«Жизнь летит над нашим подвалом». «Тройственный » дневник Владимира Лемпорта, Вадима Сидура и Николая Силиса

Звонили Нейману. Обещал приехать сегодня или в среду. Дело в том, что мы действительно не знаем, что делать после совета. Нам, авторам, работа нравится, переделок, с которыми мы согласились, хватило на два-три часа. Портить работу не хочется. Трагичное положение.

Сейчас Колотушка дружит с бывшей своей одноклассницей Соболь[60]. Эта девица – статистка в театре, и намекает, что имеет три любовника. Сейчас у Соболь другая фамилия, но как бы она Колотушку до греха не довела. Тем более что она эту Соболь, как некогда Свету, сватает нашему Коле, не понимает, глупая, что ей это совсем ни к чему. Я и Колю предупредил, чтобы он не впутывался в эту историю.

Настоящая зима. Вспомнил, как однажды мы шли с Володей ночью зимой. Мела поземка, и нам казалось, что мы идем по облакам. Когда мы шли с Ией и оживленно беседовали, Володя вдруг рванулся за человеком, который нес гитару. Он даже не успел извиниться.

Мне показалось, что Ия сама не понимает, что ваяет[61]. Когда я сказал, что у нее и у Быкова[62] взгляды на киноискусство отличаются от Тэда Вульфовича, она не поняла и сказала: «Ну да, там заграничные дивы…». Подозреваю, что у нее нет взглядов на искусство.

Позвонила Марина Казимировна (неустановленное лицо. – ред.). Она так давно не звонила, что я не сразу узнал её голос. Всё продолжает кокетничать. Спрашивает разрешения привести к нам Бондарчука[63] (видимо, хочет его нынешняя супруга[64]) и даже Рокуэлла Кента[65]. Бондарчук после Италии[66] заинтересовался керамикой, инкрустациями и еще чем-то. Про Ию Марина презрительно сказала: «Вы же знаете, что она не актриса, а из самодеятельности». Когда Марина начинает говорить о ком-нибудь и о чем-нибудь с презрением, её мещанство сразу же выпирает наружу. Толстуха Асенька выросла, и у нее теперь «майолевская фигура».

Лемпорт и Силис задумали коммерческое предприятие: продать одну из гитар – самую дорогую и самую плохую. Силис начал привинчивать к гитаре новые шестиструнные колки. Запутался в струнах ногами, гитара упала, и у нее обломался гриф. Теперь «коммерсанты» вынуждены понести новые затраты на починку гитары, а до прибылей еще далеко. Володя стал посещать гитарный кружок. Теперь они с Юлькой выполняют одинаковые упражнения.

Начали «вытаскивать» новую серию фигур в задние комнаты. Это начало работы над новой композицией. Громадный «Футболист» несколько застрял. Я предложил положить его горизонтально на другой камень до окончания работы над ним, он уже работал бы на мастерскую. Вчера снова начали разговор на эту тему. Я предложил сделать из него «вытянутого на дыбе» – пальцы ног касаются пола, а от рук к потолку тянется металлический стержень. Ступни, кисти рук должны быть при этом сделаны очень тщательно. Все встретили это предложение довольно восторженно. Но сегодня утром, 1 ноября, Володя сказал, что в этом есть что-то «от лукавого» и лучше остановиться на горизонтальном варианте. Он опасается, как бы у нас не получилась «лжесоциальность», как у Эрнста. Пожалуй, Володя прав.

В субботу мы с Юлей были у Коли в гостях. На четверых мы выпили пол-литра водки. Юлька пила мало, но Коля, Оля и я порядочно захмелели, и началась невероятная достоевщина. Оля говорила о любви к Коле и одновременно жаловалась, что он очень поздно приходит, что она тоскует, что её дочь больна. Коля ласково соглашался, но на что-то намекал, или мне показалось, что он намекает, так как мы с Юлей знаем и о Розалии Михайловне, и о Наташке, а я – и о многих других. Да Коля один раз и сказал: «Покажи-ка, Оля, фотографию Танькиной учительницы, как её там, Розалия Михайловна, что ли?» Я, чтобы как-то утешить Олю, сказал: «У тебя хоть муж есть, а у неё – вот что», и показал фигу. Я имел в виду Юльку, которая сразу не поняла, что это такое я говорю, и спросила: «У кого это „у неё “?» – «Да у тебя», – ответил я, не думая никого обидеть. Но оказалось, что Юльку я обидел, и довольно сильно. «Или я требую, чтобы ты на мне женился, если ты всё время об этом говоришь?» В конце концов всё выяснилось после долгих разговоров, я и Юлька не признали свои ошибки, но воспоминания о вечере остались. Оля говорит: «Заходите ко мне», а не «к нам».

Иногда сама собой оживает эта хреновина – музыкальная подставка под винную бутылку, с треньканьем «Шумел камыш», напоминает о Богословском[67].

Получил хорошее письмо от сельского интеллигента Коваля[68].

Позвонили Никита и Лида Заболоцкие[69], приглашают 5-го на Беговую[70]. Мы решили пойти без своих «дам», хотя Лида просила привести Юлю. «А Никита, – сказала она, – всё о Нине вспоминает». Но Нина и Юля несовместимы. Как Володя говорит: «Не хочу, чтобы Юля про меня плохо подумала». «Тогда девочек подкинуть?» – спросила Лида. Все заулыбались.

В крайнем случае буду ухаживать за Наташкой Заболоцкой[71], ведь я поцеловал её в прошлое празднество. Боюсь только, что и Володьке такая идейка придет в голову. «Обязательно пойдем, – сказал Володька. – Салату пожрем. Почему не пойти». – «Ох, и неохота мне там ни за кем ухаживать», – сказал Коля. «Эх, лицемеришь!» – сказали мы с Володей. «Да нет, в мастерской – другое дело, а там…» – «Вот ты, Коля, говоришь, что надоели твои девки, а сам Наташку любишь». – «Вот уж нет, – говорит Силис, краснея. – Тоже мне, психологи». А перед Юлькой за то, что я её не беру к Заболоцким, мне всё же несколько неловко.

Наталья Заболоцкая с отцом Николаем Заболоцким

Переделкино

1956

Снова звонил Эрнст. Часто что-то стал звонить. Совет после нас поехал к нему, но у него тоже не принял. <…> «Нет приличных людей. Муравина[72] уважал, поделился с ним тем, что мне дают заказ, в связи с которым нужно будет поехать в Англию. Я вам звонил, но вас не было, и я поделился своей радостью с Муравиным. А утром мне архитектор сказал, что он выполнил бы этот заказ, так как хочет побывать в Британском музее, а Белашова[73] звонила и просила не давать этот заказ мне. Архитектор, конечно, на них наплевал бы, этот заказ умер сам собой. Но каковы! Юра Нерода[74] из всего худсовета давал мне как бы дружески, но очень подлые советы, которые выполнить нельзя. Нейман из них самый культурный, но, очевидно, может быть, и самый подлый». Эрнст слегка посетовал на то, что к нему не приходим, но тут же согласился с моими доводами, когда я сослался на занятость.

Звонил Слуцкий, сообщил, что сегодня на Девичке будут хоронить, вернее рехоронить Хлебникова[75].

Встретил Дарагана[76] в метро. Вид несчастный. Без шапки, а на улице – снег, мороз. «Закаляешься?» – «Да нет. Кончил закаляться». – «Что так?» – «Бок болит. Вот здесь что? Почки, да? Вот здесь и болит». – «А что? Ударился?» – «Да нет, ударили». – «Кто?» – «Да, не знаю. А что?» – «Хватит дурака валять. Расскажи!» – «Говорю тебе – не знаю. Выпили мы с Брацуном[77], по пол-литра на брата вышло. А я не жрал весь день, и закуски никакой не было. Разошлись с ним по домам. Иду один и песни пою татарские. Шли татары, и им что-то не понравилось в моем пении. А дальше – провал в памяти. Очнулся в милиции. Не может же бок так долго болеть оттого, что неудобно спал!» – «Оштрафовали?» – «Да, десять рублей взяли. А тут чуть триппер не поймал». – «Как это чуть?» – «Оказалось другое. Воспаление просто. Отделался испугом». В то время мы находились на станции «Библиотека им. Ленина». Дараган почему-то шел за мной, хотя ему нужно было ехать совсем в другую сторону. Среди толпы пассажиров в глаза мне бросился шикарно одетый парень в бежевом пальто и в невероятно шикарной пижонистой кепке. Это оказался Меерсон[78]. Вид у него был цветущий и солидный. Стоял и беседовал с дамой. Увидев меня, сделал вид, что не заметил, и по мере моего приближения стал поворачиваться спиной. А Дараган рассказывал о том, как он ездил на охоту и, когда стрелял в утку, упал в воду. Все ему говорили, что утку он убил, но два дня потратил на поиски, да так и не нашел.

Каждый год у нас, наподобие змей или других гадов, появляется желание сменить кожу, обновить творческое лицо. Мы некоторое время смотрим подозрительно на те или иные работы, и вдруг выносим их в маленькую комнату. Теперь там стоят даже занимавшие совсем недавно почетные места <скульптуры>, «Рихтер», например. Вчера был генеральный вынос. Ecли раньше было желание как можно больше нагромоздить работ, то теперь – очистить. Очистить полки, очистить стиль. «Борис Петрович», «Пикассо» поехали в другую сторону, так как теперь оказались невыносимыми своей экспрессионистической сущностью раннего христианства с гранитными головами и известняковыми идолами.

Вчера двое инженеров, впрочем, может быть, они совсем не инженеры, друзья харьковских друзей Слуцкого, пришли к нам в мастерскую. «Вы что, – спросили они, – идете от скульптур с острова Пасхи? Что вы хотите сказать скульптурой со станиолевой[79] фактурой? Вы идете от саркофагов Древнего Египта?» Я задумался, хотя, впрочем, задумываться было особенно нечего. На такие вопросы не раз приходилось отвечать. Весь вопрос – с кем говоришь. Иных не удовлетворяет ответ недостаточно философский, другим же он, напротив, будет непонятен. И это не зависит от социального положения людей. Иной собрат из смежной области искусства бывает глупей и ортодоксальней, чем другой из совершенно далеких от искусства специальностей. Так и теперь. Вначале мы с Димой (Коля поехал в музыкальную мастерскую) приняли ребят вяло, кисло. Но, подкрепившись чаем, повеселели. Я вышел к ребятам. «От острова Пасхи? Почему именно от него? Если вы посмотрите мексиканскую выставку, вам покажется, что мы идем от индейцев-ацтеков. Но, если посмотреть Египет, то вы скажете, поглядев на эту гранитную женщину с ребенком, что мы идем от фараонов. Но некоторые говорят, что мы заимствуем у индусов. Неужели искусство всех этих народов так похоже между собой? Не думаю. Разные культуры. Так что говорить о сходстве – говорить поверхностно. Есть общий исходный пункт взгляда на жизнь. Это взгляд: «Я живу, и это очень важно». Рука, голова – это удивительно. Человек стоит – это событие. Всё в мире полно смысла. Вот эта-то настроенность и создает видимость сходства произведений искусства». Ребята слушают, удивляются и как будто соглашаются.

Вышел Дима. Лицо скучное, глаза сонные с покрасневшими веками. Выпил чаю, оправился. Поговорили об отличии жанрового искусства, где взгляд на вещи более камерный, свойский. Это взгляд, когда всё знакомо: «чайник есть чайник», «человек – мой знакомый», «девочка с конфеткой». Были свои великие и в этом жанре, Федотов[80], например. Психическая настроенность и создает различные стили, различные жанры. «А абстрактное?» – говорит один из ребят  – как вы относитесь к абстрактному?» – «Как мы относимся к абстрактному? Видите ли, ребята, искусство вообще абстрактно. Чувство абстрактной красоты заложено почти в каждом. Женщины легко отличают красивый узор на платье от некрасивого, несмотря на то что он абстрактен. Изобразительность – это нагрузка искусства, дающая возможность проникнуть в красоту форм. Абстрактное искусство, так же как и реалистическое, бывает талантливым и бездарным. Они сближаются где-то в какой-то мере – абстрактное и реалистическое – и дают произведение. Нельзя представлять абсолютно абстрактное или абсолютно реалистическое. В первом случае – оно бессмысленно, в другом – не художественно. Об абстрактном говорят всегда даже с некоторым ужасом, точно о разврате или как о жульничестве…»

До вечера, до ночи даже, переставляли скульптуру. <…>

Пришла Юля. Сходили за чаем-сахаром. Попили чай с приготовленными Димой бутербродами. «Хорошо бы быть буфетчиком, – сказал Дима. – Я почему-то представил себя за стойкой в белом фартуке и говорящим: «Вам сто грамм? Пожалуйста! Вам бутерброд?» Посмеялись…

Время десять. Решили еще час потаскать. Дима стоит на стуле в маленькой комнате, где печка, Коля – на станке у сделанной им полки в коридоре. Дима передает мне тарелку прежних лет, я – Юле, она – Коле. Разошлись, наконец, отплевываясь от пыли, которой наглотались довольно в большом количестве во время уборки. <…>

Вчера продолжались труды по расчистке, переноске, перестановке, выбиранию, выбрасыванию. Одних бутылок сдали больше, чем на 100 р. Володька, видимо, надеялся, что всё закончится на большой комнате. Но не тут-то было. Вид у него весь день был кислый, взгляд тупой. Сразу можно было определить, что эта деятельность его не вдохновляет. Несколько раз он даже пытался увильнуть, чтобы натянуть новые струны на гитару. Теперь большая комната кажется действительно большой и пустоватой. И на душе легче. Чистота стиля требует физической чистоты. Интересно, что вещь, снятая с экспозиции, сразу же меркнет в твоем сознании.

Вечером пришел Нейман. Я как раз бил молотком по керамической голове, изображающей Монтана[81]. Коля и Володя тащили ведра с мусором, работа кипела.

Марк Лазаревич отрицательно отнесся к тем «исправлениям», которые мы внесли в работу. Он считает, что исчезает принципиальность. Мы согласились, так как знали это еще до его прихода и лучше, чем он. «Советую вам не горячиться, когда защищаете свою работу, чтобы не переводить всё в план конфликта, которого в сущности еще нет. В прошлый раз вы напрасно обидели старика Малько[82]. Действительно, его работ никто не знает, но я помню, как он десять лет работал над образом Горького. В сущности, он человек доброжелательный. Но не подумайте, что я призываю вас к отказу от борьбы, от защиты своих взглядов. Я считаю, что реализм нельзя сейчас понимать так, как его понимали в академическом смысле, то есть – как сходство в деталях. Реализм сейчас – это сходство в большем, в обобщенном. Председатель худсовета, так как это общественная инстанция, может посоветоваться в затруднительном случае с бюро скульптурной секции, так как это тоже выборный орган. Я не советую вам становиться на критическую точку зрения, ведь не думаете же вы обращаться в суд. Они могут сказать, что эскиз – это только первая мысль, что они надеялись, что в работе над большой вещью… и т. д., и т. п. Мало что можно сказать в таком случае. Мы должны принципиально защищать свою идею монументально-обобщенного произведения, о котором можно говорить и которое можно обсуждать только в готовом виде со всеми атрибутами (в случае, если Шульц[83] захочет обсуждать, а он говорит, что хочет эту работу обсуждать на бюро секции). Советую вам прежде, чем сдавать, узнать, приехали ли Юра Нерода и Алла Пологова[84]».

Эрнст Неизвестный и Дина Мухина

1960-е

Мы согласились со всеми советами, и на этом деловая часть закончилась. Я, как дежурный, стал накрывать на стол, чем явно возбудил аппетит всех присутствующих.

Водка, сладкое вино, сухое вино, рокфор, масло, копченая рыба под названием балычок, и, наконец, красная и черная икра. Красная очень свежая, первосортная, черная – несколько затхлая, но по цене в два раза дешевле обычной, мы купили её в рабочей столовой. Накануне спросили, какую икру предпочитает Марк Лазаревич. Я оказался прав, он предпочитает черную и съел её с великим удовольствием. Водки он не пил, а пил сухое вино, ел только черную икру и кусочек рокфора, так как у него открылся колит во время пребывания в Шотландии. Коля утверждает, что симпатия Марка Лазаревича к нам и основывается на колите, так как я хронический колитик, а Коля – периодический. Дальше разговор шел о болезнях, о долголетии поколения А. Герасимова[85], о том, сколько нам осталось, о путешествиях Марка Лазаревича (шотландцы так же относятся к англичанам, как грузины к русским, но грузинам лучше, так как у них своя республика), о превосходстве джина над виски, о Париже, о витринах лондонских магазинов, о прекрасных манекенах. Все мы, довольные друг другом, разошлись в 12 часов ночи.

Вчера Лемпорт, кисший от нашей пыльной деятельности, обидел меня. Я сказал: «Приезжайте восьмого в Алабино[86], посмотрим мою живопись и заодно заберем её в Москву». Я почувствовал смертельную обиду и решил, что никогда не покажу своей живописи этому черствому, бездушному и холодному человеку, который отверг мою живопись. Даже не посмотрев ее! Я чувствовал, что мне нанесена обида, которую я никогда не смогу простить. Примерно через тридцать минут я почувствовал, что всё это ерунда, и даже не стоит траты времени. Володька считает, что это подвальная болезнь. Но мне кажется до сих пор, что нужно более человечно относиться к, может быть, даже чудачествам своих товарищей. Каждый из нас очень чувствителен и раним, и сам Вовка даже больше других. Он сразу же скисал только от недостаточного интереса к своим сочинским рисункам, а тех, кто не хотел смотреть, считал просто очень плохими людьми и художниками. А бедная Колотушка вообще сильно пострадала от своей невнимательности к Вовкиному творчеству. Да и смешно что-нибудь делать для себя. Люди вообще почему-то больше переживают пренебрежительное отношение к своим самодеятельным занятиям, чем к профессиональным. Достаточно вспомнить историю с Вовкиными переводами, игру на гитаре, наше пение.

Все наши возлюбленные почему-то говорят: «Колю, пожалуйста!» или «Колю мне!»

Вчера Колина Танька[87] сама позвонила из больницы. Совсем взрослая девка. Мне очень понравились две её работы, когда мы были у Коли в гостях.

Не обиделся ли на нас Слуцкий за то, что мы не были на похоронах Хлебникова? Он там председательствовал.

Власова наградили Орденом Ленина. У нас с Володей вчера явилась пьяная мысль: отправить ему посылку с деревянными девочками и поздравлением. Это нам казалось очень ехидным[88].

Даже Нейман не понимает, как удалось провернуть фортель с авторами Дворца Советов[89].

Очень хорошо ответил Паустовский на открытое письмо Рыльского[90].

Познакомился по телефону с некоей Леной. Очень разговорчивая девушка, но пугает меня тем, что, по её словам, она высока, черна и горбоноса. Никак не может поверить, что я позвонил ей случайно, считает, что телефон мне дал кто-то из её знакомых.

Говорят, что Неделин[91] погиб при катастрофе при запуске новой космической ракеты с человеком.

Собравшись в мастерской, читали Томаса Манна. Невероятно точные и исчерпывающие определения о социальных проблемах, над которыми многие писатели и философы безуспешно ломали головы. Потом прочли ответ Паустовского на открытое письмо Рыльского. Я бы на месте последнего чувствовал себя очень неважно.

Бассейн «Москва»

1960

Отказались сегодня от совета. Решили подождать еще недельку, поработать еще немного. К тому же должен приехать Сеня. Посоветуемся, выясним обстановку.

Позвонил Левинштейн[92], предложил сделать барельеф на могилу какого-то старого большевика. С ним же был и Витя Марков[93] (оказался – друг Левинштейна), также и Петя Цвиликов[94]. Спросил насчет «Дон Кихотов». Начали выпуск двух вариантов в коричневом и зеленоватом цвете. Обещал протолкнуть керамический вариант в продажу в Художественный салон. Эрнст Неизвестный получил или достал какую-то работу, связанную с керамикой. Петя очень просил «сосватать» ему Эрнста вместе с этой работой.

Вовка встретил в бассейне Дудинцева Володю[95]. Пока были голые, друг друга не узнали, а когда оделись и приобрели привычную форму, узнали. Мы с Димой, на удивление всех купающихся, делаем зарядку на открытом воздухе в любую погоду.

Пришла Кира Рожнова (неустановленное лицо. – ред.) с двумя парнями – физиком и геологом – только что вернувшимися из экспедиции из Читинской области. Увидев Киру, мы почувствовали смертельную скуку и продолжали заниматься уборкой мастерской, предоставив им самим смотреть скульптуру. Кира начала намекать на выпивку, но мы отказались и, чтобы она не обиделась, выделили для этого мероприятия Вовку, чему он был скорее рад, чем не рад. Когда же мы увидели на столе три бутылки с вином и водкой, не устояли от соблазна и присоединились к компании. За водкой ребята немного оживились, но Кира по-прежнему была невыносимо скучна. Даже когда рассказывала вроде веселые вещи, от неё веяло скукой. Ребятам, как ни странно, очень понравилась скульптура в маленькой комнате: «Флейтисты», «Гитарист» и др. Расстались друзьями. Приглашали остановиться у них в Ленинграде, когда мы будем там (оба они из Ленинграда). <…>

«У меня есть одна мыслишка», – сказал Коля, открывая мне дверь. «А, ну?» – «Я думаю не ходить к Заболоцким сегодня». – «Почему же это?» – «Не хочется, да кроме того, нас идёт так много: и Дима, и Коваль, так что вполне обойдется без меня». Я обиделся…

<…> Я говорю Дудинцеву в бассейне: «Интересно, ты телом абсолютно молодой, ни жира, ничего». – «Это верно. Морда, она отражает душевные бури. А у меня их было ой-ой-ой, еще до этого! И будут еще! Потому что мускулы у доброго на лице – одни, у злого – другие развиваются, а тело – оно чего? Ничего! А я плаваю, и в воскресенье абонемент купил, и в другие дни. А дома у меня шведская стенка – лазаю. Пешком хожу. Вот сейчас как пойду на зайца, так километров 70 в день». – «А я по Закарпатью 200 километров пешком прошел, по Крыму, Закавказью». – «О, это хорошо. Может быть, мы с вами и пойдем. В Саяны, например. Там и погибнуть можно. Вот так. Чтобы приятней было». – «Да, это приятно. А что вы сейчас делаете?» – «Я хлеб зарабатываю. Есть ведь надо, правда?» – «Переводы?» – «Да, переводы. А, кстати, кто вы – Сидур или Силис? А то я никогда не улавливаю. И очень стесняюсь. А, тезка, значит! Хорошо. Передайте привет Сидуру и Силису. Да, что у вас с тем грандиозным сооружением? Премию получили? Хорошо! Обманули? Хорошо! Не мешайте им, пусть они сделают по вашему проекту, а мы уж тогда поднимем бум. Напишем, может быть. Вы здесь завтракаете? А я – в домашнем очаге».

Коваль, который приехал вчера, говорит мне по дороге в магазин: «Ты не говори ребятам, и я не скажу, такая хреновина у меня была. Сижу я на уроке, вдруг ученик: «Выйдите на минуточку, Юрий Осич». – Я: «Зачем?» – «Выйдите!» – говорит. «Ну что там?» – «Во двор выйдите». Выхожу и что я вижу – Галя Гладкова! Ни черта себе, а? Куда ее? К хозяйке? «Вот, – говорю, – моя девушка!» – «А ты говорил, что девушка у тебя блондинка». – «Э, нет, это вы уж бросьте, не говорил я этого». И тут я, знаешь, лицо потерял, совсем потерял, этюды разложил зачем-то, стал показывать, мудак. Спать легли на одну кровать. Куда ж ее? И, как я ни старался, скрипит моя деревянная кровать с клопами. Так неделю у меня и прожила». Коваль пришел в мастерскую и всё сразу же рассказал ребятам.

Вчера на чествовании Коваля, когда все выпили, Юля вдруг мечтательно говорит: «Ну вот, сейчас и закурить неплохо!» – «Что такое? – говорит Дима. – Валя, дай ей по шее! Ишь ты, курить!». Валя ей слегка стукнула по шее, и Юля вдруг с такой неистовой злобой бросилась на Колотушку, что Дима закричал: «Ты что, ты что! Ай-ай-ай!» Я тоже сказал: «Ай-ай-ай!» Юля, правда, у Вали потом попросила прощения, но Коля сказал: «Меня вчера поразило, какая злость была у Юли. У них, очевидно, какая-то застарелая ненависть». Коля сказал, что не у Юльки злость, а у них напряжение. Приехал Лёша, пострадавший по поводу значительного сокращения вооружения. Погнался за мной милиционер: «Ваши документы!» – «Пожалуйста, но чем это вызвано?» – «Извините, пожалуйста!» Он похлопал меня по плечу и отошел в сторону, а я пошел озадаченный.

Пишу опять я. Ребят нет, празднуют с семьями.

Галина Эдельман, Борис Петрович Чернышев и Юрий Коваль 1960

В мастерской. Второй слева Юлий Ким, рядом Дмитрий Рачков, крайний справа Силис, рядом Юрий Коваль и Владимир Лемпорт

1960-е

Вчера я на праздновании напился, как обычно. Нет, больше, чем обычно. Нет, пожалуй, как обычно, а Валька даже говорит, что меньше, чем обычно. Ну, не важно, напился всё-таки. Все были ничего, нормально пьяны, а я… И кружился, и прыгал на спине, и танцевал, и говорил то, что, пожалуй, не стал бы говорить в трезвом виде. К черту такое дело. Выношу себе первое, легкое, наказание в смысле выпивки. Формулирую так: «В течение трех месяцев не пить ничего бесцветного, прозрачного, кроме воды, то есть не пить водки в чистом виде. Хочешь её пить – разбавляй наливкой, вином, краской, фруктовой водой, но походя водки ты не выпьешь. Нечем разбавить – не пей, а разбавишь – количество водки сокращается». Это хотя и легкое ограничение, но я себя лишаю права пить водку в чистом виде. Буду слишком пьянеть – совсем откажусь. Вот так. Силис был зеленый, но приличный. Дима, как всегда, сохранял достоинство и был трезв. Коваль неистово пел, всех старался очаровать, несмотря на алкоголь, который он поглотил больше всех. Марк сказал: «Как мне понравились твои ребята – и Дима, и Коля. Замечательные ребята». Потом он просил Диму убедить меня меньше пить.