Сбежать в Сибирь, или Как выйти замуж за лесоруба

Глава 1

КСЕНИЯ

Я всегда знала, что моя жизнь — комедия. Просто не подозревала, что роль главной героини подразумевает ношение корсета, способного пережать не только талию, но и все связи с реальностью.

Атласное чудовище, которое стилист кокетливо назвал «платьем», весит добрых десять килограммов и стягивает мои рёбра с энтузиазмом средневекового инквизитора. Каждый вдох даётся как маленькая победа. Вокруг меня, как мотыльки у лампы, порхают феи-стилисты, а в огромном зеркале в золочёной раме отражается не Ксюша, а какой-то выставочный экспонат под названием «Невеста, версия 2026». Дорогая, глянцевая, с идеально уложенным локоном и тщательно прорисованной улыбкой. Слишком идеальной, чтобы быть настоящей.

— Ксюшенька, ты просто богиня! Спину ровнее, детка, подбородок выше. Ты должна выглядеть на миллион долларов, — выдыхает моя мама, критически осматривая меня. Её любовь всегда измерялась в условных единицах чужого одобрения.

Пытаюсь улыбнуться шире, но мышцы лица сводит от напряжения. Богиня. Конечно. Богиня нервного тика и экзистенциальных сомнений, запертая в атласной тюрьме.

Мой будущий муж, Станислав, напоминает ходячую рекламу зубной пасты и успешного успеха. Безупречный костюм, безупречная причёска, безупречный набор правильных фраз. Наши отношения давно превратились в срежиссированный бизнес-проект, где мой отец получает надёжного партнёра, а я получаю статус «замужем за перспективным». Иногда мне кажется, что я выхожу замуж не за человека, а за его безупречно составленное резюме.

— Пять минут, Ксения Андреевна, — шепчет мне на ухо распорядительница свадьбы, женщина с лицом строгого сержанта и причёской из железобетона.

Через триста секунд я скажу «да» человеку, который вызывает у меня примерно столько же страсти, сколько годовой отчёт в Excel. А ведь я, чёрт возьми, люблю Excel.

В этот момент дверь гримёрки распахивается, и в неё влетает моя лучшая подруга Ева. Влетает так, будто за ней гонится вся налоговая инспекция с собаками. Её лицо, обычно румяное и весёлое, сейчас цвета офисной бумаги, а глаза распахнуты от паники вселенского масштаба.

— Код «Титаник»! У нас код «Титаник»! — шипит она, хватая меня за руку и утаскивая в угол, подальше от маминых ушей.

— Ев, у меня пять минут до превращения в тыкву, то есть, в жену. Что случилось? — шепчу, пытаясь не дышать, чтобы корсет не треснул. — Твой парень опять лайкнул фотку бывшей в бикини?

— Хуже, — выдыхает она. — Гораздо хуже. Твой «Титаник» уже встретился с айсбергом. Только айсберг здесь ты. Смотри.

Она суёт мне под нос свой телефон. На экране открыт скрин чата Стаса с его шафером, Артёмом. Пробегаю глазами по строчкам, и атласный корсет вдруг перестаёт быть главной проблемой моего дыхания.

Артём: «Ну ты даёшь, бро! Прям перед свадьбой с секретаршей мутить. Дерзко».

Стас: «Да ладно тебе. Блондинка наивная, верит в любовь до гроба. Погуляет первое время с кислой миной, потом привыкнет. Главное, папаша её теперь мне должен по гроб жизни. Сделка века, говорю тебе».

Артём: «А если узнает? Скандал будет».

Стас: «Кто ей скажет? Ты? Она же у меня ручная. Главное, на шею не села, а там разберёмся с рогатой. Секретаршу мою, кстати, видел? Вот где огонь, горячая штучка. После медового месяца обязательно познакомлю».

Буквы на экране расплываются и снова собираются в фокус. «Ручная… наивная блондинка… сделка века… горячая штучка…» Каждое слово впечатывается под рёбра, туда, где корсет давит больнее всего. Все звуки вокруг — щебетание гостей, звон бокалов, мамино воркование — сливаются в один противный, гудящий фон. Моя сказка про принца на белом «бентли» только что с оглушительным треском влетела в столб суровой реальности.

— Откуда? — выдыхаю, поднимая на Еву остекленевший взгляд.

— От Артёма, от кого же ещё! — тараторит она шёпотом. — Свидетель-идиот. Я видела, он у бара зелёный стоял, подошла спросить, не собирается ли он испортить дорогой ковёр. А он, накатив для храбрости, решил мне душу излить. Мол, какой Стас козёл, а он, Артём, не такой, он бы свою девушку на руках носил. И в качестве доказательства сунул мне под нос свой телефон с этой перепиской. Я сделала вид, что сочувствую, а сама сфоткала экран. Сказала, что надо макияж поправить и сбежала. Он даже не понял, дурачок влюблённый.

Во мне срабатывает внутренний рубильник. Громко, со скрипом, как старый заржавевший замок. Не обида. Нет. Чистая ярость.

Поднимаю голову. Моё отражение в зеркале больше не кажется чужим. В глазах пляшут черти.

— Ксюх, ты как? — испуганно шепчет Ева.

Кладу руку ей на плечо.

— Ева, прикрой меня минут на десять. Скажи, что у меня приступ клаустрофобии от платья. Или диарея. Лучше диарея, её никто проверять не станет.

Ева смотрит на меня, и паника в её взгляде сменяется боевым азартом. Она молча вскидывает кулак в жесте солидарности.

Мимо проплывает официант с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Делаю шаг вперёд, перехватываю поднос с грацией портового грузчика и ставлю его на ближайший столик. Официант застывает с открытым ртом.

— Ксюша, что ты делаешь?! — лепечет мама.

Не отвечаю. Беру один бокал. Залпом, до последней капли, осушаю его. Ледяные пузырьки бьют в голову, проясняя всё разом. Я смотрю на своё отражение, на эту куклу в белом платье, и ощериваюсь, обращаясь не то к ней, не то ко всей вселенной:

— Нет уж, Стасик. Кина не будет. Электричество кончилось.

Сказано — сделано. Бросив пустой бокал обратно на поднос, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, хватаю клатч и, подхватив подолы своего атласного проклятия, несусь прочь из гримёрки.

— Ксения! Ты куда?! — доносится панический вопль мамы.

— Замуж передумала! — кричу через плечо, лавируя между ошарашенными гостями, и замечаю в толпе двоюродную тётку Стаса, которая смотрит на меня, как на привидение. Отлично, сарафанное радио уже заработало.

Главный выход перекрыт. Значит, идём другим путём. Мой внутренний навигатор, работающий на голой злости и шампанском, прокладывает маршрут через служебные помещения. Врываюсь в дамский туалет, с грохотом захлопываю дверь и оглядываюсь. Окно! Маленькое, под самым потолком, но оно есть.

Следующие пару минут напоминают сцену из дешёвого боевика, снятого пьяным оператором. Подтащив мусорное ведро, я, кряхтя и проклиная французские кружева, лезу наверх. Юбка цепляется за дверную ручку, фата норовит меня удушить. Наконец, я его открываю и кое-как протискиваюсь в узкий проём, чтобы с высоты первого этажа плюхнуться прямиком в кусты сентиментальных розовых роз.

Шипы впиваются в кожу, с хрустом разрывая итальянский шёлк, колючки царапают предплечья, а в волосах запутывается целая ветка, и я, грязная, в этом растерзанном платье посреди кустов, почему-то хохочу, как сумасшедшая.

Выбравшись из колючих объятий особо мстительной флоры, я, хромая и отряхивая с остатков платья лепестки и собственное достоинство, вываливаюсь на улицу. Оглушительный гул спешащей Москвы, которой нет абсолютно никакого дела до одной сбежавшей невесты, бьет по ушам. Бросаюсь на проезжую часть, взмахиваю рукой, и из ревущего потока выныривает такси, тормозя у самой обочины.

За рулём сидит усатый мужчина кавказской наружности, который смотрит на моё одеяние с философским спокойствием. Кажется, его уже ничем не удивить.

— Свадьба? — спрашивает он.

— Была, да вся вышла, — хриплю я.

— Понятно, — поправляет зеркало. — Сбегаем, значит. Стандартный маршрут. Куда, красавица?

А и правда, куда? Денег в клатче, как и здравого смысла в моей голове, почти не осталось. Путь домой к родителям заказан, а порог квартиры Евы Стас начнёт обивать в первую же очередь. Взгляд растерянно блуждает по вывескам, пока не натыкается на синий указатель с надписью «Казанский вокзал».

— На вокзал! — бросаю я.

Вокзал встречает меня своей обычной симфонией: грохотом колёс, объявлениями диктора, запахом беляшей и тоски. Я, как привидение в подвенечном платье, просачиваюсь сквозь толпу. Люди шарахаются, оборачиваются. Главная достопримечательность вечера — к вашим услугам.

У касс замираю, глядя на табло. Рязань, Воронеж… И вдруг... Новосибирск.

Сибирь и деревня сливаются в одно спасительное, тёплое воспоминание бабушкиного дома с его вечным запахом пирогов и бабы Мани, единственного человека, который никогда не пытался сделать из меня «правильную».

— Девушка, брать будете? — раздражённо спрашивает кассирша.

— Да! — начинаю рыться в клатче.

Две тысячи триста рублей... до Новосибирска точно не хватит...

Опускаю взгляд на белоснежные «Джимми Чу», подарок Стаса. И вот я уже продираюсь к седьмому вагону, где идёт посадка. У входа путь преграждает дородная женщина в синей форме с лицом, повидавшим всё, и скрещивает руки на необъятной груди.

— Девушка, вы в таком виде… куда? На карнавал? Поезд не резиновый.

— Мне очень нужно уехать, — говорю я. — Денег на билет нет. Но есть… вот.

Снимаю туфли и протягиваю ей.

— «Джимми Чу». Оригинал. Новые.

Проводница смотрит на туфли, на меня, снова на туфли. В её суровых глазах просыпается коммерческий интерес. Она берёт одну туфельку, вертит в руках, как эксперт-криминалист. Цокает языком.

— Кожа. Италия, небось? — щурится. — Размер?

— Тридцать седьмой.

— У дочки моей, Людмилы, как раз тридцать седьмой. В институт поступила, ходит как оборванка. А эти… — поджимает губы, но в глубине взгляда уже загорается хищный огонёк. — Ладно. Пыльные только. И одна царапина. За одну пару туфель… могу предложить верхнюю боковую у туалета.

— Согласна! — вырывается у меня.

— И серьги, — вдруг добавляет она, кивнув на мои уши. — За них получишь полку получше и постельное с обедами.

Без колебаний снимаю серьги — ещё один подарок Стаса. Проводница прячет добычу в недрах сумки, и суровые складки вокруг её рта разглаживаются.

— Так, погоди, — бормочет она и извлекает из своей сумки пару синих резиновых шлёпанцев. — На, обуй. Не босиком же тебе шастать. Ещё заразу подцепишь.

Я смотрю на эти синие чудовища, потом на свои босые ноги, и меня пробивает на истерический смешок. Полчаса назад я была невестой в «Джимми Чу». Теперь я беглянка в шлёпках проводницы.

— Верхняя боковая в седьмом, двадцать восьмое место, — уже привычно-строгим тоном отрезает она. — И чтоб тихо сидела, артистка.

Через пять минут я, грязная, в рваном платье, скинув синие шлёпки, карабкаюсь на свою верхнюю полку и немного ослабляю корсет. Поезд трогается. Плацкартный вагон гудит. Соседи снизу уже разложили на столике варёную курицу, яйца и огурцы. Я лежу, уткнувшись носом в пыльный матрас, и впервые за весь этот безумный день лёгкие наполняются до самого дна.

Моя новая жизнь пахнет варёным яйцом, чужими носками и свободой. А ещё немного резиной от шлёпанцев.

Шикарно.

Глава 2

КСЕНИЯ

Двое суток. Ровно столько потребовалось цивилизации, чтобы вытряхнуть из меня остатки глянцевой московской жизни. Моё королевство на верхней боковой полке оказалось не таким уж плохим вариантом. Здесь, наверху, я превратилась в местного экзотического зверька, которого разглядывали, только когда он спускался вниз за кипятком или порцией сочувствия от проводницы.

Поезд выплёвывает меня на перрон гулкого вокзала где-то за Уралом. «Новосибирск-Главный». Величественное серое здание смотрит на меня с холодным равнодушием мегаполиса. Здесь мой потрёпанный вид вызывает брезгливое недоумение вместо любопытства. Люди обтекают меня, как грязную лужу, стараясь не испачкаться о чужую катастрофу.

В кармане клатча сиротливо шуршит последняя сотня. Телефон умер ещё вчера, превратившись в бесполезный кусок пластика. План? Какой план? Мой гениальный план закончился на фразе «сбежать в Сибирь». Об остальном я как-то не подумала. Я вообще не привыкла думать о конечных пунктах: раньше за меня это делали родители, Стас, распорядительница свадьбы с лицом сержанта.

Стою на привокзальной площади, кутаясь в остатки фаты от пронизывающего ветра. Сибирское лето совершенно не напоминает московский июль. Здесь ветер, кажется, помнит о зиме и с садистским удовольствием об этом напоминает каждому открытому участку моей кожи.

— Девушка, а девушка! — окликает меня мужичок в кепке с надписью «СССР». — Вы с какой свадьбы сбежали? У нас тут ЗАГС в другой стороне. Вам бы водички святой, что ли.

Одариваю его взглядом, от которого он инстинктивно делает шаг назад и крестится на купола ближайшей церкви. Отлично, Ксения. Теперь ты пугаешь людей одним своим видом. Новый скилл разблокирован. Способность: «Ужас сибирских мужичков».

В голову приходит единственная логичная мысль, доступная моему измученному бессонницей сознанию. Автостоп. А что может пойти не так? Я же смотрела фильмы. Там всегда останавливаются милые бородатые хиппи на цветных фургончиках «Фольксваген».

Реальность, как обычно, вносит свои коррективы. После часа голосования на выезде из города, в течение которого мимо пронеслось всё, от «Ламборгини» с тонированными стёклами до трактора «Беларусь», а милые хиппи так и не материализовались, я готова сдаться. Моё платье уже приобрело ровный, однородный цвет сибирской придорожной пыли. Ноги в резиновых шлёпанцах подмёрзли. Палец, которым я так артистично пыталась остановить машину, сводит судорогой, и теперь он торчит в небо как указатель: «Смотрите, люди добрые, на эту дуру».

И тут рядом со мной, взвизгнув тормозами, останавливается монстр. Рычащий КамАЗ, перепачканный грязью по самую кабину, не разобрать даже заводской цвет. Дверь с душераздирающим скрежетом открывается, и из неё высовывается голова в засаленной, видавшей виды ушанке. Несмотря на лето. Видимо, принципиальная позиция.

— Куда, артистка? — басит суровый мужчина, напоминающий оживший памятник водителю-дальнобойщику всех времён и народов.

— В… — лихорадочно вспоминаю название деревни. — В Сосновку. По этой дороге?

Название всплывает само, из самых глубин памяти. Сосновка. Место, где пахнет пирогами, где стоит покосившийся забор, за которым живёт баба Маня. И где когда-то, давным-давно, жил мальчик с глазами цвета летнего неба и руками, вечно измазанными смолой. Мальчик, которого я старательно пыталась забыть, вырывая страницы из личного дневника.

Водитель, дядя Валера, как он представится позже, хмыкает, разглядывая меня с высоты своей кабины. Его взгляд скользит по рваному шёлку, по фате, по синим шлёпанцам.

— Сосновка — крюк знатный. И дорога там одно название, убиться можно. Чего ты там забыла, в таком-то виде? Медведей смешить или людям психику портить?

— К бабушке еду. Сюрприз. Тематическая вечеринка была, костюм вот… не успела переодеть.

Он смотрит на меня ещё с минуту. Долго, пристально. Я прямо вижу, как в его голове идёт сложный мыслительный процесс, взвешивающий риски подобрать сумасшедшую невесту. Наконец, он сплёвывает на дорогу и выдаёт вердикт:

— Ладно. До поворота подкину. Дальше сама. Запрыгивай.

Запрыгивать в кабину КамАЗа в свадебном платье и с остатками фаты получается отдельный вид экстремальной акробатики, за который на Олимпиаде должны давать отдельную медаль. «Золото в дисциплине "Залезание в грузовик без потери достоинства"». Кое-как втиснувшись внутрь, я оказываюсь в царстве дизеля, табака и монументальной мужской брутальности.

Здесь всё промасленное и дрожит. Всю дорогу мой спаситель молчит, сосредоточенно вращая руль размером со штурвал пиратского корабля. Я пытаюсь завязать светскую беседу, но на все мои вопросы он отвечает односложным мычанием, которое при большом желании можно интерпретировать как «да», «нет» или «отстань, глупая женщина, пока я не высадил тебя прямо в поле».

Через пару часов тряски, от которой, кажется, все мои внутренние органы поменялись местами и теперь находятся в отпуске где-то в районе диафрагмы, КамАЗ тормозит посреди ничего. Слева тянется бескрайний лес. Справа уходит в его глубь такая жебескрайняя грунтовка, рыжая лента, теряющаяся между стволами.

— Поворот, — лаконично сообщает дядя Валера, кивая на грунтовку. — Тебе туда. Километра два, не заблудишься. Там одна дорога, упрёшься прямо в магазин.

Он даже не дожидается моего «спасибо». Просто высаживает меня, как мешок картошки, разворачивается, окатив на прощание облаком густой, удушливой пыли, и уносится вдаль, оставляя меня одну наедине с сибирской природой и чудовищным масштабом собственного идиотизма.

Сосны обступают обочину плотной стеной, и из леса накатывает запах смолы, прелой листвы и грибов. Делаю глубокий вдох и понимаю: сейчас, вот прямо сейчас, на этом самом месте расплачусь. И это будут позорные рыдания в голос с подвыванием, без единого шанса на красивую киношную слезу по щеке.

Я его помню, этот лес. Или мне так кажется? Здесь мы когда-то бегали наперегонки, и Он, смеясь, всегда давал мне фору, а потом всё равно обгонял.

Иду, дышу, и воспоминания, которые я так долго и тщательно замуровывала в бетонном чулане памяти, начинают просачиваться наружу сквозь трещины. Густой, смолистый запах сосновой хвои… Точно так же пахла его рубашка, когда мы прятались от внезапного ливня под разлапистой елью. Его руки тогда были в точно таких же разводах, и он боялся прикоснуться ко мне, чтобы не испачкать моё дурацкое городское платье в цветочек.

Подол цепляется за каждый куст, с хрустом превращая дорогой итальянский шёлк в бахрому. Фата, окончательно запутавшаяся в волосах, собирает на себя паутину, прошлогодние листья и, кажется, целое воронье гнездо. Синие резиновые шлёпанцы, созданные для идеально ровного кафеля римских терм, предательски скользят по влажной траве и разъезжаются на корнях. Я чертыхаюсь, спотыкаюсь и в очередной раз, уже с пеной у рта, проклинаю тот день, когда решила, что Стас — хорошая идея.

И тут меня выдирает из мыслей оглушительный, механический рёв. Вибрация нарастает, отдаётся в рёбрах, в зубах. Звук работающей бензопилы. Мои городские, привыкшие к шуму машин инстинкты даже не дёргаются. Подумаешь, пила.

А потом я слышу треск. Громкий, сухой, будто ломается гигантская кость какого-то титана. Инстинктивно, как дура из фильма ужасов, которая бежит на звук, поднимаю голову. И замираю.

Лохматая сосна, которую я только что мысленно сравнила с мачтой корабля, медленно, с величественной, леденящей душу неотвратимостью начинает заваливаться. Прямо на меня.

Всё, конец. В голове будто перегорает предохранитель. Ноги, запутавшиеся в собственном подоле, намертво прирастают к земле. Я стою, задрав голову, и смотрю, как несколько тонн древесины, украшенных шишками, летят мне в лицо. В голове проносится одна-единственная паническая мысль: «Какой дурацкий некролог: погибла под сосной, потому что была одета не по погоде. И платье не то».

Время растягивается до густой патоки. С веток осыпается хвоя, ствол, жалобно скрипя, наклоняется всё ниже. В ушах стоит собственный пульс, заглушающий даже рёв бензопилы.

Резкий, сильный толчок сбивает меня с ног. Весь воздух с хрипом выбивает из лёгких.

Мощная рука намертво впечатывает меня в твёрдое, горячее, как печка, тело. Вторая ладонь обхватывает мою голову, закрывая от летящих щепок. Мир превращается в калейдоскоп из зелени, неба и чьей-то широченной груди. Грохот падающего дерева сотрясает землю, отдаваясь дрожью в каждой моей косточке.

В нос, оглушая и дезориентируя, бьёт едкий, пьянящий коктейль: свежая смола, въедливый бензин, горячий металл. И под всем этим, перебивая всё остальное, соль и мускус. Живой, горячий запах мужского пота и тяжёлой работы. Ощущение твёрдого тела под моими растопыренными пальцами, рельефные мышцы, которые я чувствую даже сквозь ткань собственного платья.

Ошалело моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Руки всё ещё инстинктивно вжимаются в его плечи, и пальцы находят каждый изгиб дельтовидных мышц, каждый шрам и неровность. Передо мной стоит Он. Выше меня на две головы. Торс обнажён, блестит от пота, покрыт мелкими, как золотая пыль, опилками, которые налипли на кожу в самых неожиданных местах. Широченные плечи, рельефный пресс, над которым, кажется, трудился не фитнес-тренер, а сам Микеланджело в небесной кузнице. Тёмные, выгоревшие на солнце волосы прилипли к мокрому лбу. Лицо чумазое и сердитое. Кажется, я не просто помешала работе, я испортила фотосессию для календаря «Горячие лесорубы Сибири».

— Совсем без башки?! — низкий, с хрипотцой голос прокатывается по позвоночнику. — По лесосеке в карнавальном костюме разгуливать? Жить надоело, городская?

Голос повзрослел и огрубел, но остался тем самым, что когда-то шептал мне на ухо дурацкие шутки во время нашего первого медленного танца в деревенском клубе, а после срывался от волнения, когда он впервые неумело целовал меня у реки под безумно яркими сибирскими звёздами.

— Юра?.. — выдыхаю шёпотом. И всё ещё держусь за него, не в силах пошевелиться.

Он на секунду замирает. Весь напрягается, будто держит на плечах не воздух, а бетонную плиту. Всматривается в моё перепачканное, зарёванное лицо. Жёсткие складки залегают у губ. Радости узнавания в его взгляде нет ни капли. Там только холод.

Лицо превращается в маску из бронзы. Он медленно, почти брезгливо отцепляет мои пальцы от своих плеч и отступает на шаг. Его взгляд скользит по мне с головы до ног, по изодранной фате, зацепленной за корсет, и ненадолго задерживается на ней.

— Ксения, — цедит моё имя. Пробует на вкус и морщится, будто от прокисшего молока. — Какими ветрами? Заблудилась по дороге в ЗАГС к своему олигарху?

Концентрированная обида десятилетней выдержки бьёт по мне сильнее, чем могла бы ударить та сосна, ведь передо мной стоит моя первая любовь и первый разбиватель сердец. Тот самый мальчик, который заставил мое сердце петь, а потом просто перестал писать в то лето, после которого родители вдруг решили, что в деревню мне больше ездить не надо.

Теперь он превратился в сурового, насмешливого мужика и смотрит на меня так, словно я таракан, которого он не додавил тапком десять лет назад. Слёзы, которые я сдерживала последние двое суток, подступают к горлу.

Открываю рот, чтобы сказать хоть одно умное, или едкое, или хотя бы просто внятное слово. Хоть бы выпалить: «Почему перестал отвечать, козёл ты бесчувственный?!». Но получается только жалкий, унизительный всхлип, похожий на писк комара.

Он замечает мои слёзы. И делается только хуже. Желваки на его скулах вздуваются буграми, зубы скрежещут. Он морщится и резким движением сдёргивает с рук грубые кожаные рукавицы, чёрные от машинного масла. И опускает взгляд на мои босые, грязные ноги.

— Дом бабы Мани в конце улицы, если забыла. В лесу тебе не место.

Юра разворачивается, с лёгкостью подхватывает с земли бензопилу, закидывает её на плечо и уходит. Его широкая спина, влажная от пота и усыпанная опилками, растворяется в зелёной чаще, а я остаюсь одна в своём рваном платье посреди этой катастрофы, рядом с гигантским стволом сосны, которая только что чуть не поставила точку в моей никчёмной биографии.

«Городская». Раньше, в его устах, оно было дразнящим, тёплым, почти нежным. Теперь он произносит его как диагноз.

И знаете что? В этот момент мне почему-то кажется, что упавшая сосна была бы более щадящим исходом. По крайней мере, это было бы быстро и не так унизительно.

Глава 3

КСЕНИЯ

Нужно идти.

Делаю шаг, и колени предательски подгибаются, но причина кроется не в страхе перед рухнувшей сосной, а в Юре. В том, как его низкий, хриплый рык прокатился по позвоночнику, заставив все волоски на теле встать дыбом. Тот мальчишка Юрка, с вечно ободранными коленками и смешливыми искрами в глазах, исчез, уступив место суровому, опасному мужчине, от которого волнами расходится сила, одновременно пугающая и непреодолимо притягательная.

Я приехала зализывать раны. Без дополнительных приключений, романтических флэшбеков и пробуждения спящих вулканов.

Выхожу из-под сени леса на открытое пространство, и на меня обрушивается яркий солнечный свет и вся беспощадная мощь деревенской действительности.

Вот она, главная улица Сосновки. Мой личный подиум и красная ковровая дорожка прямиком в ад.

Добро пожаловать на реалити-шоу «Последняя героиня»! Сегодня в выпуске: Ксения, столичная штучка, пытается преодолеть полосу препятствий, состоящую из осуждающих взглядов, здравого смысла и остатков собственного достоинства. Делайте ваши ставки, дамы и господа!

Первыми на пути встречаются трое мужиков у покосившегося забора. Они о чём-то лениво беседуют, дымят папиросами. Завидев меня, все трое замирают, как в стоп-кадре. У одного изо рта выпадает дымящаяся «Прима» и, кувыркаясь, летит в пыль. Второй, в растянутой майке-алкоголичке, медленно стягивает с головы засаленную кепку, прижимает её к груди, будто увидел не меня, а траурную процессию. Третий, с внушительной коллекцией золотых коронок, просто открывает рот и забывает его закрыть.