Лицо в уплату

Глава 4. Печать без памяти

Яромир не стал отпирать сундуки у каменной черты.

Он спешился, снял перчатки и сперва провёл большим пальцем по медной застёжке. Три мостовые дуги на крышке потемнели от прикосновения, а косая зарубка между ними налилась тусклым красным светом. Семейный знак узнал руку Ратича. Савель почувствовал ответный жар под левым глазом, там, где в детстве Тверд прижимал к его коже мягкий воск и велел не дёргаться.

— Здесь не место, — сказал Яромир. — Слепки нельзя открывать под дождём и перед толпой.

— Дождя нет, — заметил Клим.

— Толпа есть.

За вельской заставой ещё ждали семь телег. Возницы притихли. Даже те, кто прежде ругал задержку, теперь вытягивали шеи, стараясь разглядеть плоские сундуки на муле. Рем стоял под навесом между Нежданом и Браном, пока писцы сушили песком свидетельство о возвращении его имени. Без лица Мирона он казался меньше ростом, хотя сапоги и плечи остались прежними.

— Ты продавал перед толпой, — сказал Савель. — Значит, и считать будем при свидетелях.

Яромир поднял на него глаза. Они были почти такими же серыми, как у Савеля, только взгляд никогда не задерживался на вещи дольше, чем требовалось для оценки цены.

— Я ничего не продавал на мосту. Рем пришёл ко мне сам.

— Потому что ему запретили вести обозы через Вельск под собственным именем.

— Тогда я помог ему сохранить ремесло.

Рем рассмеялся один раз, без веселья.

— За двенадцать серебряных ты помог мне получить чужую петлю.

— Я сообщил, чьё сходство беру из ящика. Мирон Вежа был мёртв и никому не мог повредить.

Клим шагнул к мулу. Он двигался осторожно, прижимая локоть к ушибленным рёбрам.

— Ты сообщил, что вместе с лицом отца книга узнает его долги?

— Я не писец двух княжеств и не речной дух. Я не могу отвечать за каждую старую строчку.

— Но деньги за каждое старое лицо берёшь.

Яромир взял мула под уздцы.

— Савель, отведи нас в дом. Я покажу тебе опись. Ученику незачем рыться в семейном имуществе.

— Он назван следующим в семейном долге. Ему нужнее всех.

— Тогда пусть сперва станет Ратичем.

Белая полоска на средней опоре вспыхнула, будто под известью провели ногтем. Клим покосился на воду, но промолчал. Савель поднял оба сундука с мула. Первый оказался тяжёлым, словно внутри лежали не восковые дощечки, а мокрые камни. Второй был легче и тихо звякнул.

— В караульную, — распорядился Савель. — Неждан, Бран, закончите свидетельство Рема и приходите. Ружена, останься у затворов. Клим, со мной.

— Я не давал тебе сундуки, — сказал Яромир.

— Ты привёз их на мост, которым я пока ещё заведую.

— Пока ещё, — повторил родич.

В караульной пахло мокрой шерстью, старым деревом и горячей золой. Клим сдвинул кружки к краю стола. Савель поставил тяжёлый сундук на середину, лёгкий — на лавку у стены. Яромир вошёл последним и прикрыл дверь, но защёлку не опустил. Снаружи немедленно заскрипели сапоги: любопытные возницы придвинулись ближе.

— Окно тоже закрой, — велел Яромир.

— Нет.

— Воск портится от света.

— Тогда не будем медлить.

Яромир положил ладонь на замок. Красная зарубка разделилась надвое. Крышка поднялась мягко, без скрипа.

Внутри лежали лица.

Не маски целиком, а овальные пластины тоньше ногтя: лоб, скулы, губы и подбородок были вдавлены в серый воск так точно, что при боковом свете казались живыми. Между пластинами лежала промасленная бумага. На каждой торчала костяная бирка с именем, годом слепка и ценой. Савель увидел лица покойных тёток, троюродных братьев, мостовых рабочих, которых помнил мальчишками. Некоторые пластины были детскими.

Клим протянул руку к верхней бирке.

Яромир перехватил его запястье.

— Без перчаток нельзя.

Клим высвободился.

— Тогда дай перчатки.

— Ты не умеешь брать слепок.

— Научишь. Или сам читай вслух.

Яромир достал из бокового гнезда две пары тонких кожаных перчаток. Одну отдал Савелю, вторую надел сам. Климу не предложил.

— Первая полка — Ратичи, умершие без прямых наследников, — сказал он. — Законное семейное имущество. Вторая — лица, переданные владельцами за плату. Третья — пробные слепки, непригодные для ношения.

— Мирон Вежа не был Ратичем, — сказал Клим.

— Его слепок передал Тверд вместе с мостовыми бумагами.

— Мой отец разрешил?

— На бирке должно быть основание.

Яромир перебрал пластины и вынул пустой бумажный карман. На костяной бирке было вырезано: «Мирон Вежа. Плотник. За службу у средней опоры. Передано Т. Ратичем». Ни слова о согласии.

Клим прочёл дважды.

— За какую службу?

— Не знаю.

— Ты продал его лицо Рему.

— Лицо хранилось тридцать один год. Никто не предъявлял прав.

— Я предъявляю.

— Ты не наследник слепка. Наследуют лицо те, кто его хранит.

Савель поднял верхнюю пластину. Она изображала старика с впалыми щеками и сломанным носом. Бирка называла Силу Нерову, перевозчика с вельского берега. Цена — восемь серебряных. Под именем мелкими зарубками стояли три буквы: «М. П. С.».

— Что это?

— Местная пошлина снята.

— Покажи опись.

Яромир промолчал.

Савель положил пластину обратно.

— Ты сказал, что покажешь её.

— Тебе, не писцам и не ученику.

— Показывай мне.

Родич присел перед лёгким сундуком и отпер его тем же знаком. Внутри не было лиц. Там лежали свёрнутые договоры, книги в мягких кожаных переплётах и мешочки с разноцветным воском. Яромир достал узкую тетрадь с зелёным корешком.

Савель протянул руку. Яромир удерживал тетрадь ещё мгновение, потом отпустил.

Записи были аккуратными. Имя слепка, имя носителя, срок, цена. В последней строке стоял Рем Ворота, Мирон Вежа, три года, двенадцать серебряных. В графе «обременения» Яромир поставил короткую черту.

— Ты не проверил, — сказал Савель.

— Проверил вельские долговые листы. На Мироне ничего не было.

— Потому что долг записан в мостовых книгах и на камне.

— Значит, писцы скрыли его от общего счёта. Спроси с них.

— Ты продаёшь вещь, которую книги принимают за человека. Спрос прежде всего с тебя.

— Я продаю сходство. Что с ним делает чужая книга, не моя забота.

Савель листал дальше. За пять лет Яромир отдал шестнадцать лиц. Шесть носителей уже вернули пластины. У двух против имени стояло «не явился». У одного — «умер». Остальные сроки не закончились.

— Где эти люди?

— Кто именно?

— Все, чьи сроки идут.

— Живут своей жизнью.

— Под чужими лицами.

— Добровольно.

Дверь распахнулась прежде, чем Савель успел ответить. На пороге стояла женщина в синем дорожном плаще. Невысокая, крепкая, с корзиной лекарских склянок на локте. Её светлые волосы выбились из-под платка, а лицо Савель узнал сразу.

Аглая Ратич, младшая сестра Тверда, утонула за два года до рождения Клима.

Женщина с её лицом тяжело дышала, будто бежала от вельской заставы.

— Яромир, сними это, — сказала она. — Сейчас же.

Яромир побледнел.

— Влада, мы договаривались не приходить на мост.

— Я шла в Рубежное к роженице. Красная книга не выпускает меня с вельского берега.

Она шагнула в комнату, увидела открытый сундук и остановилась. Левая половина её лица дрогнула не так, как правая. Улыбка Аглаи была наложена поверх чужой усталости.

— Кто это? — спросил Клим.

— Влада Орешина, — ответила женщина. — Повитуха из Нижних Лугов. Или была ею до сегодняшнего утра.

— Вы носите лицо Аглаи Ратич.

— Я не знаю никакой Аглаи.

Она поставила корзину на пол. Пальцы у неё были красными от холода, ногти коротко острижены. На запястье виднелся след от туго затянутой бечёвки — повитухи носили так мешочек с ножницами, когда руки требовались свободными.

— Зачем вы взяли лицо? — спросил Савель.

— Чтобы меня пускали в городской родильный двор. Тамошний старшина решил, что деревенские повитухи крадут плату у его людей. Без городской родни ворота закрыты. Яромир сказал, что Аглая числилась в Вельске и её лицо откроет мне дорогу на один сезон.

— И открыло, — сказал Яромир.

— Открыло. А сегодня книга потребовала с меня четыре года соли.

Неждан и Бран появились у двери одновременно. За ними стоял Рем, а дальше теснились возницы. Савель махнул писцам внутрь и велел остальным ждать за порогом.

— Какой соли? — спросил Неждан.

Влада достала из плаща сложенный вчетверо лист. Красная печать на нём ещё блестела. Неждан развернул бумагу на столе.

— Аглая Твердова дочь Ратич, — прочёл он, — обязана поставить в княжеские склады по двенадцать мер соли в год за право беспошлинного прохода лекарских припасов. Недоимка за четыре года. До уплаты выезд из Вельска запрещён.

— Аглая мертва больше двадцати лет, — сказал Савель. — Почему долг появился сейчас?

— Потому что сегодня я купила масло и полотно для роженицы, — ответила Влада. — Лавочник записал покупку на моё лицо. Книга спросила имя, увидела её и подняла старую строку.

Бран взял лист за край.

— Здесь сказано, что обязанность прекращается смертью или последней поставкой.

— Она умерла, — повторил Савель.

— Но смерть не была отмечена в соляной книге. Для неё лицо снова вошло в Вельск живым.

Яромир подошёл к Владе.

— Снимем печать, и всё закончится.

— Я пыталась. Она не снимается.

В караульной стало тихо. Под полом журчала вода, пробравшаяся в отводную канаву.

— Ты обещал, что я смогу снять её сама, — сказала Влада.

— Можешь. Я показывал.

— Я нагрела край, как ты велел. Воск вошёл глубже.

Яромир поднял руку к её щеке. Влада отшатнулась.

— Не трогай без спроса.

Он опустил руку.

— Позволишь осмотреть?

Она кивнула, но не закрыла глаз. Яромир повернул её голову к окну и осторожно провёл пальцем вдоль уха. Там, где должна была заканчиваться восковая кромка, кожа была гладкой. Только под мочкой виднелась маленькая серая точка.

— Книга приплавила печать, — сказал он.

— Значит, книги всё-таки касаются твоего товара, — произнёс Клим.

— Такое бывает, если носитель признал долг.

— Я ничего не признавала! — Влада ударила ладонью по столу. Склянки в корзине звякнули. — Я сказала писарю, что не Аглая. Назвала своё имя, дом, мать и двух сестёр. Он велел мне назвать, сколько соли привезу к осени. Я отказалась. Тогда книга закрыла ворота.

Неждан перечитал нижнюю строку листа.

— Признания здесь нет. Только обнаружение носителя.

— Красная книга ошибается, — сказал Яромир.

— Нет, — ответил Савель. — Она делает ровно то, ради чего её завели: узнаёт лицо и требует записанное с того, кого увидела. Ей безразлично, кто помнит долг, кто получал право и кто умеет поставлять соль.

Влада посмотрела на него лицом его мёртвой тётки.

— Я даже не знаю, где её брали.

— Соль, — пояснил Клим.

— Я поняла. Не знаю где. В Нижних Лугах мы меняем сушёную мяту на две чашки у приезжих. Двенадцать мер я не соберу и за жизнь.

Бран постучал пальцем по договору.

— Поставка была платой за беспошлинный проход лекарских припасов. Вы этим правом пользовались?

— Я проходила через городские ворота.

— С припасами?

— С корзиной. Но никто не сказал о соли.

— Потому что Яромир продал вам выгоду отдельно от её цены, — сказал Савель.

— Я не знал об этой записи, — резко ответил родич.

— Ты не хотел знать.

Яромир захлопнул зелёную тетрадь.

— Хорошо. Я верну ей плату и сам доставлю соль.

— Четыре года? — спросил Неждан. — Сколько это стоит?

— Меньше, чем беспорядок вокруг семейного дела.

— А потом? — Влада указала на своё лицо. — Через неделю найдётся ещё одна книга. Через месяц — человек, который видел Аглаю и назовёт меня её именем. Ты будешь платить каждому, пока я не умру?

Яромир не ответил.

Клим подошёл к ней сбоку, чтобы она видела его руки.

— У Рема печать снялась, когда он сам отказался от неё перед свидетелями. Может быть, вам тоже нужны свидетели.

— У Рема книга ещё не успела приплавить край, — сказал Яромир.

— Тогда край держит долг, а не воск.

Савель вспомнил, как белая строка на опоре затянула Климов пояс. Река не различала человека и названную обязанность, пока кто-нибудь не разделял их точными словами. Красная книга была суше речного духа, но жадность у них была одна: всё неназванное она забирала целиком.

— Влада, расскажите, что вы помните о нынешнем дне, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы отделить вас от лица. Не для нас. Для книги.

Она сжала губы Аглаи, потом начала:

— На рассвете я приняла мальчика у Лиски Боровой. Ребёнок лежал боком. Я повернула его руками, перевязала пуповину синей нитью, потому что белая кончилась. Мальчика назвали Жданом. Потом меня позвали в Рубежное: у кожевника жена рожает раньше срока. Я взяла масло, полотно, маковый отвар и ножницы. На заставе меня остановили.

— Аглая могла это помнить? — спросил Савель.

— Если она утонула до рождения этого мальчика, нет.

— Умеете делать то, что умела она?

— Я не знаю, что она умела.

— Она считала мостовые сборы, — сказал Яромир. — И вела соляные записи Тверда.

Неждан подвинул Владе чистый лист и перо.

— Запишите: двенадцать мер, одна пятая пошлины, остаток после трёх поставок.

Влада взяла перо, но не стала писать.

— Я умею считать капли настоя, месяцы и схватки. Ваши пошлины считайте сами.

— А имя матери Аглаи? — спросил Бран.

Женщина покачала головой.

— Матрёна, — сказал Савель. — Аглая боялась гусей, прятала орехи в рукаве и писала цифру семь с длинным хвостом. Влада этого не знает. Печать не дала ей ни одной памяти, ни одного умения, ни одного принятого решения. Она дала книге только повод обознаться.

Красная точка на сургуче вспыхнула. Лист о соляном долге приподнялся, будто под него подули снизу. Строка с именем Аглаи потянулась к Владе тонкой красной нитью.

— Назовите, что вы брали добровольно, — сказал Клим.

Влада поняла раньше Яромира.

— Я добровольно взяла сходство Аглаи на один сезон, чтобы входить в городской родильный двор. Я не брала её память, имущество, плату за прежние проходы и долг по соли. Я не соглашалась называться ею перед долговыми книгами.

Нить дрогнула, но не порвалась.

— Книга видела пользу, — сказал Бран. — Проход через ворота.

— Тогда назовите свою, — подсказал Савель.

Яромир молчал.

Влада повернулась к нему всем телом.

— Говори.

— Я передал Владе Орешиной лицевое сходство Аглаи Ратич за три серебряных до осеннего равноденствия.

Красная нить стала толще.

— Не всё, — сказал Клим. — Что ты обещал?

— Свободный вход в Вельск и родильный двор.

— За что отвечал?

— За целость печати.

— А за долги?

Яромир посмотрел на Савеля. В его взгляде впервые не было цены, только быстрый поиск выхода.

— В договоре сказано, что неизвестные обременения остаются на владельце слепка, — выговорил он.

— На владельце? — переспросил Неждан.

— На мне.

Красная нить оторвалась от Влады и хлестнула по столу. Второй её конец лёг на зелёную тетрадь.

Яромир отдёрнул руку, но поздно. На обложке проступили четыре маленьких соляных холма.

Воск под ухом Влады размягчился. Она вскрикнула и схватилась за щёку. Савель успел подставить ладонь. Тонкая серая пластина сошла с кожи целиком и легла ему на перчатку лицом Аглаи вверх.

Настоящее лицо Влады оказалось круглым, смуглым, с россыпью светлых точек на носу. На левой щеке краснел ожог от печати. Она ощупала подбородок, веки, лоб и вдруг засмеялась. Тут же зажала рот ладонью, будто смех мог вернуть чужое сходство.

— Не прикладывайте снова, — сказал Савель.

— Лучше в реку брошу.

— Нет, — возразил Клим. — Это доказательство.

Савель положил пластину Аглаи на чистый лист. Теперь она казалась мёртвой вещью, как и должна была казаться всегда.

Яромир смотрел на соляные холмы на своей тетради.

— Вы переложили долг на меня.

— Нет, — сказала Влада. — Ты сам записал, что он оставался на тебе. Мы только заставили книгу прочесть твою строчку.

Снаружи кто-то одобрительно хмыкнул. Яромир захлопнул дверь перед носом слушателей.

— Если так разбирать каждую сделку, ни один договор не устоит.

— Устоит тот, в котором людям сказали всю цену, — ответил Савель.

— Ты всерьёз думаешь вести мост на таких речах? Перед каждым поворотом затвора перечислять, кто за что отвечает? Пока вы будете договаривать, вода снесёт пролёт.

— Сегодня мы перечисляли. Пролёт стоит.

— Сегодня была одна баржа.

— Пять.

Яромир зло усмехнулся.

— Ты всегда любил поправлять мелочь, когда не знал, что делать с целым.

Савель снял перчатки.

— С целым как раз понятно. До проверки ни один слепок отсюда не уйдёт.

— Это моё имущество.

— А долги в нём чьи?

— Не твои.

— Один уже пришёл на мой мост. Второй назвал моего ученика. Этого достаточно.

Яромир потянул к себе тяжёлый сундук. Клим захлопнул крышку прежде, чем тот успел коснуться верхней полки.

— Открой опись на первой странице, — сказал Клим. — Будем сверять все лица.

— Ты не имеешь права.

— Тогда позовём тех, чьи лица здесь лежат, и спросим у них.

— Половина умерла.

— Позовём детей.

— Они продадут тебе те же права, если предложишь серебро.

— Может быть. Но узнают, что именно продают.

Влада подняла корзину.

— Я должна пройти в Рубежное. Женщина ждёт.

Бран открыл рубежную книгу на чистом месте.

— Назовите имя, ремесло и цель прохода.

— Влада Орешина, повитуха из Нижних Лугов. Иду к жене кожевника Зарубы. Ранние роды. Несу масло, полотно, маковый отвар и ножницы. Вернусь, когда мать сможет остаться без меня.

— Кто подтвердит имя?

— Я, — сказал Яромир неожиданно. — Она пришла ко мне под своим лицом и получила печать из моих рук.

Влада внимательно посмотрела на него.

— Зачем?

Он провёл пальцем по четырём соляным холмам.

— Потому что иначе соль мне придётся платить за мёртвую женщину, а не за собственную ошибку.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Рем встал в дверях.

— Я тоже подтвержу. Мы встречались у Яромира зимой. Она торговалась за срок, я — за цену.

— Тогда двух свидетелей достаточно, — сказал Бран.

Он записал Владу под её именем. Книга не шелохнулась. Бран провёл пальцем по строке, затем поставил знак прохода.

— Идите. На рубежной стороне вас узнают как Владу Орешину до возвращения.

Она задержалась у стола.

— Мою плату вернёшь сестре Лиске. Три серебряных. Ей после родов нужнее.

— Верну, — сказал Яромир.

— И соль поставишь сам.

— Поставлю.

Влада ушла быстрым шагом. Через открытое окно Савель видел, как она пересекла каменную черту. Ни красная, ни чёрная книга не позвали её чужим именем. На середине моста она коснулась обожжённой щеки, но не остановилась.

Неждан закрыл ставню со стороны толпы, оставив верхнюю щель для света.

— Теперь опись, — сказал он. — Шестнадцать выданных лиц. Начнём с тех, чей срок не закончился.

— По какому праву? — спросил Яромир.

— По праву писца, обнаружившего неучтённые долговые переходы между княжествами.

— Бран?

Рубежный писец подвинул к себе вторую половину тетради.

— У нас один мост. Если лицо проходит с долгом, он становится нашим делом раньше, чем вашим или моим.

Яромир оглядел троих мужчин, Клима и лежащее на столе лицо Аглаи. Потом сел на лавку.

— Хорошо. Но сундук останется заперт, пока мы не составим сохранную запись. Каждый слепок хрупок и имеет цену.

— Составим, — сказал Савель.

— И никто не наденет печать для проверки.

— Никто.

— Как тогда узнаете долги?

Савель посмотрел на зелёную тетрадь. Четыре соляных холма на ней уже тускнели, но не исчезали.

— Сначала спросим книги по именам. Потом живых — по памяти. И сравним с тем, что ты обещал в своих договорах. Лицо больше не будет приманкой.

Они работали до темноты.

Неждан читал вельские записи, Бран — рубежные. Клим вёл отдельный список: слепок, нынешний носитель, известная выгода, скрытый долг, обещание Яромира. Савель называл умерших Ратичей и то, что помнил об их службе. Яромир сперва отвечал коротко, потом начал сам поправлять даты.

У Силы Нерова обнаружилась обязанность каждый ледоход давать две лодки для снятия заторов. Его лицо носил торговец свечами, который не умел грести. У тётки Добравы оставалась доля в старой мельнице вместе с платой за ремонт плотины; печать ушла вдове мельника как раз ради доли. У десятилетнего слепка мальчика Горюни не нашлось долгов, зато нашлось право на сад, которое Яромир сдавал отдельно от лица. Чем дальше они читали, тем яснее становилось: память о договорах была разрезана на куски и продана разным людям. Один получал право войти, другой — долю, третий — лицо, а книга потом выбирала ближайшего узнаваемого и требовала с него целое.

— Вот почему ты не показывал опись, — сказал Клим.

— Вот почему опись нужна, — устало ответил Яромир. — Без неё никто вообще не вспомнит, где чьё.

— Ты хранил не память. Ты хранил возможность брать плату второй раз.

— Иногда. А иногда сохранял то, что семьи сами выбросили бы в печь.

Савель хотел возразить, но увидел пустой карман Мирона. Тверд действительно отдал бы слепок огню, если бы Яромир не взял его. Тогда Рем не получил бы чужого лица, Клим не оказался бы следующим, а старая строка могла бы проспать ещё тридцать лет — до большой воды, когда Омутник назвал бы ближайшего обученного без всякой печати. Сундук не создал речной долг. Он сделал его товаром и позволил ему ходить среди живых незамеченным.

— Хранение не даёт права скрывать цену, — сказал Савель. — Но и сжечь всё сейчас недостаточно. Долги останутся в книгах.

— Наконец-то, — отозвался Яромир. — Я думал, ты предложишь устроить костёр перед заставой.

Клим подвёл черту под восьмым именем.

— Я бы предложил. До Влады.

— А теперь?

— Теперь сначала вернём людям их лица и отделим от них всё остальное. Потом решим, какие слепки имеют право лежать в сундуке.

Яромир посмотрел на него почти с уважением.

— Тверд выбрал бы тебя.