Хозяйка пекарни и волшебник из Грюнфорта

Хозяйка пекарни и волшебник из Грюнфорта

сказочное фэнтези 419 975 зн. (10,5 а.л.)

Лена Тулинова

2021

Пролог

Добро пожаловать к нам, на Север. А если точнее, то в страну Денмаре, где до сих пор живут сказки.

Зима в Денмаре не так сурова, как в Виэнема или в Скаанди, говорят нам учебники естествознания. Если открыть карту, то на ней Денмаре будет похожа на аккуратную буханку хлеба с отрезанной горбушкой – полуостровом Лезенди. Далеко не кроткое море Лёнмарк омывает Денмаре с северо-запада, а с остальных сторон – суша. И вот эту-то сушу с середины ноября и до начала марта заметает снегом. У здешних жителей есть даже определение многоснежности денмарской зимы! «Снега по колено», – говорят они, и значит, его выпало маловато. Или «сугробы по самые брови» – что, конечно, многовато.

В столице Денмаре, Даттё, «по брови» не бывает! Дай-то бог, если к Рождеству наметёт по пояс. Вот радости тогда! На площадях наряжают вековые ели, устраивают катания с гор, и повсюду продают еду. Особенно тут любят сладкие кексы, булочки с изюмом и пирожки! Вот почему в Даттё и его окрестностях так много кондитерских и пекарен.

Сказочного в городах Денмаре нынче не так уж много. Давным-давно в них рассказывают лишь старые-престарые волшебные истории, а новые словно и не родятся вовсе. Но стоит выйти за город, и начинаешь верить в эти мифы, легенды и сказки. Разве вон на той высокой горе не видятся вам причудливые башни, одна из которых с большими часами? Разве по реке нельзя добраться до резиденции Ледяного короля? И разве великаны до сих пор не бродят по лесу?

А ближе к Рождеству разве не выбираются отовсюду различные сказочные существа – гномы, маленькие и большие хвостатые тролли, смешливые и вечно занятые работой ниссе, помощники Рождественского деда?

И тогда особенно захватывающе звучат эти предания, сказки и волшебные рассказы! Самая поздняя из них датирована серединой позапрошлого века, и с тех пор, кажется, в Денмаре крупных чудес не происходило. Это история о вдове, хозяйки пекарни «Фру Ольсен», о горячем хлебе, который она пекла, о волшебстве, которое она дарила людям. И это история об угольщике Ларсе Магнуссоне, который, по слухам, был последним волшебником в пригороде Даттё. Этот пригород, Грюнфорт, до сих пор помнит и тролля, и Ледяного короля. Там и по сей день вам поднесут кружку какао и булочку с корицей – и расскажут сказку о хлебе и угольке, сказку длинную и интересную. В ней-то и творятся чудеса! Да ещё какие!

Но по правде сказать, многие верят, что в Грюнфорте, как и в Денмаре вообще, волшебство ещё осталось и чудеса случаются. Просто они ещё не созрели, чтобы стать настоящими сказками! Время покажет. Быть может, через полтораста лет современные истории тоже станут чудесными.

А пока что укутывайтесь потеплее в пледы, берите в руки кружки с какао и имбирные пряники с глазурью. Устраивайтесь поудобнее, смотрите на пламя очага и слушайте сказку про хозяйку пекарни и волшебника из Грюнфорта. Зимнюю, снежную, полную волшебных приключений, уюта и любви. Сказку, рассказанную сказочником из Даттё.

ГЛАВА 1. На новом месте приснись жених невесте

– Эй, соседка! – окликнул кто-то сзади. – Помочь?

Судя по голосу – одна из местных соседок. Немолодая и страсть какая любопытная. Наверное та, что накануне вечером помогала заносить вещи.

Инге Ольсен с удовольствием ответила бы, но во рту были гвозди, поэтому она просто помотала головой. Под ногами шатко переваливалась лесенка-стремянка с одной подломленной ножкой, в правой руке был крепко зажат молоток, левой Инге держала вывеску. По примете, кто вывеску прибьёт – тот в лавке и хозяин! Поэтому, наверное, соседка и не обиделась, а просто примолкла. Не оглядываясь на нее, Инге поправила тёплый платок, крест-накрест обвязанный поверх суконного жилета, и вбила первый гвоздь, потом второй.

– Хозяйка, а хозяйка! А на работу берёте? – совсем юный голос.

Во рту оставалось ещё два гвоздя. Инге покачала головой и вбила третий – едва не упала со стремянки, качнувшись взад-вперёд, обрела равновесие, схватившись за стену… Потом приставила четвёртый гвоздь к последнему углу вывески и размахнулась молотком, и тут новый голос послышался за спиной:

– Эээй, фру пекарь, доброго тебе дня! Уголь покупать будешь?

Уголь был ой как нужен! Но Инге не успела сказать «да!» или кивнуть – молоток словно сам собой хватанул по замерзшему пальцу вместо гвоздя. Последний выпал и зазвенел о мостовую.

– Шлёп вашу плешь, герр угольщик, – вырвалось у фру Ольсен. – Этак ведь и без ногтя можно остаться!

Продавец угля, совсем не старый и, как водится, чумазый, словно чёрт, белозубо улыбнулся и поднял гвоздь.

– Мы тут помочь тебе пытаемся, фру пекарь из города Даттё, – сказал он. – Но ежели ты думаешь, что на всю улицу одна такая красавица, то так и быть, отстанем. А только когда будешь торговать своими кренделями да булками – подумай, кому ты их будешь продавать, как не нам! Так что ты лучше не ругайся, ты лучше принимай помощь!

Инге огляделась. Оказывается, соседи по улице никуда не делись. И добродушная толстенькая тётушка, и щербатый паренек лет шестнадцати, её внучатый племянник – да-да, именно они помогали вчера молодой вдове разгружать телегу. И ещё человека три-четыре собралось возле старой пекарни. Все они притопывали да прихлопывали на холоде, и глазели на новенькую. Не то чтобы было на что посмотреть! Простое чёрное платье, серый фартук, такой широкий, что покрывал почти всю юбку, теплый платок вокруг тела да вдовий чепец. Не слишком худая, но вовсе не толстая – некогда толстеть, работы полно! Из красоты разве что гладкая молочная кожа да серые с еле заметными желтыми крапинками глаза.

А вдова смотрела на жителей пригорода и вспоминала. Почти двадцать лет назад родители Инге переехали из пригорода Сюрфорт в центр Даттё, где девочку отдали в городскую школу. Там на неё примерно так же смотрели другие мальчики и девочки. Им было лет по восемь-девять, а Инге уже исполнилось одиннадцать, но она ещё только-только выучила буквы. В церковной деревенской школе их учили петь и молиться, а считать девочка навострилась и без школы, но вот грамотой не владела. Мальчики и девочки глазели скорее сочувственно, некоторые даже предлагали помочь, но в их дружелюбии Инге чудился подвох. И не зря: позже её многие обижали, пришлось научиться и сквернословить, и драться.

Так было и теперь. Жители пригорода под названием Грюнфорт обступили Инге, а она думала, что у них есть какие-то свои причины ей вредить. Из толстых шарфов торчали красные носы, в воздух вырывался белый пар: ноябрь начался с бесснежных холодов, что поделаешь. И было страшновато и весело. Ну не драться же, в самом деле, с людьми из пригорода?

– Так что, хозяйка? Будем дружить? – угольщик протянул Инге руку. – И до речи, я вовсе не плешивый!

Шляпу он не снял, но его нельзя было в этом винить: холодно! Впрочем, его темные густые волосы были видны и из-под полей!

Инге спустилась с лесенки и оказалась вровень с новыми соседями. Пожала сначала чумазую руку угольщика, а потом все остальные, гладкие и шершавые, холодные и тёплые, в перчатках, варежках и без них. Рук прибывало по мере пожимания, и оказалось, что их хозяева вовсе не враждебно настроенные люди.

– Уголь нужен, – сказала Инге, неожиданно для себя находя силы улыбаться, – и дрова не помешают, а еще печника бы, а то труба дымит. И помощник нужен, чем шустрее, тем лучше. Быстро ли вы бегаете, молодой человек? – спросила она у того паренька, который предлагал помощь. – И хорошо бы узнать, где ближайшая мельница! И если кто есть, чтобы помочь конюшню в порядок привести, милости прошу! Отплачу пиром на весь мир, в воскресенье после мессы.

– Вот это по-нашему, – обрадовалась тётушка. – Ну, давай знакомиться! Тебя-то, мы уж вчера прознали, Инге Ольсен зовут. А я вот фру Тью-Нила Ильссон, или проще: тётушка Тьюли, а это внучатый племянник мой...

– Нильс Ильссон, тётушка Тьюли, я помню! – ответила с улыбкой Инге.

И выдержала ещё один круг знакомств и рукопожатий.

К вечеру большая печь в пекарне больше не дымила, пони Инге был накормлен, обихожен и вычищен юным Нильсом Ильссоном, мука заняла почётное место в кладовой, а в кухне поселилась черная кошка с белоснежными носочками и белым пятном на мордочке. Счастливая расцветка! А с кошкой ещё и котёнок – вылитая мамаша, только хвостик тоненький и лапки не в носочках, а в чулочках беленьких!

Вывеску Инге прибила надёжно и крепко, дверь смазала и покрасила, и теперь пила в кухне чай. Компанию ей составляли кошка с котенком, тётушка Ильссон и угольщик.

– Неужто прямо завтра и начнёшь? – вопрошала старушка. – Обжилась бы с недельку, со всеми бы познакомилась. Тут поблизости есть два богатых двора, зажиточных, а ещё выше по улице доходные дома, там уж никто хлеба не печёт. Да и у нас уже не то, что встарь! Теперь не каждая хозяйка хлебы ставит, иные работают с утра до ночи, другие просто ленятся. Да и я уж не всякий раз их ставлю, гоняю внука в Сюрфорт, ближе-то пекарни у нас не было по сей день. А руки-то, да и ноги, и спина уж не те! Вот и покупаем. Спасибо боженьке, денег хватает.

– А чем живёте, тётушка Тьюли? – спросила Инге осторожно.

– А кроликами да шерстью кроличьей, – охотно ответила тётушка, – держу пушистых, вычесываю, пряду, а потом вяжу носки, шапки да варежки. Самый товар сейчас, вот-вот снег ляжет, морозы придут! Мать Нильса мне помогает, и тётки его тоже, да и сам он помощник хоть куда. Вы не смотрите, что он у нас дурачок, руки у него работящие, всё сделает.

– Да и не дурачок он, – сказал весёлый угольщик, которого, как уже узнала Инге, звали Лассе.

Отмывшись, он стал не таким чумазым. Только в уголках глаз да в мелких морщинках, да под ногтями оставалась ещё угольная пыль. А так был он парень хоть куда: темные волосы торчком, рот до ушей, глаза озорные, зубы белые.

– Не дурачок он, а мечтатель, – продолжил Лассе. – Если б учился в школе, то уже бы и закончил, в Академию бы поступил. А там и стал бы настоящим изобретателем. Может, и в небо бы полетел.

– Ага, где ж нам денег-то столько взять, чтобы Академии за нашего Нильса платить, – вздохнула тётушка Тьюли. – К тому ж его и в школу-то не взяли! Привела его Малин, племянница моя, а там его спрашивают: что знаешь? А он говорит: знаю, что старуха Беа ведьма, и что Ледяной Король нынче в зеркало смотрел на неё, и она молодая становилась. И ещё говорит, знаю, что старый тролль на горе проснулся, снова будет пытаться часы на ратуше остановить. И вот так-то давай сказки плести! Ну так его спрашивают: ты хоть буквы-цифры знаешь? А он до трёх на своих пальцах сосчитать не может, только знай сказки про пальцы сочиняет.

– А ещё, – добавил угольщик Лассе, – он вам, тётушка, механическую чесалку сделал и самокрутящееся веретено.

– Ведьминские штучки, колдовские, боюсь я ими пользоваться, – махнула рукой тётушка. – Вон пусть идёт в услужение к фру пекарь, а я себе дочку Перниллину пристрою шерсть чесать да прясть. Пернилла – это моя старшая, – пояснила она для Инге. – Не пытайся всех запомнить, само потом в памяти отложится. Нас тут в Грюнфорте всё-таки несколько сотен, небось за один раз не выучишь!

– Пойдём-ка, тётушка Тьюли, пусть фру пекарь отдохнёт, – сказал вдруг Лассе. – Гляди, у неё уж глаза слипаются.

Инге поняла, что и правда вот-вот уснёт. За последние несколько дней она не высыпалась, то одно, то другое – поиск подходящей недорогой лавочки, оформление документов, переезд, обустройство на новом месте... До сна ли тут? Да и плохо ей в последнее время спалось, чуть закроешь глаза, и начинают одолевать разные думы, по большей части невесёлые!

– Так во сколько завтра внука-то сюда пригнать? – встрепенулась тётушка Тьюли. – Спозаранку или спать до полудня будешь?

Инге прикинула, сможет ли завтра начать прямо с утра, и смело сказала:

– Спозаранку присылайте, тётушка! До рассвета.

А сама решила, что приготовит Нильсу ту комнатку, что над сараем, чтобы не приходилось ему тратить время на путь до пекарни. Да и ей спокойней будет, что не одна тут с кошками да мышками.

– Так до утра, – сказала на прощание тётушка Тьюли. – Ночи тебе спокойной, снов хороших.

А весёлый угольщик Лассе в третий раз пожал руку Инге и, подмигнув, сказал:

– На новом месте приснись жених невесте.

Снились Инге, однако, вовсе никакие не женихи, а большие ледяные часы на высокой горе. Тяжело ворочались огромные стрелки, и при каждом их движении с часов падал сугроб. Лёгкий, как перинка. Падал и разлетался белыми хлопьями. А на чистом снегу кто-то чёрные следы оставил. Уж не угольщик ли?

ГЛАВА 2. Зубастенькая

Осенью, да ещё поздней, солнце встаёт неохотно, выползает из густого овсяного киселя низко стелющихся облаков, и смотрит одним глазом: а стоит ли вообще подниматься выше?

Примерно так же смотрел на печку потомок большого рода Ильссонов, Нильс-младший Ильссон, рыжий вихрастый подросток, высокий, с крупными руками и ногами и с пытливым взглядом бледно-голубых глаз. Красивая фру Ольсен разрешила ему работать, но мальчик сомневался, что ему этого так уж хочется. Одно дело помогать в охотку, и совсем другое – изо дня в день делать одно и то же. Покормить Пончика, натаскать воды из колодца, принести в кухню из кладовки муку, помочь Инге тесто замешивать...

Тут же мысли Нильса перекинулись на важное. А что, если сделать такой механизм: крутишь одну ручку, а в трёх бадьях враз тесто замешивается? Нет, в трёх сразу может и не получиться. Как говорит дядюшка Хендрисен? Сначала задача поменьше, потом побольше. Пусть одна мешалка. Можно выточить колёсики, как в ручной мельнице, а вместо мололки вставить деревянные весёлки, какими и размешивают жидкое тесто.

А если тесто густое? Которое руками месят? Тогда как же? Нильс призадумался ещё глубже, но ничего изобрести не успел, потому что красивая фру Ольсен окликнула:

– Ну что, помощничек, не проснулся ещё, поди?

И оказалось, что она уже и Пончика покормила, и кошке с котёнком сметаны дала, вчера соседи принесли, и на стол оладушки выставила. А тесто она ещё накануне, перед сном, поставила, вот как. Так что будут нынче булочки с изюмом, пирожки с ливером и ржаные лепешки.

– Пока небогато, но у нас и прилавков толковых ещё нет. Вот не мог бы ты сказать, кто сумел бы нам сколотить парочку? А ещё подумай-ка вот над чем: видела я в аптеке полку такую, которая крутится, и люди могут её туда-сюда вертеть. Все товары на виду, крутишь и выбираешь. Вот как бы нам такую сделать? Только в аптеке она из стекла, а нам бы подошла деревянная, чтобы с неё булочки да пирожные не соскакивали.

Мешалка тут же оказалась на втором месте после вертящейся полочки. Нильс доложил Инге, что столяр в Грюнфорте один, зато работает быстро да исправно, а сегодня можно просто выставить два стола, да на них продавать.

Так и сделали.

Лавочка пока выглядела убого.

Но вчерашние помощники полы уже помыли, занавески на два окна повесили, а уж когда свежим хлебом запахло, то сюда потянулись все носы с округи. Ржаные лепёшки, да оладушки, да пшеничные булочки с изюмом – всё пахло так, что и тролли в горах, небось, повернули свои огромные уродливые головы в сторону Даттё.

Так что Нильс взял на себя труд встать у стола в ожидании покупателей. Инге проверила, чисты ли его руки, а заодно нос и уши. Как будто чистые уши делают человека счастливее! Или как будто он ушами станет хлеб продавать!

– Вы не беспокойтесь, фру Инге, я со вчера мытый, – заверил её Нильс.

– Придётся поверить, – улыбнулась она. – Что ж, давай подождём первых покупателей. Говорят, как первая покупка пройдёт – такой потом и весь день будет!

– А ещё говорят, надо монетку по полу прокатить от порога до прилавка, – оживился Нильс. – И дорожку сахаром или мукой сделать...

– Монетку давай прокатим, а вот насчёт сахара не знаю, – ответила красивая фру Ольсен, – не люблю я едой разбрасываться, с детства не приучена. Баловство одно!

– Вот и бабушка так говорит, – вздохнул Нильс. – А я из-за этого не могу проверить примету!

– А ты что же, в приметы веришь? Твоя бабушка про тебя рассказывала так, будто бы ты и в сказки веришь, и в легенды!

– Так ведь это и впрямь есть, – Нильс уж было решил, что фру Инге, как и все, над ним посмеется, но она потрепала ему вихрастую голову и ушла за ещё одной корзинкой хлеба.

Он проводил её взглядом. У Инге фигура была как у молодой девушки, разве что в бёдрах пошире, и вся она вызывала в Нильсе приятное волнение. Волосы русые, под тёмный чепец убранные, только на лбу несколько волнистых прядок, и глаза серые, ничуть не печальные, как можно было бы подумать, зная, что Инге Ольсен вдова.

Нет, она не была унылой серой тенью – улыбчивая, деловитая, бойкая. И Нильс подумал, что надо бы выспросить, что за муж у фру Инге был.

Может, он был волшебник. Или, к примеру, альв. У такой женщины не мог быть простой муж-бюргер с толстым брюхом, или мастеровой, или рабочий с грубыми руками и добрым сердцем. Нет, скорее волшебник.

Тут в лавку вошёл первый посетитель. Сердце у Нильса Ильссона так и подпрыгнуло: вот она, примета! Вон какой человек важный зашёл – сам главный Сёренсен, из дома с красной черепичной крышей! У Сёренсенов большая семья: четыре деда, да десять отцов, да четырнадцать сыновей. А уж дочерей, внуков да внучек без счёта! Богаты Сёренсены, и дом у них огромный, почти как замки древних альвов, большой да просторный. Ходят Сёренсены в сапогах, а не в башмаках. Это если ходят, потому что чаще ездят верхом или в коляске, запряжённой двумя лошадьми. По обычаю Денмаре, если в доме места не хватало, к нему пристраивали что-нибудь с боков или сверху, так вот – большой дом семейства Сёренсенов за последние тридцать лет был облеплен пристроями со всех сторон так, что уже и не ясно было, где там первоначальная часть.

Вот так посетитель! Один из четырёх дедов, самый старый. Борода почти до пояса, штаны красные плисовые до колен, сапоги узорные. Поверх белой рубахи – белый бараний тулупчик нараспашку. Рано ещё в тулупы да шубы рядиться, но богачам всё можно.

– Доброго вам дня, герр Сёренсен, – сказал Нильс, поклонившись.

– Что тут у вас? Открыты, что ли, уже? – спросил богатый старик.

– Открыты, – ответил Нильс. – Булочки вот с изюмом, да лепёшки ржаные, да оладушки...

Старик Сёренсен взял из корзинки булочку, помял толстыми пальцами. Понюхал, поморщился. Но мелкую монетку в подставленную плошку бросил. Левой рукой бороду придержал, чтоб не мешалась, а правой булочку в рот сунул. Пожевал, нахмурился.

– Вкусно, – сказал. – Вели-ка хозяйке к вечеру для Сёренсенов дюжину пирогов испечь.

– С чем же? – спросила с порога пекарни фру Инге. – Пока у меня только яблоки да свинина.

– С творогом и изюмом испеки, творог у старой фрекен Педерсен возьмёшь, – загнул указательный палец старик, – с яблоками и взбитыми сливками, с мясом и луком. По четыре больших пирога каждого вида. Справишься, что ли?

– Уж и не знаю как, – насмешливо округлила серые глаза фру Инге. – Итого с вас будет по кроне за каждый пирог, герр Сёренсен. К шести вечера приходите. И задаток пожалуйте, на творог, сливки да корицу. Живи я тут подольше, не попросила бы, но я только первый день открыта.

Нильс втянул голову в плечи.

Храбрая фру Ольсен! Разве кто-либо смеет разговаривать так с самым главным Сёренсеном?

Но старик ничего, улыбнулся в бороду и взял из корзинки, которую всё ещё держала в руках Инге, румяную ржаную лепёшку, а взамен положил на стол четыре кроны.

– Только сливки хорошие возьми, зубастенькая.

– Как это вы его не испугались? – удивлённо хлопнул ресницами Нильс, едва самый главный Сёренсен вышел.

– И не таких видали, – ответила фру Инге. – Ну что ж, если уж гадать по первому покупателю, работы будет просто невпроворот, Нильс, но и денег тоже! Поэтому вот тебе деньги, беги к фру Педерсен, а потом в бакалейную лавку. Полтора фунта творога, галлон молока, две кварты сливок, два фунта сахара, четверть фунта изюма, два пакетика молотой корицы. Да загляни в зеленную, возьми там лука. У кого тут яйца можно купить, знаешь? Для начала потребуется две дюжины. Беги-беги, мне скоро понадобится и другая твоя помощь. Встанешь у прилавка, пока я буду печь пироги. Где-то были у меня ваниль и кардамон...

Кажется, Нильс-младший Ильссон из большого семейства Ильссонов ошибся – эта работа скучной не будет. Запряг Пончика в одноколку и поехал к фру Педерсен, а потом по лавкам: такую уйму покупок в руках не утащить.

На обратном пути он свернул к бабушке и спросил, где та держит взбивалку для крема, которой так никогда и не пользовалась, а ведь он для неё делал! Хорошо, что не выкинула.

ГЛАВА 3. Делу время, потехе час

Дюжина больших пирогов! Ну, теперь эта дюжина будет сниться Инге целый месяц! Она так утопталась по кухне, что под конец уселась на стул с двумя подушками и принялась катать тесто сидя. Нильс крутился как волчок, но успевал и в лавке, и в пекарне – удивительно, как добрая тётушка Тьюли решила расстаться с мальчишкой. Помощник оказался таким ценным, что сама Инге ни за что бы его теперь не отпустила! Он даже два раза спас булочки с изюмом от пригорания.

А в лавке нынче в честь открытия было людно – кажется, все соседи заглянули, чтобы поддержать начинание новенькой. Ржаных лепёшек продалось пятьдесят две штуки, булочек – одиннадцать противней, оладьи и пирожки разошлись в первый же час, и больше уж Инге с ними не возилась. Спрашивали вафли, слойки, денмарский пирог, яблочные пироги со взбитыми сливками, ванильные кренделя, миндальные пирожные и простой хлеб. Нильс всё записывал, но Инге сомневалась, что в ближайшее время сумеет столько всего напечь.

Когда пироги герра Сёренсена на больших фанерных листах были погружены в телегу и отбыли к большому дому, Инге сняла башмаки, чулки, вдовий чепец и села на пороге дома. Тихо застонала, выставив гудящие ноги на прохладную ступеньку крыльца. И как по волшебству, их темноты вышел чумазый Лассе, сел рядом и спросил:

– Не застудишься, фру пекарь?

И, не дожидаясь ответа, снял пропахшую дымом куртку, накрыл ею голые ступни.

– Устала?

– Есть немного, – ответила Инге. – Но если сравнивать с тем, как жила раньше, то всё равно хорошо. Тихо здесь.

– Тихо?! – изумился угольщик. – Да у тебя тут целый день толчея была.

– Тихо, – повторила Инге. – В доме свекрови всегда было шумно – ругань, крики, хохот, плач. Как Улаф мой умер, так ни дня покоя не знала.

– А давно он...

– Давненько, – ответила Инге. – Больше года прошло. Еле отвязалась я от своей прежней жизни – всё не пускала она меня.

И, спохватившись, что жалуется человеку, которого не знает вовсе, да ещё мужчине, отодвинулась и поджала губы. Да и не стоит начинать обживаться на новом месте с шашней. Пусть даже и с Лассе, парнем приятным да симпатичным! Нет, не стоит, хоть и тянет её к нему. Нравится ей, как он зубоскалит да смеётся, но всё это ничего не значит. Попадёшь в ловушку – потом уж не выбраться. Инге это уже выучила на примере Ульфа и его семьи, больше уж не хотела связываться.

– Хорошо, что отпустила, – сказал парень и кивнул. – Здесь жизнь для тебя непривычная, но по всему видать, что тебе тут лучше.

– Ты меня, что ли, жалеешь, герр угольщик? – спросила Инге, чуть помолчав.

– Я тобой восхищаюсь, фру пекарь, – засмеялся Лассе. – Гулять со мной пойдёшь?

– Гулять?! Я с ног валюсь, – Инге вдруг тоже засмеялась, хотя и собиралась держаться с ним холодно.

– А я подожду, пока отдохнёшь, – ответил Лассе.

Но она отказалась.

– Ваши здешние красотки небось по тебе сохнут, вот и иди к ним. К чему тебе чужая, да ещё вдова?

Он пожал плечами.

– Это уж не тебе решать, к чему, – сказал он, – да и не замуж зову, фру пекарь, а пройтись по Грюнфорту. Сейчас фонарщик фонари зажжёт, красиво будет.

И придвинулся ближе, взял за руку.

– Пойдешь? – в самое ухо шепнул, едва касаясь мочки губами.

И уху, и шее сделалось горячо и приятно. Давненько она не ощущала ничего подобного!

– Шлёп твою плешь, герр угольщик, – проворчала Инге, смущённая этими заигрываниями. – Не пойду! Уходи от греха подальше, не готова я в свою жизнь пускать всяких чумазых...

Лассе встал с крыльца, принял из рук женщины свою куртку.

– Всяких чумазых? – спросил, будто бы ничуть не обидевшись. – Ну так я умоюсь. А ты не сиди тут босая, фру пекарь. И смотри, метлу от порога убери: осень уже к зиме поворачивает, неровен час ведьма на ней покатается, потом всю удачу из дома выметешь.