«Жизнь летит над нашим подвалом». «Тройственный » дневник Владимира Лемпорта, Вадима Сидура и Николая Силиса

Владимир Лемпорт, Вадим Сидур и Николай Силис в своей мастерской.

1961

© Воловников В.Г., составление, вступительная статья, комментарии, 2025

© Нольде Н.Л., дизайн и макет, 2025

© АИРО-XXI, 2025

© «Пробел-2000», 2025

«Что бы мы ни писали, мы рисуем свой портрет»

Публикуемый дневник необычен, возможно, даже уникален, ведь он написан сразу тремя авторами – молодыми скульпторами Владимиром Лемпортом (1922–2001), Вадимом Сидуром (1924–1986) и Николаем Силисом (1928–2018), которые познакомились и подружились во время учебы в послевоенные годы на факультете монументальной скульптуры Строгановского училища (МВХПУ). Идея ведения дневника принадлежала В. Сидуру. Он в разное время – и раньше, и потом – делал дневниковые записи, чувствуя в этом, по его собственным словам, непреодолимую потребность. В. Лемпорт и Н. Силис дневников не вели. Время работы по окончании учебы в училище они описали в своих воспоминиях много позже – в 1990-х годах, не совсем уже точно и довольно коротко (В. Лемпорт сделал это неохотно и говорил даже, что слово «воспоминание» ему ненавистно). Понятно, что между дневниковыми записями, сделанными «здесь и сейчас», так сказать – по горячим следам, и воспоминаниями по прошествии лет существует большая разница.

С 1954 года скульпторы работали вместе, образовав «тройственный союз»: «Лемпорт, Сидур, Силис», или «ЛеСС». Они посчитали, что коллектив – это замечательная надёжная форма товарищества и взаимопомощи. Что втроем легче делать большие работы, если есть заказы. Что так проще поддерживать друг друга в случае затруднений у кого-либо или болезни. В 1956 году они получили для работы мастерскую в подвале огромного нового жилого дома на улице Чудовка (а раньше в течение двух лет занимали крошечное подвальное же помещение в здании неподалеку, на Фрунзенской набережной).

С самого начала мастерская стала местом встреч интеллигенции. «Знаменитый подвал Лемпорта, Силиса и Сидура стал одним из центров общения, – вспоминал позднее поэт-шестидесятник Генрих Сапгир. – Они были в то время людьми общительными и весёлыми. В их уютной мастерской всегда было полно народу. Если говорить о лирическом восприятии мира, то тогда у нас были какие-то гигантские мечты, которые сообща обсуждались во время шумных застолий».

Cюда всегда охотно приходили для общения друзья и знакомые, среди которых художники, писатели, поэты, композиторы, режиссеры, актеры, архитекторы, ученые, врачи, журналисты, гости из других городов и из-за границы. Уже в 1970-х В. Сидур говорил, что много лет собирался написать воспоминания о прошедших через мастерскую людях, даже их списки составлял несколько раз, а они насчитывали тогда примерно сто пятьдесят имён. Людей, оставивших след в истории российской культуры.

Время, о котором идет речь – необыкновенное в истории нашей страны, оно сразу же получило звонкое, оптимистичное название «оттепели». Эпоха, в которой было много надежд и радости – никогда люди в Советском Союзе не были так воодушевлены, как тогда. Рухнули десятилетия господства зла, насилия и неотвратимого страха. Люди оживали, переставали бояться, у них возникала потребность высказываться, обсуждать. Появилась возможность и непреодолимое желание видеть и узнавать то, что оставалось недоступным и неизвестным на протяжении десятилетий. В годы после смерти Сталина происходила не просто ломка сознания, но совершалось огромное социальное и духовное пробуждение. Складывалась новая, легкая, полная оптимизма духовная атмосфера. Конечно, мастерская Лемпорта, Сидура и Силиса не была единственным местом интеллектуального общения, но одним из немногих, куда стремились прийти.

«Оттепель» чувствовалась тогда во всем. В первую очередь она ощущалась в культуре. Это было время смелых и правдивых, немыслимых ранее из-за жесткой цензуры, романов, сильных стихов, ярких журнальных статей. Это были звёздные часы отечественного кино и театра, «другого» изобразительного искусства. Выставки и кинопремьеры следовали одна за другой. В. Сидур, В. Лем-порт и Н. Силис бывали почти на всех. То, что им удавалось тогда увидеть, было открытием, часто потрясением, и важным толчком к собственным поискам и находкам. А кроме того они и сами принимали участие в выставках современных советских художников. Их первая выставка состоялась в августе-сентябре 1956 года в зале Академии художеств СССР на Кропоткинской улице. И имела успех, потому что в скульптуре нашли отражение новые сюжеты и темы. Вместо привычных парадных портретов передовиков, рабочих и колхозников, были показаны самые обычные, способные тронуть каждого человека проявления мирной жизни. В. Сидур рассказывал, что после войны, в годы учебы в Строгановском училище и первое время после его окончания он стремился изобразить окружающий мир, доступную и близкую всем повседневность – такими, какими их видел. Все трое лепили много. Среди сюжетов красивой керамической жанровой скульптуры, выполненной в реалистической манере, были, например, помимо «простых» портретов, и «простые» влюблённые парочки, и «простые» мамаши с детьми, и «простые» музыканты, и «простые» танцоры, и «простые» спортсмены… Что воспринималось тогда зрителями как невероятное чудо. Именно в описываемое время в искусстве трех скульпторов накапливалась мощь, энергия, сила. Этому способствовала эпоха.

Одновременно происходил поиск новых форм, которые становились более выразительными. Постепенно рождалось и новое, философски осмысленное изображение мира. Тогда же возникают сюжеты, связанные с трагедией войны, насилия и смерти. Тут надо напомнить, что В. Сидур и В. Лемпорт были фронтовиками, и оба перенесли тяжелые ранения. Фронтовиками были и многие из тех, кто приходил в мастерскую, чьи имена упоминаются на страницах дневника.

Между людьми, побывавшими на той войне, и всеми остальными была большая разница, не объяснимая лишь количеством прожитых лет: фронтовики обладали другими знаниями и опытом, у них была другая судьба…

Самой войне в дневнике уделено немного места – о ней говорило искусство авторов. Однако есть потрясающий рассказ В. Сидура про день 7 марта 1944 года, который он всегда считал своим вторым днем рождения, потому что чудом не погиб от разрывной пули, попавшей ему в голову, и был спасен.

С самого начала для творчества В. Лемпорта, В. Сидура и Н. Си-лиса был неприемлем конформизм и свойственно новаторство. Все трое оказались «волею судеб поставленными в несколько исключительное положение – художников, идущих вразрез с официальным направлением, работающих не для продажи, не для показа, а так – из-за потребности говорить» (В. Лемпорт). «Их девиз: поиск», – так коротко и очень точно назвал свою статью о них в «Юности» в 1962 году критик Александр Свободин. Обсуждая однажды новую вещь Лемпорта, Сидур сказал, что она «немного совпадает с официальными композициями о завоевании космоса. Нужно делать такие вещи, которые не вызывали бы подобных ассоциаций».

Хотя они много работали на заказ, до участия в официозе никогда не доходили. В одной из записей не без сарказма рассказывается, как им однажды предложили вылепить статую Ленина, от чего они, естественно, отказались (хотя такими заказами, обеспечивавшими хороший заработок, многие советские скульпторы не брезговали).

К концу 1950-х современный и новаторский «ЛеСС» становится довольно известным авторским коллективом. О нем появляются публикации в печати, и ему часто удается получить крупные заказы.

В 1960 году В. Сидур возобновил дневниковые записи. «Целый год я писал дневник один, – отмечает он. – Мне было интересно и приятно. Но мне было очень трудно записать всё одному. Много приходит людей, все что-то говорят, почти все занимают определенное положение в искусстве. Я предложил писать вроде судового журнала. Дежурный описывает события за день как можно точнее». Все трое с большой охотой и увлеченностью принялись за это дело, стараясь делать записи аккуратно и почти без перерывов[1]. «Я уже не могу обойтись без этих записей. Как решил, что это так же важно, как и скульптура, так не могу сидеть дома, бегу сюда записывать» (В. Сидур). А отношение к делу было по-настоящему творческим. «Нужно писать по возможности точно, интересно, а не удовлетворяться протокольным набором событий без начала и конца» (В. Лемпорт).

Три скульптора работали в одной мастерской, дышали одним воздухом, подписывали произведения единым именем «ЛеСС», поровну делили заработки – но единых произведений (кроме больших заказов) не делали, каждая скульптура принадлежит конкретному автору, что наметанному глазу хорошо видно. По словам В. Сидура, «наши миры – Володин, Колин и мой – рядом, взаимопроникаемые, но собственные, только поэтому они ценные».

То же и с дневником. Хотя это единое произведение, но у него все-таки три автора. Каждого можно отличить по стилю и даже по содержанию записей. В. Лемпорт, например, «утверждал, что у него нет ни малейшей, самой микроскопической интимности, которую ему было бы стыдно рассказать». И он действительно рассказывал об интимных подробностях гораздо чаще своих товарищей. «Я не рассказываю только то, что не интересно…», – уверенно говорил он.

При этом все трое, стараясь создать единую вещь, относились к написанному как к художественному произведению: должен получиться не «протокольный набор» имен, дел и эпизодов, а интересная законченная книга. Все события происходят главным образом в мастерской. Речь идет о событиях одного года – с осени 1960-го по осень 1961-го. Главные герои – сами авторы, а также их друзья и знакомые.

Надо сказать, что в дневнике нет рассказа о процессе творчества. Как его описать, да и стоит ли пытаться? «Мама говорит, что все мы чокнутые, – записывает Вадим Сидур. – Очевидно, это действительно так. Иначе невозможно понять, почему люди целыми днями сидят в подвале и долбят камни, добровольно обрекая себя на сизифов труд, так как нет душе успокоения, сколько бы глины не извел… Наша мастерская – вроде космического корабля. За окном темно всегда, внутри всегда электрический свет. Выходишь наружу – полумрак… Наш подвал – это не просто подвал, а мастерская, в которой находится всё то, что мы сделали в жизни. Больше у нас ничего нет».

Скульпторы работали много и на заказ, и для себя («на полку»). Вещи, которые делались на заказ, должны были пройти обсуждение на художественных советах, после чего поступить для изготовления на скульптурный комбинат, а процесс изготовления на комбинате зависел от конкретных людей, с которыми необходимо было найти общий язык. Описания того, как всё это происходило, мы находим на страницах дневника. Очень интересны и колоритны повествования о поездках на керамический завод в Гжель, где скульпторы иногда выполняли окончательную обработку своих вещей (когда это невозможно было сделать в своей мастерской).

Поскольку нет рассказов о самом процессе творчества, занимавшем у скульпторов основное время, то, читая дневник, можно даже подумать, что их жизнь складывалась исключительно праздно. Одно за другим следуют описания бесчисленных встреч, телефонных разговоров, шумных вечеринок. Понятно, что в дневнике практически ни слова нет о политике (в советской действительности вести подобные разговоры на бумаге было ни к чему). Но много рассказывается о конкретных событиях культурной жизни: художественных выставках, увиденных кинофильмах (походы в кино были довольно частыми), концертах, посещениях первого общедоступного, нового и быстро ставшего модным бассейна «Москва» и т. п. Повседневная хроника – рассказы об обычных бытовых проблемах, нескончаемых любовных похождениях, застольях. Всё вместе – образ жизни молодой богемы и само время, оживающее для нас стараниями авторов. «Что бы мы ни писали, мы рисуем свой портрет. В этом и фокус этого дневника втроем. Каждая запись – автопортрет, написанный довольно точно», – отметил В. Лемпорт.

В своем богемном подвале хозяева, по их словам, «принимали только симпатичных людей, а несимпатичных отшивали». Очень часто те, кто приходили сюда, приводили потом своих знакомых.

Как, например, поэт Борис Слуцкий, благодаря которому здесь побывало огромное число его друзей, многие из которых стали затем и близкими друзьями трех скульпторов. В. Сидур назвал его за это «просветителем писателей и, таким образом – инженером человеческих душ в квадрате, который считает своим долгом знакомить писателей с изобразительным искусством». Поэт Константин Ваншенкин вспоминал, что в мастерскую его впервые привел именно Борис Слуцкий, который «любил приобщать и открывать». Лев Копелев тоже оказался здесь благодаря Слуцкому, и, в свою очередь, познакомил со скульпторами известного в то время турецкого писателя Назыма Хикмета. Которому всё так понравилось, что он захотел привести туда корреспондентов знаменитых газет «Юманите» и «Унита», чтобы они рассказали об этой мастерской на Западе (чего, правда, не захотели сами скульпторы).

В. Сидур и В. Лемпорт жили в описываемое время в «городке художников» на Масловке. Известное в художественном мире Москвы место, где были сконцентрированы квартиры (в большинстве коммунальные) и мастерские для членов Худфонда и Союза художников. Некоторые из соседей упоминаются на страницах дневника. Так же, как и имена бывших товарищей по МВХПУ. По соседству с В. Сидуром и В. Лемпортом жил там тогда и Эрнст Неизвестный. Человек очень талантливый, очень яркий и всеми силами стремящийся выглядеть еще ярче. Подобное нескрываемое стремление к славе не нравилось ни Лемпорту, ни Сидуру, ни Силису, которые, судя по дневнику, его недолюбливали за конформизм и ему не доверяли.

Среди самых близких друзей авторов был Юрий Коваль. Всесторонне одаренный 22-летний начинающий писатель и художник, он считал себя не только другом, но и учеником Лемпорта, Сидура и Силиса и находился под их сильным влиянием и постоянной опекой, что отлично прослеживается по записям в дневнике. «В моей жизни это самая мощная, самая старая и, может быть, самая лучшая связь – Володя, Коля и я», – вспоминал Юрий Коваль уже в 1990-х.

30 мая 1961 года Вадим Сидур сделал в дневнике свою последнюю запись на его страницах. 5 июня у него произошел обширный инфаркт, почти два месяца он пролежал в больнице, затем уехал к родителям в Алабино, и больше тетради не касался. До начала сентября Лемпорт и Силис еще продолжали в ней что-то записывать, хотя делали это уже нерегулярно, с большими перерывами, и, чувствуется, без особой охоты. Вадим Сидур из команды «летописцев» выбыл, и дело остановилось.

Вообще, это время – от момента его инфаркта – можно считать концом совместной работы коллектива «ЛеСС». Причин этому было несколько. По записям в дневнике можно проследить, как между В. Сидуром и В. Лемпортом постепенно нарастало взаимное личное отторжение, превращающееся во враждебность. В. Сидур не смог терпеть вмешательства в свою личную жизнь, тогда как В. Лем-порт считал подобное поведение само собой разумеющимся и даже необходимым. Стал угнетать и мешать также общий быт.

Но главное, почему союз к этому времени распался – искусство В. Сидура потребовало полной независимости и максимального сосредоточения на своем творчестве. Сосуществование с другими стало его тяготить. «ЛеСС» исчерпал себя. «Ему претит любое участие в группах. Дима решил, что он будет одиночкой», – вспоминала позже Юлия, жена Сидура.

Однако скульпторы продолжали делить помещение мастерской еще несколько лет, поочередно работая там по оговоренным дням недели и стараясь при этом поменьше встречаться друг с другом. Лемпорт и Силис, как прежде, работали вместе. Сидур же ушел окончательно, и разрыв был настолько решительным, что он прекратил отношения не только с ними, но и со многими общими друзьями, заявив, что те должны выбирать, с кем будут общаться. Наконец, летом 1968-го В. Лемпорт и Н. Силис получили собственную большую мастерскую на улице Олеко Дундича (в Филях) и окончательно переехали туда. А Сидур продолжал работать в подвале, теперь оказавшемся в полном его распоряжении, до 1986 года, то есть до самой смерти.

Примечательно, что свой дневник авторы особо не прятали (в него иногда заглядывали и друзья), и писали его изначально не только для себя, они надеялись, что им заинтересуются «наши историки, если таковые будут». Самих авторов и большинства людей, о которых они рассказывали, уже нет на свете. Забываются, стираются из памяти лица и имена. Но вот, сохраненные на бумаге, они оживают для нас, а вместе с ними проступает и не прерывающаяся благодаря этому связь времён.

Для историков культуры и вообще для всех, кто будет читать этот дневник, он станет очень полезным источником по истории «оттепели». Хотя, казалось бы, каждое её событие уже хорошо известно, описано и изучено, но любые дневниковые записи обязательно что-то добавят, потому что и факты, в них приведенные, и атмосфера и настроение эпохи, воссоздаваемые на этих страницах, предстают как уникальные и неповторимые – найти точно такие же детали событий и человеческих связей у других авторов по определению невозможно.

Oписанные события произошли давно, многое забылось. Восполнить стершуюся из памяти информацию, необходимую для понимания текста, помогут сделанные нами параллельные примечания о людях и событиях, о некоторых исторических фактах. Рассказ авторов дневника, таким образом, лучше впишется в историческую канву тех лет.

В заключение отметим, что имена некоторых лиц, упоминаемых в дневнике, по этическим соображениям не раскрываются полностью. Текст же по возможности сохранен целиком. Тем не менее, внесены некоторые минимальные сокращения – это касается повторов, а также тех или иных сведений личного характера, не подлежащих огласке. Они всюду отмечены знаком <…>. Этим же знаком отмечены слова, которые не удалось расшифровать. Иллюстрации, помещенные в книге, взяты в открытых источниках.

«Эта тетрадь, быть может, будет прочитана, а то, глядишь, и напечатана потомками», – писали авторы. И время потомков, очевидно, пришло.

Владимир Воловников

1960 год

Вчера решили вести нечто вроде судового журнала. Запись ведет дежурный. Начинаем с меня.

<…> Вечером ходили в кино на фильм Т. Вульфовича[3]. Мне очень хочется, чтобы произведения этого симпатичного человека мне нравились, но увы… И после этого фильма мое желание остается неудовлетворенным. 1. Фильм – больше пьеса, чем фильм. 2. Сценарий фильма примитизирован относительно пьесы Миллера. 3. Общечеловеческое в пьесе ушло в значительной степени. 4. Многие жесты актеров, декорации идут от плохой (!) пьесы. И несмотря на всё это, фильм понравился Коле, Юле[4], Наташе Г.[5], которые пьесы не читали. Старики играют хорошо. Мне кажется, что актёр, который играл Вилли[6], мог бы сыграть в «Кроткой»[7] гораздо лучше Попова[8], хотя Юзефу[9] понравился один Попов. Юля никак не могла понять, как это на сына Вилли произвела такое сильное впечатление измена отца. <…>

Документ об общих правах на договора[10].

Колины монотипии доказывают, что важен не способ, каким выполняется произведение искусства.

Утро началось со спора о чае. Лемпорт хотел «протащить» закон о полном его запрещении. Я активно воспротивился. Димка присоединился ко мне, но я не уверен, что в одно прекрасное утро он не изменит своего мнения, и мне придется этот безобидный напиток пить тайком. Боюсь, что это распространится на еду, и мы все будем обречены питаться камбалой и черносливом. Потом разговор зашел о моем здоровье. В этот день я несколько перекупался (1500 метров проплыл за 35 минут в ластах) и, по мнению Димы, неважно выглядел. Вовка тут же предложил коренные меры принять: «Я, как врач, заявляю, что тебе нужно немедленно бросить ласты и маску». Не согласился. И каждый остался при своем мнениие.

Смешной инцидент произошел в столовой у Белорусского. Пришли – у гардероба много народу. Решили идти в другую. Чтобы спасти положение, наш знакомый дедок-раздевальщик вдруг сказал: «Здесь ваш товарищ разделся, я могу на его номер повесить». Сказал это без всякой надежды, что поверят. Так и вышло. Публика, стоявшая перед нами, возмутилась. А один даже сказал, что за такие вещи надо под суд отдавать. Мы все трое густо покраснели и чувствовали себя весьма неловко.

К вечеру по инициативе Володи затеяли крупные переделки в фигуре «Инженера»[11]. Какой-то момент казалось, что фигура непоправимо испорчена. Дима предложил снова вернуться к эскизу (в который раз!). Промерили и среднюю фигуру и тоже стали приближать к эскизу. Всё стало налаживаться, и вечером Вовка даже предложил выпить, что было встречено всеми с большой радостью.

Юлия, 1950-e

Александр Свободин

Пришли Юлька и Валька[12]. Позвонила Лейла, разговаривал Димка, а Юлька слушала. Этот разговор привел её в строптивое настроение, которое не покидало её до конца вечера. Пришла и Наташка Г. Сначала я хотел встретиться с ней , но она, уж не знаю по каким соображениям, сказала, чтобы Володя и Дима тоже были. Так всё и устроил. Пили водку, разошлись в одиннадцать. Полчаса стояли около её дома. Любовь – не любовь, а какая-то пародия на нее. Изображаем любовь, а ни у нее, ни у меня её нет, по-видимому. Одно раздражение. Не знаю, надолго ли нас хватит.

Звонил Эрнст[13]: «Ну как, братцы, дела? Что нового? А я всё с крематорием[14]. Устал ужасно. Сделал несколько небольших скульптур. Нет, в гипсе. Ну, я прощаюсь, меня здесь ждут. До свидания, ребятки!»

В дверях бассейна[15] меня задержали: не пьян ли? Нет, y меня вообще вид такой. Пощупали пульс. Нормальный. Но на всякий случай посоветовали далеко не плавать.

Потом в мастерской играл на гитаре и пел, включив метроном. Коля рядом писал дневник, Дима был где-то на подступах к мастерской. Потом пили чай все вместе, я рассуждал о вреде чая, но пил, как всегда, больше всех с огромным наслаждением.

Скульптуры стали, кажется, утрясаться. Больное место «Рабочего» – ноги – слава богу, стали соединяться с верхом, а «Интеллигент» сменил свою общелкнутую одежду на просторный балахон, отчего стал более значительным. Сомнительно, чтобы совет у нас принял фигуры в такой трактовке без складок со странным анатомическим строем.

Пошли с Колей обедать в Домовую кухню (Дима варил себе курицу в мастерской) и встретили Нинку Синкуу (неустановленное лицо. – ред.) с сестрой Валей. Что за чертовщина, Нина из каштановой превратилась в жуково-черную – выкрасилась. <…>

Позвонил Caшa Св<ободин>[16]. «Ну, вы что там делаете?» – «Трёхфигурную композицию». – «Вот я сейчас приду – будет четы-рехфигурная. Я здесь рядом». – «Приходи».

Дима был недоволен – разве я не знал, что он встречается сегодня с Юлей. Ну, ничего, мы все уйдем и его с собой захватим.

Эрнст Неизвестный

1950-е

Фото Виталия Гаспарянца

«Все-таки нужно соображать!» – «Он ведь был рядом, рядом!» – «А, рядом? Ну, это меняет дело».

Пришел Саша. «Видел я, ребятушки, фильм совершенно гениальный – «Сладкая жизнь»[17]. Это фильм, построенный совершенно по-другому, чем обычные художественные фильмы. Ты не знаешь – уж то ли это хроника, то ли это игра. Я потом три дня ходил обалделый. Мысль автора – что все несчастны. У кого много денег, несчастны оттого, что не знают, что с ними делать; у кого их мало – несчастны оттого, что их мало. Всё надоело, всем всё скучно. Даже самый утонченный разврат не интересен».

Кстати, о Сашке Свободине. Дима о нем говорит: «Что-то не нравится он мне теперь. Как ушел из журнала, так словно соскочил с крючка. Пьет, зевает, смотря на скульптуру».

Посмотрел я в заключение дня с Валькой фильм «Человек с тысячью лиц»[18]. Гнусный фильм, хуже наших. Который раз хожу на американские фильмы, и все плохие.

У бабы вчера одной был. Ничего баба, я к ней завалился. Ну, квартира у ней, ох и квартира. Четыре комнаты, обставленные в дореволюционном духе.

Познакомился с девкой в бассейне. Пока она плавала, казалась хорошенькой и очень молоденькой. Чтобы не потерять её навсегда, дождался её у третьего павильона. На суше она выглядела не так уж молодо и не очень хорошенькой. Зовут её Таля, ей 22 года, живет в Юго-Западном районе. Дала свой телефон. Позвонил – говорят, нет такой. В чем дело? Оказалось, что зовут её не Таля, а Галя, я же, оказывается, недослышал, несмотря на то что уши мне помыли и прочистили. Очевидно, на этом знакомство и кончится. Что с ней делать?