Цена чужого чуда

От автора

Мы часто называем чудом то, чью цену не видим. Удержанный мост кажется подарком, спасённая дорога — заслугой мастера, а исчезнувший год в чужой памяти легко принять за рассеянность. Эта история начинается там, где профессиональная проверка перестаёт быть гарантией честности.

Перед вами роман о ремесле, семейной памяти и праве человека знать цену спасения до того, как он согласится платить. Его герои не смогут вернуть прожитые годы буквально. Им придётся сделать труднее: признать утрату, назвать виновных и построить новые связи без требования притворяться, будто ничего не случилось.

Магия здесь держит камень словом. Но ни одно слово не должно держать самого человека.

Глава 1. Чудо на верёвке

Верёвка пела над пропастью на одной ноте.

Вета услышала её ещё на верхней тропе, прежде чем увидела мост. Ветер дёргал подвесное полотно, доски били друг о друга, железные серьги скрипели в каменных гнёздах, но сквозь весь этот шум тянулся ровный тон — слишком чистый для мокрой пеньки и слишком долгий для металла.

— Стойте, — сказала она.

Погонщик за её спиной выругался и натянул поводья. Первый мул уже ступил на заходную площадку. На его вьюке звякнули глиняные кувшины с ламповым маслом.

— До сумерек два часа, госпожа охотница. Если опять мелом доски мазать станете, мы на нижнем уступе заночуем.

— Заночуете здесь, если мост лжёт.

Вета сняла перчатку и положила ладонь на крайнюю несущую верёвку. Волокна были холодными, напитанными туманом. Под пальцами шла мелкая дрожь. Настоящее удерживающее слово отзывалось не только звуком: оно заставляло камень помнить, каким тот был до трещины, а верёвку — какой была до износа. От прикосновения к рабочему знаку обычно ломило зубы. Сейчас зубы молчали.

Зато под большим пальцем хрустнула крупинка синего стекла.

Вета усмехнулась.

— Ваше чудо куплено у стекольщика.

Смотритель моста, сутулый человек в меховой безрукавке, перестал изображать обиду и просто побледнел.

На стойках висели семь узелковых оберегов. Каждый представлял собой сплетение красной шерсти, медной проволоки и дощечки с выжженным словом «держи». Такие дощечки ставил цех после проверки. За подделку полагался штраф, за подделку на дороге первого разряда — лишение мастерской. Однако издали всё выглядело убедительно: красная шерсть новая, медь начищена, выжженные буквы неровные, будто мастер торопился под дождём.

Вета достала из кожаного футляра камертон. На рукояти темнело цеховое клеймо — гора, пересечённая прямой чертой. Рядом висел её личный знак: три коротких насечки и одна длинная. Она ударила камертоном о каблук.

Чистый звук поплыл над площадкой.

Шесть оберегов промолчали. Седьмой, ближний к пропасти, ответил едва слышным стеклянным звоном.

— Снимайте, — сказала Вета.

— Нельзя, — быстро ответил смотритель. — Без них люди не пойдут.

— С ними люди пойдут и решат, что защищены.

— Мост держит уже двенадцать лет.

— Его держат четыре главные верёвки, две запасные, каменные быки и мостовщики. А эти штуки держат только вашу выручку.

Погонщик хмыкнул. Смотритель бросил на него злой взгляд, но спорить с цеховым камертоном не решился. Он потянулся к ножу.

— Не режьте, — сказала Вета. — Развяжите. Мне нужны целые образцы и имя продавца.

— Сам делал.

— Тогда тем более развяжите аккуратно.

Снизу донёсся стук молотка. Вета перегнулась через ограждение. Под настилом, стоя на узкой рабочей петле, человек в серой куртке забивал клин в поперечную балку. Его страховочная верёвка была привязана к поясу простым мостовым узлом. Ещё ниже клубился белый туман. Дна ущелья не было видно, только иногда проступала чёрная вода.

— Лис! — крикнула Вета.

Человек поднял голову. Даже с высоты она узнала улыбку брата — широкую, немного виноватую, как в детстве после разбитой чашки.

— Не топай, — отозвался он. — Я почти закончил.

— Ты должен был работать на северной подпорке.

— Там закончили вчера.

— Ты говорил, что на три дня.

— Значит, мы быстрые.

Вета убрала камертон в футляр. Лис никогда не сообщал о смене участка, пока его не спрашивали. Он называл это бережливостью: зачем тревожить мать и сестру каждой новой высотой? Вета называла это глупостью, но спор всякий раз кончался тем, что Лис обещал предупреждать, а потом снова не предупреждал.

— Поднимайся, — сказала она. — Мост закрыт до проверки.

— Из-за тряпок?

— Из-за ноты.

Улыбка исчезла. Лис посмотрел не на обереги, а на дальнее крепление, скрытое под навесом. Затем сунул молоток за пояс и начал подниматься по верёвочной лесенке.

Вета заметила его взгляд.

— Что там?

— Старое удержание. Дорн велел не трогать.

— Когда ставили?

— До меня.

— Здесь всё ставили до тебя, кроме свежей заплаты на локте.

Лис выбрался на площадку и обнял её одной рукой, оставив на плаще мокрый след. Вблизи он выглядел уставшим: под глазами лежали серые тени, на щеке белела полоска каменной пыли. От него пахло пенькой, железом и густой мазью для рук.

— Рад тебя видеть, Ветка.

— Не называй меня так при заказчиках.

— Здесь только мошенник, погонщик и мулы.

Смотритель шумно втянул воздух.

— И предполагаемый мошенник, — поправил Лис.

— Уже установленный. Где Дорн?

— На дальнем быке. Мы нашли раскрытый шов.

Он сказал это буднично, но погонщик немедленно стащил шапку и перекрестил ею грудь. Смотритель перестал возиться с оберегом.

— Какой ещё шов?

— Узкий, — ответил Лис. — Пока узкий.

Вета присела возле первой стойки и провела ногтем по камню. Скала здесь была слоистой, с серебряными прожилками. Вблизи старого железного гнезда виднелась свежая белая черта. Она уходила под настил и дальше, к краю площадки.

— Мост не открывали после находки?

Смотритель упрямо сложил руки на груди.

— Караваны идут. Осеннее масло, соль, лекарская кора. Закрою дорогу — семь посёлков останутся без запасов.

— А если площадка отойдёт от скалы, они останутся без каравана и без людей.

— Мастер Дорн сказал, до вечера выдержит.

— Он сказал: «выдержит» или «должна выдержать»?

Смотритель отвёл взгляд.

Разница между этими словами стоила дорого. Первое было заключением мастера. Второе — надеждой человека, которому не хватало времени, рабочих или смелости закрыть дорогу.

Вета встала.

— Мулов отвести за поворот. Людей тоже. Лис, покажи знак.

— Дорн велел ждать его.

— А цех велел мне проверять всякое чудо, которое влияет на безопасность дороги.

— Ты проверяешь подделки.

— Именно. Пока я не услышала настоящее, любое чудо считается подделкой.

Лис помрачнел. Он посмотрел на футляр с камертоном, будто тот сам затеял ссору.

— Иногда ваши проверки делают хуже.

— Иногда ваши молотки тоже. Поэтому у вас есть старший мостовщик.

Она ждала привычной усмешки, но брат не ответил. Спустился на настил и пошёл вперёд, широко ставя ноги. Мост проседал под каждым шагом и медленно раскачивался. Вета двинулась за ним.

На середине ущелья ветер ударил сбоку. Туман разошёлся, открыв реку далеко внизу. Чёрная вода казалась неподвижной, хотя гул от неё поднимался до самых верёвок. Вета смотрела только на спину Лиса и на его правую руку, скользившую по ограждению. Так он ходил по мостам с двенадцати лет, когда впервые напросился в артель носить клинья. Тогда отец ещё был жив и грозился привязать сына дома к печи. Или это говорила мать? Вета попыталась вспомнить точный голос и не смогла.

Лис остановился возле дальнего быка. Здесь настил расширялся в треугольную площадку, прижатую к скале шестью железными лапами. Над нею нависал деревянный козырёк. Под козырьком темнела каменная плита с вырезанным словом.

Не «держи».

«Жди».

Буквы были старые, глубокие, заполненные чёрным воском. Через середину плиты проходила трещина. Воск в ней блестел влажно, словно его нагрели.

Рядом на коленях стоял рабочий и обеими руками прижимал к камню короткую верёвочную петлю. Лет ему было около сорока. Рыжая борода слиплась от дождя. На каждом выдохе он шептал одно и то же:

— Ещё немного. Ещё немного. Ещё немного.

— Тарен держит натяжение, — тихо сказал Лис. — Если отпустит, плита может разойтись.

— Верёвкой?

— Словом на верёвке.

Вета прислушалась. Вот откуда шла чистая нота. Не от главной несущей пеньки, как ей показалось наверху, а от короткой петли в руках рабочего. В неё были вплетены тонкие серебряные волоски. При каждом повторе они вспыхивали и гасли.

— Кто поставил?

— Дорн принёс из цехового ящика.

— Без охотника?

— Скала не ждала охотника.

Тарен открыл глаза.

— Я сам согласился, госпожа.

Его голос дрожал от усилия. На шее выступили жилы. Рядом лежала кожаная фляга, медный жетон мостовщика и маленькая деревянная лошадка с одним отломанным ухом.

— На что согласились? — спросила Вета.

— Подержать до мастера.

— Какую цену назвали?

Тарен моргнул.

— Никакую. Это временный узел.

Вета посмотрела на Лиса.

— Откуда петля?

— Из запечатанного ящика, — повторил он. — На крышке цеховое клеймо. Дорн вскрыл при нас.

— А внутри была запись проверки?

— Там обвал начинался, Вета.

— Была запись?

— Не видел.

Она сняла перчатку со второй руки и опустилась рядом с Тареном. От плиты исходил холод, но верёвочная петля была тёплой. Серебряные волоски впивались рабочему в ладони. Вета провела ногтем по одному из них, не касаясь самой нити. Зубы сразу заныло.

Настоящее чудо.

Не сильное. Пока не сильное.

— Тарен, не повторяйте слова чаще, чем сейчас. И не меняйте их.

— Язык уже деревянный.

— Потерпите. Лис, принеси мой серый мешок. И найди Дорна.

— Если оставить тебя одну…

— Я не собираюсь отпускать петлю.

Брат замялся. Вета подняла на него взгляд.

— Беги.

Он ушёл, пригнувшись под ветром. Вета достала из кармана кусочек белого мела и начертила на плите короткую черту поперёк слова. Мел должен был осыпаться, если удержание тянуло силу из камня. Черта осталась целой. Тогда она поставила вторую черту на верёвке, едва запачкав волокна. Белый след тут же почернел.

Сила шла через человека.

— Тарен, о чём вы думали, когда взяли петлю?

— О деле.

— Не о деле. Что вы увидели внутри себя?

— Ничего.

— Настоящее слово не берёт пустое. Вспомните.

Он сжал губы. Петля запела выше. Где-то под площадкой хрустнул камень.

— Не давите, — сказала Вета. — Просто расскажите первое, что было перед глазами.

— Дочка.

— Что именно?

Тарен посмотрел на деревянную лошадку.

— Как училась ходить. У нас пол кривой был, она всё к сундуку заваливалась. Смеялась. Жена говорила, надо доски переложить, а я…

Он замолчал. Его лицо стало пустым, точно слово оборвали ножом.

— А вы что? — спросила Вета.

— Не знаю.

— Вы только что рассказывали.

— О чём?

Петля вспыхнула серебром. Из трещины в плите посыпалась каменная мука. Вета схватила Тарена за запястье. Пульс бился часто, но ровно.

— Как зовут вашу дочь?

— Ива.

— Сколько ей?

— Восемь. Нет, девять весной.

— Где она родилась?

— В Верхних Соснах.

— Кто принимал роды?

Тарен нахмурился.

— Жена, наверное.

— Жена рожала.

— Ну да. Я хотел сказать… лекарка. Разумеется.

Но он не мог назвать лекарку. Не мог вспомнить цвет волос новорождённой. Не знал, кто принёс воду. Отвечал всё медленнее, ощупывая пустоту там, где несколько мгновений назад находился целый день.

Вета больше не слышала ветра. Только чистую ноту верёвки.

Она видела такие провалы у стариков после горячки, у рудокопов после удара камнем, у женщин, слишком долго дышавших дымом плавильни. Память рвалась неровно: оставляла имя, но забирала лицо; сохраняла событие, но стирала чувства. Здесь исчезновение шло аккуратно, годовым слоем. Настолько аккуратно, что сначала его можно было принять за усталость.

— Когда Ива сделала первый шаг? — спросила Вета.

— Какой шаг?

Он действительно не притворялся.

Вета ударила камертоном о камень.

Звук отозвался в верёвке, в плите и глубоко в скале. На миг вся площадка стала музыкальным ящиком. Внутри главной ноты проступил второй голос — низкий, почти неслышный. Он произнёс не слово, а имя.

Тарен.

На внутренней стороне петли, там, где волокна касались его ладоней, блеснули крошечные буквы.

— Не двигайтесь, — сказала Вета.

— А я и не пляшу.

— Что бы ни случилось, не произносите своего имени.

— Зачем мне его произносить?

— Чтобы чуду пришлось просить цену, а не брать молча.

Он испуганно посмотрел на свои руки.

С дальнего края моста приближались двое. Лис шёл первым, за ним — широкоплечий мужчина с короткой седой бородой. Дорн Край не бежал: мостовщики на подвесных дорогах не бегали даже к пожару. Но каждый его шаг был длинным и точным.

— Что ты сделала? — спросил он вместо приветствия.

— Нашла цену вашего временного узла.

Дорн опустился возле плиты и осмотрел трещину.

— Цена будет, если удержание простоит до заката. Мы снимем раньше.

— Она уже списывается.

— Не может быть.

— Спросите Тарена, как дочь училась ходить.

Дорн посмотрел на рабочего. Тот беспомощно пожал плечами.

— Ива ходит давно.

Лицо старшего мостовщика окаменело.

— Петлю мне выдал цеховой хранитель, — сказал он. — Печать была цела.

— Печать подтверждает, что ящик не открывали после опечатывания. Не то, что положили внутрь.

— Потом разберёмся. Сейчас надо разгрузить шов.

Он подозвал Лиса и указал на железные лапы.

— Заводим две цепи за гребень. Одну сюда, вторую ниже. Тарен держит, пока не натянем.

— Нет, — сказала Вета.

— Что нет?

— Тарен больше не платит.

Дорн даже не повысил голоса.

— Отпустим сейчас — оторвёт площадку. За ней пойдёт правая несущая. На мосту четверо, на ближнем конце караван с маслом. Думаешь, обвал спросит разрешения?

— Поменяйте его.

— Слово уже взяло имя. Другие руки петлю не примут.

— Тогда режем слово.

— И получаем обвал.

Вета знала, что он прав. Знала и другое: каждое мгновение разговора стоило Тарену части жизни, которую он успел прожить и больше никогда не сможет назвать своей.

— Сколько нужно на цепи?

— Если крепления целы — четверть часа.

— Если нет?

— Пока не сделаем.

— Лис, сколько?

Брат посмотрел на трещину, на кольца в скале, на катушки цепи, которые рабочие уже тащили с берега.

— Двенадцать минут на верхнюю. Ещё десять на нижнюю.

— Делайте обе сразу.

— Людей не хватит.

Вета сунула камертон в зубы, стянула плащ и бросила его на сухое место.

— Теперь хватит.

Дорн хотел возразить, но Лис уже подал ей рукавицы. В его взгляде смешались страх и одобрение.

— Ты цепь хоть раз заводила?

— Я выросла рядом с тобой.

— Значит, нет.

— Показывай.

Следующие минуты разбились на железо, крики и боль в плечах. Цепь весила больше, чем казалась, и норовила уйти между досок. Вета легла животом на мокрый настил, протолкнула крюк под каменный выступ и чуть не лишилась пальцев, когда Лис выбрал слабину. Дорн работал внизу, переставляя временные клинья. Двое мостовщиков крутили ворот. С каждым оборотом натягивалась цепь и менялась нота петли.

Тарен молчал. Вета запретила ему повторять слова, но чудо продолжало есть уже произнесённое обещание.

— Верхняя держит! — крикнул Лис.

Дорн ударил молотком по скобе. Камень ответил глухо.

— Нижнюю ещё на три зуба!

Ворот заскрежетал. Один зуб. Второй. На третьем из плиты вылетел чёрный кусок воска.

Тарен вскрикнул.

Петля вспыхнула так ярко, что серебро стало белым. Вета услышала в ноте множество обрывков: детский смех, плеск воды, скрип кривого пола. Потом всё оборвалось.

— Держит! — крикнул Дорн. — Режь!

Вета выхватила нож. Обычная сталь скользнула бы по заговорённым волокнам, поэтому она ударила по лезвию камертоном и на выдохе произнесла:

— Цена не названа.

Это не было чудом. Всего лишь цеховая проверочная фраза, которая заставляла ложную работу показать пустоту. Но петля дёрнулась, словно услышала приговор. Вета перерезала один серебряный волосок, второй, затем толстую пеньковую сердцевину.

Тарен упал на спину.

Плита треснула пополам, однако цепи приняли вес. Мост качнулся, доски поднялись волной и снова легли. С ближней площадки закричали мулы.

Несколько долгих ударов сердца никто не двигался.

Потом Дорн выбрался наверх и проверил натяжение обеих цепей. Лис помог Тарену сесть. Рабочий рассматривал свои ладони. На коже остались тонкие серебряные ожоги, складывавшиеся в буквы его имени.

— Ива, — сказал он. — Дочь зовут Ива. Это я помню.

— Хорошо, — ответила Вета.

— Почему я не помню, как она родилась?

Никто не нашёл мягкого ответа.

Вета завернула разрезанную петлю в свой плащ. На внутренней стороне волокон теперь отчётливо проступала строка: «Тарен Вир, один год, по удержании».

— По удержании, — прочитал Лис через её плечо. — Но мы же разрезали раньше.

— Чудо сочло удержанием каждое мгновение, пока плита не падала.

— Так можно написать что угодно.

— Поэтому цену называют вслух до согласия.

Дорн снял рабочую рукавицу и потёр лицо.

— В ящике было цеховое клеймо.

— Я слышала.

— Его проверяли в главной башне.

— Это тоже слышала.

— Не разговаривай со мной как с виновным.

Вета подняла разрезанную петлю.

— Я разговариваю с человеком, который дал рабочему чудо, не прочитав мелкую строку.

— Строки не было.

— Она была внутри плетения.

— Значит, её не мог прочитать никто на мосту.

— Я смогла.

— После того как узел взял цену.

Это попало точно. Вета сжала свёрток сильнее.

Она приехала разоблачить семь дешёвых оберегов и уже представляла, как выпишет смотрителю штраф, снимет подделки, пропустит караван и к ужину вернётся домой. Всё было знакомо: стеклянная крошка вместо отклика, шерсть вместо слова, чужая жадность вместо чуда. А настоящее чудо лежало под настилом, в запечатанном цеховом ящике. Оно работало безукоризненно.

И именно поэтому было опаснее всякой подделки.

— Мост закрываем, — сказала она.

Смотритель, подошедший вслед за рабочими, вскинул руки.

— Цепи держат!

— До полной проверки закрываем.

— А караван?

— Разгрузите масло и перенесите кувшины по одному, когда Дорн разрешит пеший проход. Мулов поведёте северной дорогой.

— Это лишний день!

— Тарен потерял год. Не торгуйтесь со мной одним днём.

Смотритель замолчал.

Вета вынула из футляра красный мел и провела на первой доске поперечную черту — знак запрета. Под ним поставила своё клеймо. Теперь открыть мост мог только другой охотник после новой проверки или старший цеха личным приказом.

Лис отвёл её в сторону.

— Савену не понравится.

— Савену платят не за то, чтобы ему нравилось.

— Он скажет, что ты остановила снабжение из-за повреждённого временного узла.

— Я покажу ему имя внутри петли.

— Если оно останется.

Вета развернула плащ. Буквы уже тускнели. Она быстро достала бумагу, прижала её к волокнам и протёрла углём. На листе выступила неровная надпись. Последнее слово читалось хуже остальных, но имя и срок были ясны.

— Теперь останется.

Лис смотрел на отпечаток слишком долго.

— Ты видел такую строку раньше? — спросила Вета.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу, почти поверх вопроса.

— А узлы из таких ящиков?

— В каждой артели есть запас.

— Их применяли?

— Когда трещит скала, никто не перебирает бумаги.

— Я спросила не это.

Лис отвернулся к пропасти. Ветер шевелил выбившиеся из-под шапки тёмные волосы.

— Применяли, — сказал он. — Редко. На час, на два. Потом снимали. Никто не жаловался.

Тарен сидел у плиты и пытался прикрепить к деревянной лошадке отломанное ухо. Он приставлял кусочек неправильно, хвостом вперёд, снова отнимал и недоумённо качал головой.

— Может, просто не знали, на что жаловаться, — сказала Вета.

С дальнего уступа ударил сигнальный колокол. Один раз, пауза, ещё два: дорога закрыта, ищите обход. Звук перекатился через ущелье и затих между скал.

Верёвка больше не пела.

Но когда Вета убирала угольный отпечаток в футляр, ей показалось, что под собственным именем Тарена проступает ещё одна строка — такая мелкая, что глаз не мог удержать буквы. Она поднесла лист ближе. Уголь размазался по пальцам. Строка исчезла.

— Что там? — спросил Лис.

— Пока не знаю.

Вета посмотрела на цеховое клеймо своего камертона. Гора и прямая черта всегда означали для неё одно: камень можно проверить, ложь можно назвать, человек под знаком цеха защищён ремеслом.

Теперь на той же прямой словно появилась трещина.

Глава 2. Год, которого нет

К дому Вета поднялась после полуночи, неся чужой потерянный год в футляре для камертона.

Дождь перестал, но вода ещё бежала по лестницам Верхнего уступа. Здесь не было прямых улиц. Дома цеплялись за склон один над другим, крыша нижнего часто служила двором верхнему, а между печными трубами тянулись верёвки с фонарями. После закрытия моста масло берегли. Горели только три фонаря из десяти, и Вета шла в темноте, считая ступени по памяти.

Сто двадцать семь от рыночного навеса до старой груши. Ещё сорок две до двери.

На сто тридцать девятой она остановилась.

Груши не было. Вместо неё у подпорной стены торчал свежий пень, прикрытый от дождя перевёрнутым ведром. Дерево срубили не сегодня: срез уже потемнел. Вета попыталась вспомнить, когда видела его в последний раз, и обнаружила, что не может. Весной? Прошлой осенью? Может быть, она давно ходила другой лестницей.

Такие мелочи после моста казались ловушками. Любой пробел можно было принять за кражу, всякую забывчивость — за работу скрытого слова.

Вета заставила себя идти дальше.

Их дом был узким, трёхэтажным, хотя каждый этаж состоял из одной комнаты. Нижнюю занимала мастерская матери, среднюю — кухня, верхнюю разделили занавесками на спальни. Над дверью висела деревянная птица с распростёртыми крыльями. Отец вырезал её в ту зиму, когда лавина засыпала восточную тропу. Или Лис? Нет, Лису тогда было восемь, он только шлифовал крыло.

На кухне горела лампа.

Вета отперла дверь и сразу почувствовала запах печёного лука. Мать сидела у стола, завернув ноги в шерстяное одеяло. Перед ней лежали счёты и три кучки медных монет.

— Хлеб, уголь, лекарка, — сказала она вместо приветствия. — Выбирай, за что не платить.

— За лекарку платим.

— Тогда уголь покупаем сырой и всю зиму кашляем.

— Я получила дорожные за выезд.

— Ты получила их утром. Они уже здесь.

Мать указала на самую маленькую кучку. Рина Орс никогда не спрашивала, как прошла проверка, пока не пересчитывала деньги. Не из равнодушия. Просто плохие новости легче было слушать, когда известна цена следующей недели.

Вета сняла промокшие сапоги и поставила футляр на стол.

— Мост Семи Ветров закрыт.

Пальцы матери замерли над костяшками.

— Лис?

— Цел. Придёт позже с артелью.

— Почему закрыт?

— Трещина в дальнем быке. Они поставили цепи. Завтра Дорн решит, можно ли пропускать пеших.

— Значит, работы будет больше.

— Значит, опасности будет больше.

— Это у вас одно и то же.

Рина встала, подкинула в печь тонкую щепку и достала горшок. Она была невысокой, с прямой спиной и руками резчика: широкие ладони, короткие ногти, мелкие шрамы от стамески. После смерти мужа мастерская перешла к ней, но заказы на дорожные знаки постепенно забрал цех. Теперь мать вырезала игрушки, рукояти и домашние обереги, которые не обещали чудес.

— Тебе оставить похлёбку? — спросила она.

— Оставь Лису. Я ела на заставе.

Это было неправдой. На заставе Вета выпила кружку горячей воды с тмином, но от мысли о еде сводило горло.

Она открыла футляр. Рина сразу увидела угольный отпечаток.

— Чьё имя?

— Тарен Вир. Мостовщик.

— Знаю его жену. Она покупает у меня лошадок.

Вета достала деревянную игрушку с отломанным ухом. Тарен сунул её ей перед уходом, попросил починить, а через минуту забыл, зачем отдал.

Мать взяла лошадку осторожно, словно живую.

— Ива таскает такую повсюду. Говорит, конь не боится высоты.

— Он потерял память о её первом годе.