок две полевые записи и столько исправлений, что старый слой туши проступал снизу серыми тенями. Вчера между рекой Ветлой и Каменным кряжем шли три тонкие дороги. Сегодня там белело место величиной с ладонь.

Не пятно. Не соскоб. Кожа была цела, ворс лежал ровно, и даже косой свет не находил следа ножа. Просто река обрывалась у белого края, а потом продолжалась в двух вершках от него, словно вода ныряла под землю. Точки высот стояли полукругом и не смыкались. Дорога из Гривен тянулась на восток, доходила до пустоты и начиналась снова уже возле кряжа.

Астен поставил локоть на стол и долго смотрел на дыру.

Он помнил эту долину.

Память пришла не названием и не видом. Сначала заболело левое колено — старый след от падения на мокрой осыпи. Потом во рту появился вкус медной воды. Затем пальцы сами разошлись на ширину переправы, которую он мерил шагами, пока проводник держал верёвку. Там было сорок восемь шагов от плоского камня до ивы с раздвоенным стволом. Или сорок девять. Он мог спорить о числе, мог проверить журнал, но не сомневался, что переходил реку именно здесь.

Как называлась долина, Астен не помнил.

Он снял плащ, аккуратно повесил его на спинку стула и только тогда позволил себе выругаться.

В соседнем помещении скрипнул табурет.

— Уже нашли? — спросил чертёжник Лем, не показываясь в двери.

Астен выпрямился.

— Что именно?

После короткой паузы Лем появился на пороге с кружкой настоя. Ему было двадцать пять, но сутулился он как старый переписчик: много лет работал над мелкими надписями и всё время старался приблизить глаза к бумаге. На правом рукаве темнела свежая тушь.

— Ничего. Я спросил, нашли ли вы вчерашнюю ведомость. Мирела Степановна велела отдать её до полудня.

Он посмотрел на карту. Взгляд скользнул по белому месту без остановки.

— Подойди, — сказал Астен.

Лем послушался, хотя кружку поставил далеко от стола. В палате Ладожиных за пролитый настой удерживали из жалованья стоимость листа, а этот лист стоил больше его годового заработка.

— Что здесь?

Астен указал не на саму пустоту, а на дорогу перед ней.

— Гривенский тракт.

— Куда он ведёт?

— К заставе у Каменного кряжа.

— Как?

Лем нахмурился. Он провёл пальцем над кожей, не касаясь её, дошёл до белого места и перескочил через него.

— Через… — начал он и замолчал. — По прямой, должно быть.

— Там две реки.

— Одна. Ветла.

— Ветла здесь.

— Тогда приток.

— Какой?

Лем снова посмотрел на карту. Теперь пустота удержала его взгляд. Молодой чертёжник моргнул, будто в глаза попала пыль, и отвёл голову.

— Вы сами вчера сводили лист, Астен Степанович. Если оставили место, значит, не хватило наблюдений.

Это звучало разумно. Именно так Астен объяснял ученикам белые места: лучше честная пустота, чем уверенная ложь. Но дорога не могла прыгнуть на два вершка. Река не могла исчезнуть и вернуться. Ни один обученный картограф не оставил бы края линий такими. Он либо довёл бы их до рамки неизвестного участка, либо поставил знак сомнения.

— Принеси вчерашнюю копию.

— Княжескую?

— Любую до чистового сведения.

Лем ушёл с заметным облегчением. Астен вынул из ящика лупу в медной оправе. Под увеличительным стеклом кожа выглядела полем бледных волокон. По краю пустоты не было ни царапин, ни капель растворителя. Зато одна странность обнаружилась у самой дороги: крошечный штрих верстовой отметки остался без числа. Надпись исчезла, а точка пера сохранилась.

Астен коснулся её ногтем.

В груди стало тесно.

Вчера он поставил там число. Рука помнила поворот пера. Двадцать семь? Тридцать семь? Перед глазами на миг возникла придорожная часовня с крышей из осиновой щепы, но тут же рассыпалась на отдельные вещи: мокрое дерево, верёвка колокола, белая глина на сапоге. Лица человека у часовни не было. Названия не было. Осталась уверенность, что он останавливался и пил воду.

Лем вернулся с тремя листами. Один оказался счётной ведомостью, второй — старой картой западных уездов, третий — черновым оттиском восточного листа. Молодой человек положил их рядом и виновато сказал:

— Других в шкафу нет.

На черновом оттиске белело то же место.

— Этот оттиск сделан когда?

— Вчера после обеда.

— Я снял его утром.

— После обеда, — повторил Лем. — Я сушил бумагу у печи. Вы ещё сердились, что край повело.

Астен помнил выгнутый край. Помнил, как прижал его костяной линейкой. За окнами тогда звонили к вечерней службе. Значит, Лем был прав или колокола звонили не в тот час, что само по себе было нелепо.

— Где полевой журнал пятой поездки?

— У вас.

— В нижнем шкафу его нет.

— Тогда в архиве.

Лем ответил слишком быстро. Астен поднял голову. Чертёжник сжал губы и уставился на свою испачканную манжету.

— Ты видел журнал сегодня?

— Нет.

— Вчера?

— Не помню.

— А белое место видел?

— Какое место?

Вопрос вылетел легко, почти искренне. Затем Лем испугался собственных слов. Он протянул руку к карте и тут же убрал её.

— Мне надо закончить перечень красок.

— Ступай.

Лем ушёл, оставив настой. В кружке дрожал свет от окна.

Астен закрыл дверь на щеколду.

Семейная палата занимала второй этаж дома на Медной улице. Когда-то здесь работали двенадцать картографов, шесть чертёжников и два мастера оттисков. Теперь в дальней зале пустовали столы, а медный пресс запускали лишь по большим заказам. Долги не были тайной: поставщик кожи требовал плату за три месяца, хозяин красильни перестал отпускать лазурь без серебра, двоих учеников Мирела распустила в конце лета. Однако архив она берегла. Даже в худшие годы там топили сухими дровами, меняли мешочки с полынью и переплетали журналы, прежде чем нити успевали сгнить.

Потеряться журнал не мог.

Астен взял ключ со связки и спустился на первый этаж. В приёмной уже ждали заказчики: городской староста с помощником, купец в лисьей шапке и молчаливая женщина в серой дорожной куртке. Женщина сидела ближе всех к двери и держала между коленями длинный посох, на котором были вырезаны зарубки разной глубины. Проводница, решил Астен. По сапогам — восточная.

Она посмотрела на него так, будто узнала, но не была уверена, что хочет показывать это при других.

— Мирела у себя? — спросил Астен у привратника.

— С княжеским поверенным.

— Давно?

— С первого колокола.

За дверью кабинета послышался смех Мирелы — низкий, короткий, совершенно не весёлый. Затем заговорил мужчина, слов было не разобрать. Астен не стал стучать. Если сестра принимала княжеского поверенного, она могла продать ему копию карты, работу на год вперёд или последнее семейное серебро, но не терпела, когда её прерывали без пожара.

Архив находился в подвале. Две двери, три замка, решётка на узком окне. Астен зажёг лампу, отодвинул засов и сразу почувствовал запах сухой кожи, воска и полыни. Здесь память должна была храниться лучше, чем в человеческой голове. На полках стояли путешествия его отца, деда и прадеда; землемерные книги; споры о межах; записи половодий; листы с ошибками, которые не выбрасывали, чтобы не повторить.

Полка пятой восточной поездки оказалась пуста.

На дереве остался светлый прямоугольник, куда не легла пыль. Астен провёл по нему пальцем. Журнал вынули недавно.

Он проверил соседние полки. Четвёртая поездка была на месте, шестая тоже. Между ними стояла узкая коробка с биркой, написанной его рукой. На бирке значилось: «Образцы почв. Долина…» Дальше тянулось чистое волокно. Не стёртая надпись — чистое место, будто перо остановилось и продолжать было нечего.

В коробке лежали шесть мешочков. На каждом дата, глубина выемки и знак участка. Названий не было. Астен развязал первый. Рыжая земля пахнула железом. Он растёр крупинку между пальцами и увидел низкий берег после дождя, тёмные столбы будущего моста, мальчика, который смеялся над его промокшей шляпой. Видение длилось одно дыхание. Потом мальчик исчез, берег потерял форму, осталось только железо на языке.

Астен затянул шнурок.

На лестнице зашуршало платье.

— Ты опять не снял дорожные сапоги, — сказала Мирела сверху. — Теперь весь дом будет знать, где ты прошёл.

— Иногда это полезно.

Она спустилась, прикрыв за собой дверь. Мирела была выше брата и носила волосы коротко, потому что не любила тратить утро на шпильки. Тёмное платье сидело без складок; на запястье блестела тонкая цепочка с печатью палаты. Астен заметил новую царапину на серебре.

— Поверенный ушёл?

— Подождёт в кабинете. Что ты ищешь?

— Журнал пятой восточной поездки.

— Его нет.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы узнать, откуда ты это знаешь.

Мирела взяла лампу и подняла её выше. Огонь высветил усталые складки у рта. Последние недели она почти не спала. Астен видел это и прежде, но сегодня усталость показалась ему не следствием счетов, а частью решения, уже принятого без него.

— Пятая поездка признана недостоверной, — сказала она. — Журнал изъят до проверки.

— Кем?

— Заказчиком.

— Заказчик не владеет полевыми записями.

— Если оплачивает работу, владеет её результатом.

— Результатом. Не наблюдениями.

— Эту тонкость можно защищать в суде. За наши деньги, которых нет.

Астен вынул коробку с почвой и показал сестре пустую бирку.

— Как называлась долина?

Мирела не посмотрела на бирку.

— Какая долина?

— Между Ветлой и Каменным кряжем.

— Там нагорье.

— Там река, часовня, переправа и по меньшей мере три селения.

— На утверждённой карте их нет.

— Я не спрашиваю про карту.

— А я отвечаю как распорядитель палаты. Всё, чего нет на утверждённой карте, не может быть основанием для нового спора с княжеской канцелярией.

Слова были выстроены безупречно. Мирела умела так говорить с заимодавцами: ни лжи, ни признания, только дверь, в которую невозможно вставить пальцы. Но сейчас её правая рука лежала на цепочке с печатью, и большой палец снова и снова закрывал царапину.

— Кто вынул журнал?

— Я.

— Кому отдала?

— На проверку.

— Кому?

— Астен, не заставляй меня повторять одно и то же.

Лампа тихо потрескивала. В архиве над их головами хранились сто лет чужих споров, и каждый спор имел имена. Даже человек, укравший межевой камень, был записан тремя писарями и назван на суде. Здесь же имя отсутствовало там, где без него не складывалась земля.

— Ты помнишь часовню? — спросил Астен.

Мирела моргнула.

— Какую?

— С осиновой крышей. Ты была там девять лет назад, когда мы ездили с отцом. У колокола порвалась верёвка, и ты связала её поясом. Отец смеялся, что впервые видит, как должник добровольно отдаёт ремень храму.

На мгновение её лицо изменилось. Губы разомкнулись, взгляд ушёл в сторону, словно она увидела человека за плечом брата. Потом всё исчезло.

— Отец не брал меня восточнее Ветлы.

— Брал.

— Нет.

— У тебя остался шрам на ладони. Верёвка обожгла кожу.

Мирела посмотрела на правую ладонь. Белая полоса пересекала её у основания пальцев. Она сжала руку.

— Я порезалась о стекло.

— В нашем доме тогда не было стеклянных окон.

— Хватит.

Она произнесла это негромко, но огонь лампы пригнулся, будто в архив ворвался ветер. На полках зашелестели страницы. Из коробки в руках Астена посыпалась рыжая пыль.

Оба замолчали.

Шелест прекратился.

Астен медленно поставил коробку на полку.

— Ты знала, что нельзя говорить?

— Я сказала: хватит.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который сохранит палату.

— От кого?

Мирела подняла лампу к его лицу.

— От твоего желания доказать линию, даже если под ней провалится дом.

Она повернулась к лестнице. Астен схватил её за локоть, но сразу отпустил. Сестра остановилась на первой ступени.

— Верни журнал, — сказал он.

— Не могу.

— Тогда скажи, кто его взял.

— Не могу.

Дважды одно и то же, но во второй раз голос дрогнул. Не «не хочу». Не «не стану».

— Тебе запретили?

Мирела посмотрела наверх, где за дверью ждал княжеский поверенный.

— До полудня восточный лист должен лежать в тубусе. Печать поставлю я. Ты уедешь из города на несколько дней и не будешь мешать переговорам.

— Куда?

— Куда хочешь. Ты всегда лучше понимал дорогу, чем цену дома.

Она ушла. Замок наверху щёлкнул не сразу: Мирела с первой попытки не попала ключом в скважину.

Астен остался среди полок. Рыжая земля темнела на его пальцах. Он мог подняться, вскрыть кабинет, потребовать журнал при свидетелях. Но если Мирела действительно была связана запретом, шум дал бы ей повод уничтожить остатки. Если же она просто заключила невыгодную сделку, открытая ссора предупредила бы поверенного.

Нужен был независимый след.

Астен взял с полки журнал шестой поездки. Маршрут начинался у Ветлы, огибал неизвестную долину с севера и выходил к Каменному кряжу. На третьей странице стояла запись: «От старой ивы до северного уступа — одиннадцать вёрст по…» Последнее слово исчезло. Строка продолжалась расчётом времени, будто писавший не заметил пропуска.

Писал Астен.

Он перевернул страницу. Внизу была приклеена полоска тонкой бумаги с показаниями проводницы: погода, состояние тропы, глубина брода. Подпись сохранилась лишь наполовину.

«Тая Ру…»

Женщина в серой куртке ждала наверху.

Астен закрыл журнал, погасил лампу и поднялся. В приёмной стало теснее: пришли два землемера, мальчик с рулоном бумаги и сборщик податей. Проводница сидела на прежнем месте. Когда Астен вышел из подвала, она встала.

Теперь он увидел, что зарубки на её посохе не случайны. Глубокие отмечали дни пути, мелкие — переходы воды, косые — места ночлега. Такой посох был картой, только не для глаза, а для ладони.

— Тая Рубеж? — спросил он.

Женщина крепче сжала посох.

— Да.

— Вы ходили со мной вдоль Ветлы прошлой весной?

— Нет.

Ответ последовал быстро, но большой палец её правой руки лёг на одну из зарубок. Она провела по ней вниз, затем через две мелкие и остановилась на косой.

— А семь лет назад?

— Я вас раньше не видела.

Её рука повторила то же движение.

— Тогда зачем вы пришли?

Тая оглянулась на привратника, на дверь Мирелиного кабинета, на заказчиков. Затем наклонилась ближе.

— Заказать карту дороги домой.

— Куда?

Она открыла рот и не издала ни звука. Не закашлялась, не запнулась — просто не смогла выбрать слово. Лицо её побледнело. Тая ударила концом посоха в пол.

— Я знаю дорогу, — сказала она. — Могу пройти ночью, в тумане, с завязанными глазами. От Ветлы три дня на восток, потом вверх по ручью, мимо двух красных утёсов. Там мост, мельница и дом моей матери. Но когда я утром пришла в управу за дорожным знаком, писарь спросил название. Я не смогла ответить. Он открыл перечень селений. Моего дома там нет.

Астен почувствовал, как снова заныло левое колено.

— А на старых картах?

— Нет. Я проверила четыре. На одной дорога обрывается, на другой идёт прямо через гору. Ваш ученик сказал, вы недавно вернулись с востока.

Лем за соседним столом опустил голову ниже.

— Я вернулся месяц назад.

— Откуда?

Астен хотел сказать. Вспомнил мокрую осыпь, медную воду, сорок восемь шагов до раздвоенной ивы. Вспомнил часовню, хотя уже не был уверен, что крыша была осиновой. Название не пришло.

— Из белого места, — ответил он.

Тая смотрела молча.

— Это шутка картографов?

— Нет.

— Тогда покажите.

Он повёл её наверх. У двери чертёжной Лем попытался что-то сказать, но Астен закрыл щеколду изнутри. Тая подошла к большому столу. Ей не понадобилось объяснять, куда смотреть. Она сразу положила ладонь в центр пустоты.

— Здесь, — сказала она.

— Кожа ничего не показывает.

— Кожа — нет.

Она закрыла глаза и передвинула руку к западному краю белого места. Большой палец отыскал невидимую линию. Ладонь повернулась, будто повторяя изгиб тропы. Затем Тая дошла до середины пустоты и резко отдёрнула пальцы.

— Что?

— Холодно.

Астен коснулся карты. Кожа была прохладнее у окна и теплее возле печи, но в середине белого места лежал узкий ледяной след. Он шёл с севера на юг, там, где должна была быть вторая река.

— Вы её помните? — спросил он.

— Ногами. Не головой.

Тая сняла с пояса короткий шнур с узлами и положила рядом с картой. Расстояния между узлами совпали с поворотами исчезнувшей дороги. У третьего узла висела деревянная бусина в форме колеса.

— Мельница?

— Наверное. Мать дала мне этот шнур, когда я впервые ушла одна. Она говорила, что дорогу надо хранить в руках: голову можно заболтать, бумагу сжечь, а пальцы приведут.

— Ваша мать жива?

— Вчера была. — Тая сказала это жёстко. — Сегодня я не могу отправить ей письмо, потому что писарь не принимает адрес без названия.

За стеной хлопнула дверь кабинета. Раздался голос княжеского поверенного:

— К полудню, госпожа Ладожина. После печати исправления невозможны.

Мирела ответила тише. Послышались шаги к лестнице.

Астен развернул поверх готовой карты лист прозрачной рыбьей кожи, закрепил углы грузами и взял угольный карандаш.

— Проведите дорогу.

— Я не рисую.

— Не надо. Ведите пальцем. Я отмечу.

Тая положила руку у Ветлы. Первый поворот она прошла уверенно. Астен поставил точки. На втором её пальцы задрожали; на третьем рука ушла в сторону, к дороге через гору, которой не могло существовать. Тая нахмурилась, вернулась к шнуру, ощупала узлы и исправила путь.

— Одной памяти мало, — сказал Астен.

— У вас есть другая?

— У меня есть тело, шесть мешочков почвы и полстроки из журнала. Этого недостаточно для карты. Но достаточно, чтобы не ставить печать на пустоте.

Он успел провести линию до ледяной реки, когда щеколда дёрнулась.

— Астен, открой, — сказала Мирела.

Тая убрала руку, но не отступила от стола.

— Кто с тобой?

Астен посмотрел на прозрачный лист. Угольная дорога была неровной, местами сомнительной, зато не обрывалась. В центре белого места две независимые памяти — его колено и Таины пальцы — сошлись у переправы.

— Свидетель, — ответил он.

За дверью стало тихо.

Потом Мирела произнесла почти шёпотом:

— Не называй её так.

Линия под рукой Астена дрогнула. Белое место на готовой карте уже не казалось ошибкой. Ошибку стараются исправить. Эту пустоту охраняли.

Он отложил карандаш и снял восточный лист с прижимных камней.

— Что вы делаете? — спросила Тая.

— Не даю поставить печать.

— И что потом?

Астен свернул дорогую кожу туго, рисунком внутрь. Река, тракт и белая долина исчезли в оборотах тубуса.

— Потом найдём землю, которую все разучились помнить.

Глава 2. Земля завтрашнего дня

Восточный лист не помещался под плащом.

Астен попробовал прижать тубус к боку, но тот доходил ему почти до плеча и бился медными колпачками о дверной косяк. Вынести карту незаметно не удавалось. Оставалось вынести её быстро.

— Чёрная лестница есть? — спросила Тая.

— Есть. Мирела знает, куда она ведёт.

— А поверенный?

— Если он не изучал наш дом перед покупкой, то зря получает жалованье.

Щеколда снова дёрнулась. Мирела больше не просила открыть. За дверью она негромко велела Лему принести запасной ключ, а княжеский поверенный спросил, нельзя ли снять дверь с петель. Он говорил спокойно, словно обсуждал плохо закрывающийся шкаф.

Астен всунул прозрачную рыбью кожу с угольной дорогой в плоскую дорожную папку. Затем отпер узкую дверцу у печи. За ней пахнуло сажей, мокрым двором и капустой из соседской кухни. Чёрная лестница спускалась вдоль наружной стены к сараю для угля.

— Сначала вы, — сказал он.

Тая перекинула посох за спину и ступила на лестницу. Доски не скрипнули. Она двигалась так, будто каждый дом заранее сообщал ей, где держит слабые ступени.

Астен подал ей тубус, задержав ладонь на медном колпачке.

— Не уроните.

— Вы сейчас больше боитесь за карту или за то, что она показывает?

— За карту. То, что она показывает, уже уронили до нас.

Тая приняла тубус. В этот миг в замке повернулся ключ.

Астен успел захлопнуть дверцу за собой, но запирать её было некогда. Он съехал последние четыре ступени, угодил сапогом в угольную пыль и услышал наверху голос Мирелы:

— Стой!

Не приказ распорядителя. Обычный испуганный окрик сестры.

Он остановился бы, если бы она назвала его по имени.

Мирела не назвала.

Тая уже отодвинула засов на дворовой калитке. За ней шумела Медная улица: телеги ползли к рынку, водовоз ругался с булочником, мальчишки гоняли палкой обруч. Спрятаться с тубусом среди прохожих было невозможно, зато там трудно было отнять карту без свидетелей.

Они вышли на улицу. Астен повернул к Рыбным воротам.

— Куда мы идём?

— В старую мерную башню.

— Она за городом?

— На восточной стене.

— Значит, нас перехватят у ворот.

— Не перехватят. Башней двадцать лет никто не пользуется.

— Кроме вас.

— Именно поэтому Мирела знает, где искать.

Тая передала ему тубус.

— Тогда нам не туда.

Астен едва не возразил. В башне лежали его треноги, мерные цепи, стеклянные пластины и самое важное — семилетник, полевой прибор для сведения вероятных линий. Без него угольная дорога оставалась двумя совпавшими воспоминаниями. Но идти прямо к башне означало привести за собой поверенного.

— Прибор нужен мне сейчас.

— Он большой?

— Два ящика. Один тяжёлый.

— Кто-нибудь кроме вас знает, как он выглядит?

— Любой служащий палаты.

Тая оглянулась. Из дворовой калитки выбежал Лем. Он заметил их, споткнулся, но не окликнул. Следом показался мужчина в тёмно-зелёном кафтане с серебряным шнуром на воротнике. Княжеский поверенный. Он ничего не нёс и не бежал. Только поднял два пальца, и от противоположной стены отделились двое городских стражников.

— Уже идут, — сказала Тая.

— Они не могут задержать меня за мою карту.

— Тогда остановитесь и объясните им.

Астен прибавил шаг.

Улица перед Рыбными воротами сужалась. Слева торговали жестью, справа выставили бочки с солёным окунем. Телеги вставали поперёк мостовой, люди протискивались между колёсами. Тая свернула в проход, который Астен принял за промежуток между лавками. За холщовой занавесью обнаружился двор красильни. Работники поднимали баграми мокрую ткань из чанов; пар пах железом, уксусом и прелой корой.

— Стойте! — крикнул с улицы стражник.

Тая бросила на ближайший чан медяк и сказала красильщику:

— Мы не проходили.

— За медяк вы прошли, — ответил тот. — За два я не видел куда.

Она добавила второй.

Красильщик указал багром на ряды мокрых полотнищ. За ними шла калитка в переулок. Астен протиснулся между синими тканями и вышел с тубусом, покрытым лазурными каплями. Плащ тоже пострадал.

— Это была хорошая шерсть, — сказал он.

— Теперь ещё и хорошего цвета.

Они пересекли переулок, прошли через двор гончара и оказались у северной стены, в стороне от ворот. Тая остановилась только под аркой пустого хлебного склада.

— Теперь говорите, где прибор.

Астен прислушался. Погони не было слышно. С башни звонили второй час после рассвета.

— На восточной стене, под крышей. Ключ у меня.

— Окно?

— Есть.

— Куда выходит?

— За стену.