Сбежать в Сибирь, или Как выйти замуж за лесоруба
- -
- 100%
- +
Гордо вздёргиваю подбородок и плыву мимо, стараясь изобразить, что это мой обычный повседневный наряд для променада по пересечённой местности. Внутренний голос истерично хихикает: «Не обращай внимания, Ксюша, они просто в восторге от твоего винтажного образа в стиле "постапокалиптический шик". Сейчас начнут просить автограф».
— Эт чё такое? — хрипит один из них, тот, что с кепкой. — Цирк приехал?
— Не, Михалыч, это, видать, кино снимают, — отвечает второй, подбирая с земли сигарету и обнюхивая её. — Артистка, что ль?
Ускоряю шаг, но их голоса летят в спину.
— А чего страшная такая? В кино-то обычно красивых берут.
— Дык, наверно, комедия. Или ужасы.
Вот спасибо, мужики. Вы мне только что подняли самооценку с уровня «плинтус» до уровня «подвал».
Следующий рубеж заманчиво маячит впереди: завалинка у ярко-синего дома. Местный наблюдательный пункт, стратегический штаб и главный источник новостей. Три бабули в цветастых платках синхронно перестают лузгать семечки. Их взгляды впиваются в меня, кажется, прожигая дыры в остатках моего платья. Одна из них, самая бойкая, с бородавкой на носу, тычет в мою сторону костлявым пальцем и громко, на всю улицу, шипит:
— Глянь-ка, Петровна! Невеста! Сбеглая, никак!
Вторая, в тёмном платке, истово крестится.
— Антихрист в подвенечном явился, не иначе! Спаси и сохрани, Матерь Божья!
Прибавляю ходу, но их шёпот, громкий, как гудок паровоза, несётся мне вслед.
— А шлёпки-то, шлёпки, видала? Синенькие! Под цвет глаз, поди, подбирала, модница!
— И платье всё в клочья. Видать, жених-то не промах — сразу рвать начал, как увидел!
— Ой, бабоньки, а фата-то! Фата! У ней там, кажись, воронье гнездо запуталось!
Челюсти сжимаются сами собой. Мысленно посылаю бабулям лучи добра. Примерно такие же, какие посылает лазерная пушка вражескому космическому кораблю.
Меня обгоняет стайка пыльных мальчишек на великах. Они резко тормозят, разворачиваются и едут за мной на безопасном расстоянии, как почётный эскорт. Один, самый смелый, конопатый, в кепке козырьком назад, орёт:
— Дядь Миш, гляди, чучело сбежало с огорода! Щас ворон пугать будет!
Резко оборачиваюсь и сверкаю на него глазами. Мальчишка теряется, но тут же приходит в себя и орёт ещё громче:
— А чучело-то злое! Берегись!
Его приятели гогочут. Я разворачиваюсь и иду дальше, чеканя шаг синими шлёпанцами. Ничего, мелкий, вырастешь, влюбишься, а она тебя бросит. И будешь потом на лесосеке вонять бензином и строить из себя брутального недотрогу. Карма настигнет.
Спотыкаюсь о камень, и правый шлёпанец слетает с ноги, улетая в придорожную пыль. Нагибаюсь за ним, и в этот момент вся улица, кажется, затаивает дыхание. Шоу должно продолжаться. Из-под подола, когда я наклоняюсь, выглядывает кусок разорванного кружевного подъюбника. Бабки на завалинке ахают, а мужики у забора разражаются гоготом.
— Во даёт! — доносится до меня. — Артистка!
Натягиваю шлёпанец обратно и иду дальше с высоко поднятой головой. Прямая спина, расправленные плечи, взгляд вперёд. Я — королева. Пусть даже моё королевство сейчас состоит из пыльной дороги, синих резиновых тапок и рваного свадебного платья.
Напротив покосившегося забора стоит корова. Большая, рыжая, с философским выражением на жующей морде. Она прекращает перемалывать траву и устремляет на меня свои огромные, влажные, карие глаза. В её взгляде я читаю всю скорбь сибирского народа. Мол, до чего докатились, уже и городские сумасшедшие в свадебных платьях по улицам шастают. Стыдоба.
— Чего уставилась? — бормочу себе под нос. — Никогда не видела жертву моды и обстоятельств? Я, между прочим, тоже могу мычать от отчаяния. И даже громче тебя. Хочешь, дуэтом?
Корова медленно моргает длинными ресницами и снова принимается за свою жвачку. Кажется, она только что поставила мне диагноз и вынесла вердикт: «Безнадёжна».
И вдруг откуда-то со стороны леса долетает крик: «Серёга, глуши мотор, на сегодня хватит!»
Ноги приклеиваются к земле. Всё тело реагирует раньше, чем голова успевает скомандовать «отставить». Жар бросается в лицо, пальцы непроизвольно сжимают подол платья, а где-то под рёбрами мелко и предательски подрагивает от одной-единственной фразы, обращённой даже не ко мне.
Десять лет я убеждала себя, что забыла. Что всё между нами было детской влюблённостью, наивной сказкой, не имеющей ничего общего с реальной жизнью. Что Стас — вот он, настоящий, правильный выбор. И что в итоге? Где теперь этот правильный выбор? Хвастается перед друзьями, что женится на «ручной блондинке», пока я стою посреди сибирской деревни в рваном платье и дрожу от голоса человека, который меня ненавидит.
Отлично, Ксюша. Ты просто мастер по принятию жизненных решений. Тебе нужно выдать отдельный диплом. Или справку.
Заставляю себя идти дальше. И вот, наконец, впереди проступает знакомый до боли в сердце силуэт. Дом в самом конце улицы. Старенький, но ухоженный, с резными наличниками на окнах и кривобокой яблоней у калитки. Из трубы вьётся тонкая струйка дыма. Дом бабы Мани. Моя спасительная гавань.
Последние сто метров я почти бегу, не обращая внимания на мальчишек, на лай собак, на корову, которая, я уверена, всё ещё провожает меня осуждающим взглядом. Вся моя напускная бравада испаряется, как роса на солнце. Перед знакомой калиткой замираю. Рука не поднимается её открыть. Что я скажу? «Привет, бабуль, я тут мимо пробегала со своей несостоявшейся свадьбы, решила заскочить на чай»?
Дверь дома со скрипом открывается прежде, чем я успеваю придумать хоть одно внятное оправдание. На пороге стоит моя бабушка. Точно такая же, какой я её помню: маленькая, сухонькая, в простом ситцевом халате и с платком, повязанным на седую голову. Просто стоит, опираясь о косяк, и смотрит на меня своими выцветшими, но поразительно ясными глазами.
Окидывает меня долгим взглядом с головы до ног. Задерживается на порванном подоле, на запутавшейся в волосах фате и грязных ногах в дурацких синих шлёпанцах. В уголках её губ залегает едва заметная лукавая складочка.
— Ну, здравствуй, горе моё луковое, — произносит тихо и спокойно, будто каждый день встречает на пороге сбежавших невест. — Вижу, жених-то не по вкусу пришёлся. Проходи. Баня уже топится.
Замираю. Она знает. Конечно, она всегда всё знает.
— Баб Мань...
— Цыц, — обрывает меня ласково. — Потом расскажешь. Сначала в баню. Смоем с тебя всю эту городскую позолоту. И жениховскую тоже. А то вон, даже корова на тебя смотрит, как на чудо заморское. Негоже.
И всё. Одного только спокойного ворчания и запаха берёзового дыма, плывущего со двора, хватает, чтобы плотина, которую я сдерживала двое суток, прорвалась с оглушительным треском.
Делаю шаг через порог, спотыкаюсь и буквально падаю в её объятия. Утыкаюсь лицом в её плечо, вдыхая родной, забытый запах печёного хлеба, сушёных трав и самого детства, обёрнутого в ситцевый халат. И меня прорывает.
Я реву. Некрасиво, громко, взахлёб, сотрясаясь всем телом. Слёзы унижения, обиды, злости и дикой усталости льются нескончаемым потоком, моча её халат. А она просто стоит, крепко обнимая меня своими маленькими, но сильными руками, и гладит по спутанным волосам.
— Ну, тише, тише, стрекоза, — ворчит бабуля. — Нашла из-за чего убиваться. Эти городские хахали — от них одна морока. Что с них взять, кроме анализов. Пореви, пореви, с водой всё выйдет, а потом в баньку пойдём, всю дурь из тебя выпарим. И московскую, и жениховскую. Самовар уже стынет.
Она замолкает, а потом добавляет тихо, почти шёпотом:
— А Юрка-то... всё ещё один.
Застываю в её объятиях. Воздух, который я только что втянула, застревает где-то на полпути.
Но баба Маня уже подталкивает меня в сторону бани, и я не успеваю спросить. Только под слоем слёз и унижения, глубоко, в самом защищённом месте, где ещё жива та пятнадцатилетняя девчонка с разбитыми коленками, загорается крошечный, глупый, опасный огонёк... надежды.
Глава 4
КСЕНИЯ
Баня пахнет так, как пахнет само прощение. Горячим деревом, распаренным берёзовым веником и неуловимой дымной горечью. Жар обволакивает, проникает в каждую пору, выпаривая из меня не только дорожную пыль, но и всю липкую мерзость последних двух суток.
Я стою посреди этого знойного царства, а бабушка, вооружившись ковшом, командует парадом.
— Снимай с себя это срамотище, — деловито ворчит, кивая на остатки моего свадебного платья. — Негоже в дом божий, то бишь, в баню, в тряпье от дьявола входить. Стас твой дьявол и есть. Безрогий только, и хвост в штанах прячет.
Хихикаю сквозь остатки слёз и начинаю расправляться с атласным монстром. Корсет, ещё утром казавшийся средневековым орудием пыток, сейчас поддаётся с неожиданной лёгкостью. Крючки отскакивают один за другим, и я делаю первый за три дня по-настоящему глубокий вдох. Мои рёбра, кажется, аплодируют стоя.
Платье оседает на пол бесформенной грудой мятого шёлка, напоминая дохлую медузу. Перешагнув через этот труп своего прошлого, стягиваю бельё и остаюсь стоять в чём мать родила: голая, грязная, растрёпанная, с проступающими на бёдрах синяками от розовых кустов.
— Вот, — удовлетворённо одобряет баба Маня. — Уже больше на человека похожа. А теперь садись, сейчас я из тебя всю дурь городскую выпаривать буду.
Она плещет водой на раскалённые камни. Баня взрывается шипением, и новая волна обжигающего пара бьёт в лицо. Сажусь на полок. Жар плавит не только тело, но и мысли. Все эти «а что, если», «как я могла» и «за что мне всё это» стекают с меня вместе с потом, капают на деревянный пол и шипят, испаряясь без следа.
Бабушка орудует веником с профессионализмом заправского банщика.
— Это чтоб дурные мысли из головы выгнать! — комментирует каждый взмах. — А это чтоб мужиков-козлов за версту чуяла! А вот это для ума! Чтоб в следующий раз сначала думала, а потом под венец бежала!
Смеюсь и плачу одновременно. Лучшая психотерапия в моей жизни. Никаких тебе «давайте поговорим о ваших чувствах». Только хардкор, берёзовый веник и температура под сотню.
Но когда горячие листья проходятся по лопаткам, в голову лезет совсем не терапевтическое воспоминание. Юра, его широченная спина, блестящая от пота, усыпанная опилками. Капли влаги, сбегающие вниз, за ремень джинсов. Его ручищи, что держали ревущую бензопилу, а до этого впечатали меня в твёрдую, как камень, грудь. Мои пальцы, вжавшиеся в его плечи, нащупавшие каждый бугорок мышц. Запах смолы, бензина, соли и мускуса, от которого сводит скулы и перестаёшь соображать.
Опасный, пахнущий потом и работой мужчина накладывается на другую, выцветшую картинку. Нескладный долговязый мальчишка с вечно сбитыми коленками. Юрка.
Тогда он пах не бензином, а речкой и парным молоком. На дискотеке в сельском клубе, под завывания группы «Руки Вверх», он целый час не решался подойти. Когда заиграл медляк, пригласил меня так, будто вызывал на дуэль. Его ладони были потными, а руки он держал на моей талии осторожно, словно я могла рассыпаться от одного неловкого движения.
Когда я во время танца уже собиралась ляпнуть какую-нибудь чушь, он наклонился и поцеловал меня.
Воспоминание о моём первом поцелуе навсегда приобрело приторно-сладкий, совершенно отчётливый привкус леденца «Дюшес». Первая мысль, которую услужливо подбросила моя голова: «Он что, перед этим съел конфету?». Нелепо, по-детски и трогательно до звона в рёбрах. Он, видимо, готовился. Переживал.
Лицо заливает такой жар, что баня отдыхает. Сладкий мальчик с дюшесовым поцелуем и суровый мужик, пахнущий бензином. Как эти двое могут быть одним и тем же человеком?
— Раскраснелась-то как, — бормочет бабушка, возвращая меня в реальность. — Хороший пар. Сейчас всю заразу выгонит. Стаса твоего и всю его породу.
Молчу. «Зараза» по имени Стас выходит из меня с каждой каплей пота, а вот «зараза» по имени Юра, кажется, только глубже проникает под кожу.
Когда экзекуция заканчивается, я едва стою на ногах. Бабушка окатывает меня ледяной водой из шайки. Я визжу от какого-то первобытного, щенячьего восторга. Тело горит, а в груди разливается удивительная лёгкость. Кожа скрипит от чистоты.
Баба Маня протягивает мне огромное махровое полотенце и свой лучший выходной халат, ситцевый, в крупных, наивных розах. Он пахнет нафталином и бабушкиной любовью. Закутываюсь в него, наматываю на голову тюрбан из полотенца и ощущаю себя заново рождённой. Эдакая Клеопатра в ссылке, с сибирским колоритом.
— Ну вот, теперь человек, — одобряет бабуля. — Пойдём, самовар уже, поди, остыл. Накормлю тебя, а то худющая, как велосипед.
Мы сидим на кухне, пьём чай с малиновым вареньем и едим картошку с грибами. Я ем так, будто не видела еды неделю. Бабушка не задаёт вопросов. Просто сидит напротив и смотрит на меня с тёплой грустью.
— А Юрка-то... — начинает она снова, и я замираю с ложкой на полпути ко рту. — Он ведь дом строит у реки. Уже который год...
Молчу. Взрослый, опасный, с голым торсом в опилках, он снова встаёт перед глазами, и сердце делает кульбит.
— А чего он там строит? — спрашиваю как можно равнодушнее.
Баба Маня хитро щурится:
— Да кто ж его знает. Большой дом, двухэтажный с верандой. Упертый он, Юрка. Если уж вбил себе что в голову, пиши пропало. Руки-то золотые, а сердце... — вздыхает и прерывает монолог.
Двухэтажный с верандой. Мысль проскальзывает по краю сознания и ускользает, не дав себя поймать.
После ужина меня накрывает странное беспокойство. Энергия, которую я раньше тратила на выбор оттенка салфеток для банкета, теперь бурлит внутри, требуя выхода. Мой взгляд натыкается на ветхую деревянную лестницу в углу сеней, ведущую на чердак.
— Бабуль, давай я на чердаке разберусь? Всё равно делать нечего.
— Ох, и егоза. Там сто лет нога человеческая не ступала. Ну, раз приспичило, иди. Только не убейся там.
Через пять минут я поднимаю крышку люка и оказываюсь в царстве прошлого. Чердак встречает меня запахом пыли и сушёных трав. Отодвигаю стопку старых валенок и натыкаюсь на неё.
Жестяная коробка из-под печенья, перевязанная бечёвкой.
Глава 5
КСЮША
Пульс подскакивает так резко, что в ушах начинает гудеть.
Развязываю узел. Крышка поддаётся со скрипом. Внутри две стопки писем. Одна, повыше, перевязана суровой ниткой. Вторая, потоньше, перехвачена выцветшей розовой ленточкой.
Руки сами тянутся к первой пачке. Переворачиваю верхний конверт. Адрес, выведенный знакомым угловатым почерком, бьёт наотмашь: «Ксении. Город Москва...». Мой адрес. Обратный: «Деревня Сосновка. Юрию».
Пол уходит из-под ног, а вместе с ним рушится вся моя многолетняя уверенность, построенная на том, что он просто перестал писать и забыл меня.
Пальцы дрожат. Беру вторую пачку. Розовые конверты с цветочками. Мой каллиграфический почерк. Адрес получателя: «Деревня Сосновка. Юрию».
Я тоже писала почти каждый день, а потом ответы перестали приходить, и я решила, что он меня забыл.
— Ксюш, ты там живая? — раздаётся снизу бабушкин голос. Через минуту её голова в платке появляется из люка.
Увидев коробку, она присаживается рядом и ахает.
— Твоя мать привезла, — вдруг говорит она. — Лет восемь назад. Сказала, тетрадки твои старые. Я и засунула сюда, и забыла... Вот же змея подколодная! — выкрикивает, аж побагровев от ярости. — Родному дитю судьбу поломать! Не одному, а двоим сразу!
Дрожащими пальцами разворачиваю его первое письмо.
«Привет, Ксюха! Городская! Как ты там? Я когда тебя вспоминаю, мне кажется, что солнце выходит. Ты только не забывай меня там. Я не забуду. Юрка».
А потом своё.
«Юрочка, привет! В Москве дожди, но без тебя они серые. Я так скучаю. Ты мне снился сегодня. Пожалуйста, напиши. Твоя Ксюша».
Так вот оно что. Он считал меня предательницей, а я считала предателем его. Десять лет лжи.
В одном из его писем я нахожу неумелый карандашный рисунок. Тот самый двухэтажный дом с верандой, а внизу корявым почерком: «Наш дом, Ксю. Будем сидеть на крыльце и смотреть на закат».
Бабушкины слова взрываются в голове бомбой замедленного действия. «Дом строит у реки. Уже который год». Десять лет он возводит стены дома для нас, будучи уверенным, что я его предала.
А я в это время собиралась замуж за Стаса.
Ярость на родителей прошибает первой, раскалённой волной. Следом накатывает такая щемящая нежность к мальчишке, который годами строчил письма в пустоту, что глаза обжигает.
— Вот гады! — не унимается баба Маня, грозя в потолок кулаком. — Я им такое устрою!
Опускаю взгляд на письма, на рисунок дома. Упавшая на меня сосна была мелочью. Настоящая катастрофа лежит сейчас у меня на коленях в старой жестянке из-под печенья.
Внутри закипает и взрывается гремучая смесь из паники, надежды и бешеной решимости, превращаясь в единый, неудержимый импульс, толкающий меня к нему прямо сейчас.
Стоп. На дворе уже ночь. Я в халате в розах и с тюрбаном на голове. Он убеждён, что я десять лет его игнорировала. Если я заявлюсь к нему сейчас, он просто захлопнет дверь перед моим носом. Или вызовет санитаров.
Нет. Нужен план и холодная голова.
Прижимаю письма к груди и делаю глубокий вдох. Утром я всё решу.
Ночь проходит в лихорадочном бреду. Я сплю на бабушкиной пуховой перине, которая пытается меня поглотить, и вижу сны. В них я, облачённая в латы из писем, штурмую дом Юры, размахивая вместо меча его же собственным рисунком. Просыпаюсь от оглушительного крика петуха, который, судя по надрывности, явно метит в солисты Венской оперы и репетирует арию на рассвете.
Вскакиваю с постели с одной мыслью, бьющейся в висках: «Надо идти».
Вчерашняя решимость никуда не делась. Она просто мутировала за ночь в нервное, зудящее нетерпение. Мне нужно увидеть его. Немедленно. Вручить ему эту пачку писем, как верительную грамоту, и посмотреть, что будет. Растает ли ледяная маска на его лице? Или он просто бросит их в печь вместе с моими надеждами?
Мои боевые доспехи на сегодня состоят из бабушкиного сарафана в мелкий цветочек, который мне велик на два размера и превращает меня в ходячую клумбу. На ногах красуются бессменные синие резиновые шлёпанцы, ставшие символом моего падения и одновременно единственной обувью. Волосы, высушенные без фена, торчат во все стороны, образуя то, что в модных журналах назвали бы «небрежной укладкой», а в жизни означает «я упала с сеновала, тормозила головой». Пытаюсь пригладить их водой, но они тут же снова встают дыбом, протестуя против любого намёка на порядок.
— Ты куда намылилась, воительница? — спрашивает бабушка, ставя на стол тарелку с дымящимися оладьями. Она смотрит на меня с таким видом, будто я собираюсь на Куликовскую битву, а не к соседям.
— К Юре, — выпаливаю на одном дыхании. — Надо поговорить.
Бабушка кивает, и в её взгляде читается вековая женская мудрость, смешанная с лёгким ехидством.
— Ну, иди. Только оладьев поешь сначала. На голодный желудок серьёзные разговоры не начинают.
Дом Юриных родителей стоит в другом конце деревни. Крепкий, добротный, с синими наличниками. Мнусь у калитки, репетируя в голове речь. Наконец, набравшись смелости, стучу.
Дверь открывает его мама, тётя Валя, почти не изменившаяся за все эти годы: всё такая же круглолицая, добродушная, с лучистыми морщинками у глаз, которые сейчас медленно распахиваются, а лицо вытягивается при виде меня.
— Ксюшенька?.. Ты ли это? Господи... — всплёскивает руками, но радости в её глазах нет. Только растерянность и какая-то застарелая боль.
— Здравствуйте, тётя Валя. А Юра дома?
— Юры нет, — отвечает слишком быстро. — Он на делянке с утра. Или на реке. Или в лесу. Да кто ж его знает, где он. Он у нас теперь вольный ветер.
Она не приглашает меня войти. Просто стоит в проёме двери, отрезая путь. Её поджатые губы, её руки, скрещённые на фартуке, говорят яснее любых слов.
— Ясно, спасибо, — разворачиваюсь и иду прочь. Между лопатками жжёт от её немигающего взгляда.
План «А» провалился с треском. Значит, переходим к плану «Б». Какой у меня план «Б»?
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.