- -
- 100%
- +
Часть первая
Жил вампир. Звали Валдемарас Касперадис. Это когда он жил в Греции. Или Лукаш Жмиевски – когда в Польше. Иеремия Блюм – в Израиле. Валентин Сорел – запамятовал где. Простительно ему: за тысячу лет жизни столько адресов, имен, фамилий сменил, что если все запоминать – память лопнет.
Наверное, внешность у Валдемараса была универсальной – его везде принимали за своего. Даже в Аргентине, куда явился однажды в середине девятнадцатого века – не по доброй воле, а спасаясь от судьбы.
Он терпеть не мог выглядеть и чувствовать себя чужаком, в каждой новой стране старался быстрее ассимилироваться. Первым делом учил язык, что не вызывало затруднений: схватывал на лету, через пару недель разговаривал без акцента. В Южной Америке выдавать себя за коренного жителя – индейца аймаро не собирался, слишком явный подлог, решил предствиться испанцем. Выбрал красиво звучащее имя – Мигел Пино Делгадо.
В Аргентине маршрут его лежал к прегорьям Анд, на рудники, где добывали серебро – металл, который, собственно, дал название стране. Но прежде собирался пожить пару дней в Буэнос Айресе – посмотреть, как здесь принимают иностранцев. Если встретит недоверчивые взгляды, шкурой ощутит враждебность, немедленно сядет на корабль, плывущий в родное Северное полушарие.
Прошелся по зажиточному району Сан Телмо, заглянул в трущобный Ла-Бока, покружил по площади Доррего, где толпился народ, покупая-продавая-танцуя-бездельничая. К удивлению, заметил лишь пару-тройку типично индейских лиц. Почему он думал, что их здесь большинство?
После того, как Колумб открыл путь завоевателям-конкистадорам, здесь образовался новый этнос «креолы» – дикая мешанина народностей, стершая расовые особенности. В эту мешанину Валдемарас вписался отлично: с его жгуче-черными волосами, будто закоптившимися на знойном солнце Патагонии, и врожденной смуглостью кожи. Прохожие не обращали на него внимания.
Если выбирать из трех основных человеческих рас: белой, черной и желтой, он, несомненно, относился к первой. Но это слишком грубая классификация, не учитывающая нюансов. Нюанс Валдемараса заключался в том, что отец его – урожденный гасконец, мать – арабка. Имя, полученное при крещении, Франсуа. Место появления на свет – поместье Фикелмон, в самой сердцевинке Франции. Год рождения – 1096.
История происхождения такова.
Отец его барон Жерар Фикелмон в начале второго тысячеления от рождества Христова служил вассалом у герцога Нижней Булонии Готфрида – крупного землевладельца. Он остался в памяти современников и потомков как организатор самого первого в истории Крестового похода. Готфрид Булонский отличался взрывным, неуправляемым характером, за что получил от друзей прозвище «Бульонский» – кипящий, как бульон.
Прозвище, веселое и меткое, отлично подходило герцогу. Шальной отвагой и кровожадностью при уничтожении врагов завоевал он уважение соратников, авторитет у рядовых воинов. С хозяина брали пример вассалы, массово последовавшие за господином в карательную экспедицию на Восток. Они прямо-таки кипели желанием вернуть священные для христиан реликвии под юрисдикцию католического Папы. Для чего существовал единственный способ… Нет, не дружеская беседа за чаркой вина, не дискуссия на темы теологии. Острый меч – самое лучшее убеждающее средство.
Будто ошалелые, без пощады или укоров совести кололи они тела и сносили головы иноверных супостатов, встречавшихся по пути. На время похода забыли доблестные рыцари-католики о проповедуемом собственной церковью человеколюбии. На тот момент оно было неактуально. Даже вредно. Не стоило морочить голову второстепенными глупостями: преступления, совершаемые во славу христианства, не считаются провинностью перед Всевышним. А если какие и посчитаются, то искупятся папскими индульгенциями. Так что не бойся гнева Небесного, смело следуй за герцогом Готфридом, неиствуй в праведном гневе, громи, убивай – расплаты не наступит. Наоборот, тепленькое местечко в раю под вечно сияющим солнцем и в окружении прекрасных дев обеспечено.
Крестоносцы не щадили никого, в том числе беззащитных и безвинных мирных граждан. Единственным грехом которых была привычка ходить молиться не в церковь, а в мечеть или синагогу. Эти три храма раньше частенько стояли по-соседству – в то благословенное время, когда некоторые из их посетителей еще не прониклись идеей провозгласить свое вероисповедание главенствующим над другими. И не приобрели желание ту идею насаждать насильственным путем, успешно нарушая главную заповедь каждой религии – не убий себе подобного.
Добравшись до стен святого города Иерусалима, рыцари – защитники Гроба Господня, вошли в его ворота, круша горожан направо и налево. Уничтожали исступленно и безжалостно как надоевших, обнаглевших амбарных крыс, в голодный год ворующих последнюю провизию. Гнев слеп. Если разобраться: за что убивали мирное население? Видели тех людей впервые, ущерба от них не понесли, сопротивления не встретили. Но – религиозный фанатизм здраво не рассуждает.
Опьяненные победным азартом, католики несколько дней рубили жителей, воодушевляясь их страхом и сломленным духом. Рубили, пока улицы не превратились в кровавые реки. Рубили, пока сами не измокли в чужой крови насквозь.
Остановиться не имели ни желания, ни мотивации: к религиозному исступлению прибавилась жадность. Указом того самого Готфрида крестоносцам разрешалось завладевать имуществом убиенных. Потому жителей уничтожали целыми семьями – без скидок на пол, возраст и беспомощность. Расправившись с хозяевами, вешали на ворота оставшегося сиротой дома щит или другую личную вещь. В качестве предупреждения сородичам: мол, сюда не заходи, здесь уже разграблено.
В погромном сумасшествии Жерар Фикелмон не отставал от других. Его боевая горячка была подогрета чаркой сладкой, дымно пахнущей кипрской командарией, которой рыцари перед каждым сражением поднимали боевой дух. Еще хотелось молодому Жерару не осрамиться перед опытными вояками, не прослыть трусом.
Вообще-то экстремальная, бессмысленная кровожадность была ему несвойственна. Когда-то он мирно проживал в замке Фикелмон, доставшемся от отца и уютно расположившемся на холме у правого берега шустрой речки Илмэ. Наслаждался окружающими пейзажами, которые в реальности выглядели милее, чем на картинах. Мечтал о будущем – семье и обязательном наследнике и не помышлял в массовом количестве расчленять себе подобных.
Так бы продолжать ему жить в пасторально-беспечальной сказке, да завистливые соседи не дали, захотели завладеть кусочком чужой земли. Осуждать их за воровские намерения сложно. Люди делятся на две категории: которые создают и которые жаждут захватить созданное. Алчность родилась вместе с человеком и закрепилась в мозгу как инстинкт – такой же настырный и подчиняющий как голод или стремление к продолжению рода.
Ничего с ней не поделаешь, не искоренишь – ни законами, ни логическими доводами, ни пасторскими проповедями, ни философскими теориями. Посягательство на собственность можно остановить только ответной силой. Закон «хочешь мира – готовься к войне» не устарел и в наши дни, а в средние века был нормой повседневной жизни.
У малоземельного барона Жерара своего войска было маловато, чтобы защититься, требовался влиятельный покровитель. Поступил на службу к Готфриду, чем на время остудил захватнические планы соседей. Но покоем наслаждался недолго. Энергичный характером и крайне набожный герцог загорелся грандиозной идеей: организовать все-европейский, вооруженный поход в арабские земли с благородной миссией – защитить Святые регалии от иноверцев.
Отказаться от участия не могло идти речи: вассал – лицо подчиненное. Став крестоносцем, Жерар вынужденно поменял ориентиры с романтичных на циничные. Пропитался ядом человеко-ненависти под соусом праведной борьбы за единственно верную религиозную доктрину – католицизм. Что оказалось легче, чем предполагал – низменным инстинктам потакать проще, чем подниматься до моральных идеалов.
Итак, цель многомесячного путешествия была достигнута – Иерусалим взят. Эйфория победы велика, куражиста. Когда противник сломлен, сила озлобленности против него удваивается. Религия военных – агрессия, бездумная, не требующая резонов. Заразившись ею, Жерар не рассуждал, участвовал в бойне наравне со всеми.
Однажды ворвался он в зажиточный дом в надежде поживиться имуществом. Только занес руку с мечом – не глядя порубить обитателей, чтобы не мешались под ногами. Остановился, озираясь одичавшими глазами, выискивая, с кого начать.
И – замер. Рука осталась наверху, забыв опуститься.
Наткнулся он взглядом на нечто чудесное, чистое, неожиданное встретить среди подлостей войны. Девичьи глаза – кротости ангельской, цветом глубже и черней ночного моря. Глаза, которые смотрели без страха и ненависти, с наивностью и любопытством. Которые жгучим лучом пронзили сердце и сожгли его агрессию в пепел.
Дрогнула карающая рука, не посмел воин разрушить великолепие – убить юную деву, красивее которой никого за всю свою молодую жизнь не видел. Хоть обезумел от ярости и находился во хмелю предвкушения легкой победы, при виде обнаженной красавицы окаменел. Оторопел. Забыл обо всем на свете. Значит, не зря ее отец, спасая остальных пятерых детей и себя с женой, выставил дочь перед убийцей, в последний момент сорвав с нее хиджаб.
Правду говорят: красота спасет. Словно злая пелена спала с глаз завоевателя, явив истинную картину его деяний, заставив ужаснуться. Сознание прояснилось, в мозгу произошел переворот. В один миг разъяренный лев превратился в безобидного ягненка.
Опустив меч, Жерар спросил:
– Как тебя зовут?
– Саида.
– Будешь моей женой.
И не обманул. В те времена рыцарских обычаев кавалеры держали слово. Он обнял девушку и увел в комнату, которая служила спальней, судя по внешнему виду: на полу лежали толстые самотканые ковры, цветастые одеяла, пухлые подушки.
С Саидой он познал истину жизни. Ночью он лежал, слегка утомленный любовной игрой, и смотрел в крохотное окошко, где на черном иерусалимском небе сияли далекие, по-южному яркие звезды. Он переводил взгляд на девушку и видел в ее черных глазах те же самые звезды, только вблизи.
«Вот счастье, – подумал Жерар. – Самое простое и самое доступное. Не в золоте оно, не в драгоценностях. Не во власти, не в убийстве. Я избранник небес, раз имею его, зачем мне все остальное? Иерусалим, война, кровь? Пусть Готфрид дальше воюет без меня. Он думает, что очистив святой город от иноверцев, осчастливит человечество. Заблуждается. Не осчастливит даже себя».
Утром он повесил щит на двери дома, чтобы каратели не вздумали заглянуть. Переодев Саиду в мужское платье, он вывез ее на родину под видом собственного слуги. Сыграли свадьбу по христианскому обряду и зажили дружной маленькой семьей в родовом замке Фикелмон.
Через положенное время семья собралась разрастись. Но… не получилось увеличиться в количестве. Осталось оно прежним, только качество изменилось: Саида умерла, успев родить сына Франсуа.
Жерар убивался, да ничего поделать не мог. И никто не мог, даже лучшие лекари из столицы. Над жизнью и смертью земные силы не властны. А со своими неземными он опоздал. Жерар был вампир. Он собирался когда-нибудь и жену сделать бессмертной, укусив небольно и не выпивая крови. Но не спешил – был ослеплен сиюминутным счастьем. Не задумывался о плохом. Почему-то откладывал на будущее. А оно так и не наступило.
Обиделся за это на новорожденного сына, лишил отцовской любви. Не возненавидел, но не полюбил. Часто глядел он на невинно шевелящегося в одеялах младенца и думал сокрушенно: выкармливаю убийцу собственной жены. Волна возмущения и ненависти поднималась, грозя ослепить, лишить благорассудства. Шептала подло:
– Можешь легко за нее отомстить. Младенец – его убить ничего не стоит. Только стукнуть кулаком посильнее…
Однажды почти решился. Рука поднялась замахнуться. И… опять Жерар замер как когда-то в Иерусалиме, когда увидел глаза Саиды. Только теперь он увидел свои собственные. Франсуа смотрел на него двумя разными по цвету глазами: правый голубой, левый коричневый – отличительная особенность вампирского рода Фикелмон.
Понял тогда Жерар: как бы ни была горька обида, лишать себя единственного наследника – ошибка, которую не сможет простить до конца своей бессмертной жизни.
Он честно передал сыну все, что умел и знал. Научил тому, что входило в кодекс родовитых французских вельмож: рыцарской гордости, воинской отваге, преданности присяге, чувству собственного достоинства, которое наказал беречь превыше всего. Отдал все, кроме… любви. Оставил ее для той – единственной, которую не уберег. И по которой не переставал убиваться.
В ночь перед восемнадцатилетием Франсуа, отец позвал его в кабинет, находившийся в высокой башне замка. Стояла умирающая осень, прелый запах которой настойчиво проникал в комнаты и зависал без движения. Его не могли прогнать ни горящие камины, ни пучки душистых трав, которые раскладывали слуги по углам.
В кабинете отца пахло заброшенностью: застаревшей пылью пергаментов, неживой сыростью дождя, душными испарениями уставшей земли, приготовившейся заснуть под снегом.
«Как в могиле», – шевельнулось предчувствие у Франсуа. Ни камин, ни свечи не горели. Лишь полная луна – неприветливая, отчужденная, освещала комнату через проржавевшие решетки узкого, островерхого окна. Там стоял Жерар и, склонив голову, смотрел на что-то в собственных руках. Его фигура, облитая голубым лучом, создавала растянувшуюся по полу тень, которая была чернее остальных предметов и выглядела скорбно. Войдя в комнату, Франсуа не решился наступить на нее, обошел стороной и остановился поодаль.
– Иди сюда, – сказал отец, не поворачиваясь.
Когда сын подошел, Жерар протянул миниатюру в овальной рамке с цепочкой и спросил:
– Знаешь, кто это?
В нежном лунном свете Франсуа разглядел юную девушку с божественно красивым лицом и человечески добрыми глазами. Ее взгляд поразил: страдающий и одновременно извиняющийся. Будто девушка заранее просила прощения. За то, чего не совершала. Или совершила – ненарочно. По незнанию. По приказу судьбы. Оставила самое дорогое – ребенка без материнской заботы и ласки. Преступление, невозможное простить.
– Знаю, – кивнул Франсуа.
Он никогда не видел ее, даже на портретах, но сразу узнал. Внутренним чутьем, подсказкой крови. Сердце подскочило, загнанно затрепетало и заныло. Не физической болью, а тоской, затяжной, трудновыносимой. Будто воткнули меч в самую душу Франсуа, и оставили, потому что если вынуть – умрет на месте, а если оставить – будет мучиться, но жить.
Это была трагедия всей его молодой жизни. Франсуа вырос без любви – материнской, отцовской. В детстве страдал, плакал тайком в постели, с головой накрывшись одеялом. Молился усердно, упрашивая Бога вернуть маму, которую представлял легким летним облачком на небе и любил безмерно. Вопросов не задавал – где она, отец не рассказывал. Жестокий был. Не жалел, не утешал.
Жадно и всегда напрасно ждал он от отца малейшего знака приязни, хоть мягкого прикосновения, хоть холодного поцелуя на ночь. Так и не дождался.
Подростком задумывался: почему именно ему так не повезло? Плакал реже, но горше, печаль проглатывал вглубь. С годами стало казаться – так надо, разумеется само собой, должен терпеть молча – он же мужчина и рыцарь. Сердце успокоил уговорами, мятущемуся уму нашел применение – увлекся религией, до фанатизма.
Заинтересовался героической историей прошлого. Спрятался в книги про подвиги первых крестоносцев, воинственных отечественных монархов, стремившихся объединить слабые, разрозненные княжества в могучую страну. Мечтал поскорее стать самостоятельным, перестать жаждать родительской любви. Заняться взрослыми делами: балами и турнирами, военными походами и охотой на лис.
Он знал про себя, что вампир, но вскользь, незаостренно. Воспринимал, как нечто естественное – передающееся по наследству качество характера или навык к профессии: кто-то плотник, кто-то кузнец. А Франсуа – вампир. Практического применения или выгод не успел испытать, не задумывался как-то. Не имел нужды. Внутренне догадывался – знание и навыки придут сами собой, когда созреет время.
Однажды отец коротко просветил его насчет законов и сверх-возможностей:
– Члены вампирского рода живут вечно и разделяются на три категории. Они враждуют между собой. Есть вампиры агрессии: едят людей, когда захотят, всех подряд, не разбирая, в том числе – женщин, детей. Могут на своих напасть с голоду. От них отбиться просто – дашь в зубы, он поймет, отстанет. Пойдет искать более легкую добычу. Есть вампиры-каннибалы – питаются только своими, чтобы перенять силу, властвовать над миром. С ними будь осторожен. Если встретишь, обязательно придется драться. Если он победит, ты умрешь. Если ты – твоя жизнь укоротится наполовину, потому что истратишь много сил.
– Половина вечности – это сколько? – спросил Франсуа осторожно, боялся – отец рассердится, что перебил.
Жерар не рассердился. Терпеливо объяснил:
– Это значит: если встретишь еще одного каннибала и убьешь – умрешь вместе с ним. Не победишь – погибнешь в его пасти. Но не бойся. Такие редко встречаются. Они друг друга почти извели.
Мы – вампиры баланса. Наш род неагрессивный. С другими вампирами за превосходство не боремся, избегаем междоусобных стычек. Подчиняемся Высшему закону, состоящему из нескольких правил. Запомни хорошенько, Франсуа. Обычные люди не должны догадываться о нашем существовании. Если кто-то случайно узнает, немедля того уничтожь.
– Почему? – рискнул опять спросить Франсуа.
– Потому что это сверхъестественное знание, которого не выдержит человеческий мозг. – В более подробные объяснения Жерар вдаваться не стал. – Кроме вечной жизни, имеем другие преимущества, которые ты освоишь самостоятельно позднее. Одно из них – мы рождаем детей только когда захотим. Если бы это происходило как у людей – без участия сознания, вампиры расплодились бы и съели человечество, а потом друг друга. Такого Высший закон не должен допустить. Запомни еще одно правило. Когда настанет желание подпитаться свежей человеческой кровью, выбирай кого похуже: никчемных людишек или преступников. Хороших убивай только в честной драке. А подонков истреблять – двойная польза: тебе и человечеству. Потому баланс.
Больше к той теме не возвращались.
Странно – Франсуа не ожесточился сердцем, не возненавидел отца за нелюбовь. Чувствовал, что тот к нему не совсем равнодушен, иначе не стал бы приглашать мастеров военного дела и лучших учителей для общего образования. Франсуа видел – отец сам страдает, и в душе давно его простил. Он бы и полюбил его, да не знал, как это делается.
Глядя на медальон с портретом матери, подумал: именно такой, одновременно святой и земной, он себе ее представлял…
– Последнее, что могу тебе сказать, сын. Если когда-нибудь встретишь девушку, которую полюбишь так, как я люблю твою маму, не раздумывая, подари ей вечность. Только сначала спроси – готова ли она ее с тобой разделить.
– Почему ты говоришь так, будто собрался… умереть?
– Я собрался.
– Это же невозможно!
– Возможно.
– Но мы, вампиры, не умираем по своей воле.
– Умираем. Ну… почти. Слушай внимательно, Франсуа. Не осуждай и не огорчайся. Попробуй понять. Когда ты родился, я потерял самое дорогое. Я обиделся на тебя, но нашел силы жить дальше. Выполнил свой отцовский долг, научил тебя тому, что необходимо. Всему остальному научит жизнь. С сегодняшнего дня считаешься взрослым. Я тебе больше не нужен, а жить бесцельно не могу. Ухожу в могилу по собственному желанию. Я давно готовился: не поддерживал силы свежей кровью, потому скоро войду в полумертвый транс. Похорони меня рядом с женой в каменной гробнице в родовом склепе и никогда не открывай. Это моя последняя воля. Обещаешь?
Решение отца поразило неожиданностью. Показалось предательством, ударом в самое больное. Франсуа онемел. Несправедливо и жестоко, слишком эгоистично с его стороны. Пусть он не любил сына, не проявлял сочувствия, не проводил с ним время. Жили в одном замке, а виделись редко. Одна мысль утешала Франсуа: отец – единственный родной человек, который существовал рядом. Немного, но лучше, чем ничего. Теперь же он хочет лишить его последней опоры – своего присутствия.
Слезы мгновенно набухли и потекли живыми, горячими струями по щекам. Горло перехватило удавкой, не давая словам вырваться на свободу. Да, он мечтал поскорее стать взрослым. Да, стремился освободиться от детских обид. Да, хотел стать самостоятельным, вкусить нового опыта. Но не так внезапно! Без подготовки ума и сердца – страшно…
Он смотрел на отца и молча шевелил губами, пытаясь выдавить из себя хоть один из тысячи вопросов, путавшихся в голове. Прекратил попытки, увидев в глазах Жерара смертельную тоску – в ответ на неспрошенное.
– Обещаю… – еле слышно прохрипел Франсуа.
Жерар надел цепь с портретом себе на шею и отвернулся к луне.
– Дальше пойдешь один. И не печалься, сын. У тебя все наладится. Нескоро, но наладится, знаю точно. Не бойся совершать ошибок. Это нормально. Кто в молодости не ошибался, тот не станет в старости мудрецом.
Слабо махнув рукой, Жерар дал понять, что закончил. Франсуа уходить не спешил. Он вглядывался в четко очерченный луной профиль, бесстрастный как всегда, и будто чего-то ожидал. Что отец пропросит, наконец, прощенья? Откроет тайны, которыми владел, объяснит причины незатухающей печали? Научит верно любить – как сам? Единственный раз обнимет – напоследок?
Не дождался.
Еле сдерживая обиду, выбежал из кабинета.
Больше Франсуа отца живым не видел.
Перед тем как задвинуть плиту гробницы, он еще раз на него взглянул. Жерар выглядел древним стариком, хотя не достиг и пятидесяти: желтая, высохшая кожа, заострившийся нос, провалившиеся глазницы, бесцветные губы. Франсуа на секунду подумал – отец действительно мертв. Потом засомневался. Потом – не все ли равно? Наклонился, поцеловал в лоб, не мраморно холодный, но чуть теплее. Это было их первое и последнее соприкосновение.
Крышка заскрежетала, окончательно закрываясь, и будто обрезала последнюю нить между отцом и сыном, как пуповину. Франсуа вдруг отчетливо ощутил, что остался один на свете – навалились страх, беспомощность, неизвестность. Наверное, то же чувствует младенец в те несколько секунд, когда его еще не положили в руки матери.
Вернувшись домой, заперся в комнате на три дня. Не ел, не пил. Прислушивался к себе, размышлял, плакал. Он не ожидал, что уход Жерара окажется настолько болезненным. Раньше думал про себя, что никого не любил, теперь понял – ошибся. Узы крови крепки, от них так просто не отречешься. Отец держался с ним холодно-отстраненно, а все-таки не был чужой. Одиночество Франсуа было тяжким, но не кромешным.
Жаль, что отец ушел рано. Ушел по своей воле. Сделал выбор – не в пользу Франсуа. Тот не осуждал: кто знает, как поступил бы сам на его месте. Теперь, когда обстоятельства изменились, от Франсуа тоже требовалось выбрать. Одно из двух: или набраться мужества прожить собственную судьбу, столь несчастливо начавшуюся, или одним махом избавить себя от печалей, теперешних и будущих, по примеру отца замуровать себя в склепе.
На третью ночь он пришел к срединному решению: не торопить смерть и замуровать себя. Не навечно в склепе, а в замке, оставшемся в его единоличное владение.
Видеть никого не хотелось. Лучше книги, одинокие прогулки по крыше башни, размышления, тренировки с мечом. Неожиданно у Франсуа открылся талант к рисованию. Очень вовремя. Отдушина получилась – чтобы отвлечься, не разъедать себя изнутри, не бередить вопросами вникуда, упреками без адреса. Обуревавшие сердце эмоции выплескивал на бумагу. Рисовал всегда одно и то же: золотые дворцы, рыцарей в боевом облачении, божественно красивых женщин в разной одежде, с одинаковым лицом.
Отгородившись от мира стенами замка, Франсуа потерял счет годам. Однажды очнулся, понял – упускает нечто важное. Жизнь течет мимо, опыт не приходит: с людьми не общается, на ошибках не учится, женщину не познал – ребенок во взрослой оболочке. Натренировал мышцы, а применить негде.
В тот момент пришла весть об очередном призыве Папы на Священную войну – как нельзя подходяще. Нарушив добровольное заточение, Франсуа отправился в свой первый Крестовый поход. Второй по историческому счету.