Гобелен Проклятых Сердец. Хроники Сплетённых Душ

— Он ранен, — прошептала Лира, и внутри неё что-то дёрнулось — не страх, не злорадство, а что-то совсем иное, чему она не хотела давать названия.

— Он всегда ранен, — пожал плечами Рейвен. — Это его естественное состояние. Железное Сердце не умеет жить без боли. Он её ищет. Он её любит.

— Прекрати, — резко оборвала его Лира. — Развяжи меня. Мы можем сбежать. Пока он отвлекает тварь. У нас есть шанс.

Рейвен медленно повернул голову и посмотрел на неё. Его жёлтые глаза блеснули опасным, лукавым огнём.

— А как же твоя Уза, Лира? — спросил он тихо. — Бросишь его?

Она стиснула зубы. Уза в груди пульсировала — то ли отзываясь на боль Кайана, то ли предупреждая о чём-то. Она ненавидела эту связь. Ненавидела то, что чувствовала его боль. Ненавидела то, что не могла просто развернуться и уйти.

— Я натерпелась от него достаточно, — произнесла она, и голос прозвучал жёстко. — Он вёз меня на смерть. Он бил меня. Он связал меня. Я хочу выжить. И если для этого нужно бросить его здесь — я брошу.

— Правда? — Рейвен улыбнулся, но улыбка была странной — не насмешливой, а скорее оценивающей. — Тогда давай сыграем в игру.

Он схватил Лиру под мышки и рванул вперёд, выходя из-под купола. Кайан, удерживающий тварь на краю обрыва, краем глаза заметил движение и закричал:

— Стой!

Но Рейвен уже проскочил мимо него, увлекая Лиру за собой. Он двигался с нечеловеческой скоростью — оборотень в своей стихии, — и его ноги едва касались камней. Кайан попытался преградить ему путь, но щупальце твари ударило между ними, и ему пришлось отскочить.

— СТОЙ! — его крик был полон ярости и чего-то ещё — отчаяния? страха? — но Рейвен даже не обернулся.

Они оказались на самом краю обрыва. Внизу, в расщелине, куда уходили следы Пожирателя, клубился чёрный туман. Из этого тумана поднималась вторая голова твари — точнее, та же самая, но её отражение, её продолжение, её истинная форма. Огромная пасть распахнулась, и Лира увидела в ней бездну — не глотку, не желудок, а саму Пустоту, которая была так похожа на её собственную.

— Рейвен, что ты делаешь?! — закричала она.

— Играю, — ответил он.

И бросил её вниз.

Но в тот самый миг, когда её тело начало падать, его пальцы сомкнулись на верёвках, стягивающих её запястья, и одним резким движением разорвали их. Верёвки остались в его руках, а Лира — свободная, с раскрытыми ладонями, на которых ещё розовели шрамы, — полетела в пасть чудовища.

Кайан, увидев это, издал такой крик, что скалы дрогнули.

— ТЫ ЧТО НАТВОРИЛ?!

Он рванулся к обрыву, забыв о твари, забыв о ране в плече, забыв обо всём, кроме летящей в бездну фигуры с пепельными волосами. Но Рейвен преградил ему путь, выставив ладонь.

— Спокойно, Железное Сердце, — произнёс он, и в его голосе звенело предвкушение. — Смотри.

Он поднял руку и начал считать, загибая пальцы:

— Раз…

Пасть сомкнулась вокруг Лиры. Чёрный туман поглотил её целиком.

— Два…

Кайан замер на краю обрыва, и его лицо было белее мела.

— Три…

И мир взорвался.

Из пасти чудовища — из самой сердцевины смыкающейся тьмы — ударил столб света. Нет, не света — Пустоты. Той самой, что жила внутри Лиры. Чёрное пламя, которое было темнее самой ночи, вырвалось наружу, разрывая плоть монстра изнутри. Тварь закричала — на этот раз не от ярости, а от агонии, — и её тело начало распадаться, осыпаясь пеплом и чёрными хлопьями, как сгоревшая бумага.

Кайан отшатнулся, закрывая лицо от жара.

А из чёрного пламени, из самой бездны, поднялась фигура. Босая, в изодранном платье, с разметавшимися пепельными волосами, с руками, от которых расходились волны Пустоты. Лира парила над пропастью, и её глаза горели не серым — чёрным. Глубоким, бездонным чёрным, в котором не было ни зрачков, ни белков. Только сила. Только свобода.

Рейвен смотрел на это и улыбался — широко, почти счастливо.

— Я же говорил, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Она легенда.

Кайан стоял на краю обрыва, прижимая раненое плечо, и смотрел на парящую ведьму с выражением, которое не поддавалось описанию. Ужас. Восхищение. Ярость. И что-то ещё, глубоко запрятанное, чему он не позволял выйти наружу.

— Ты… — выдохнул он. — Ты знал. Ты с самого начала знал, что она выживет.

— Знал, — легко согласился Рейвен. — Но ты должен был увидеть. Должен был испугаться за неё. Должен был почувствовать то, что чувствуешь сейчас. Потому что иначе ты никогда бы не признал то, что между вами.

Кайан хотел ответить — резко, грубо, как всегда, — но слова застряли в горле. Потому что в этот момент Лира повернулась к нему, и в её чёрных глазах он увидел не ненависть, не месть, не торжество. Он увидел вопрос.

«Ты боялся за меня?»

И он не знал, что ответить. Даже самому себе.

Внутри чудовища не было ни тепла, ни холода, ни верха, ни низа. Только Пустота — та самая, что жила в Лире с того дня, как Зара наложила на неё Проклятие Пепла. Только здесь, в чреве твари, Пустота была не подавленной, не скованной, не ослабленной. Она была свободной. И она узнала свою хозяйку.

Лира падала сквозь тьму, раскинув руки, и связанные запястья наконец-то были свободны. Рейвен разорвал верёвки в тот самый миг, когда швырнул её в пасть, и теперь её ладони — израненные, покрытые шрамами — раскрылись, как два цветка. Пустота хлынула в них, заполняя каждую клетку, каждый нерв, каждый уголок измученного тела.

Она закричала — но крик был беззвучным, поглощённым чревом монстра. Она позвала — и Пустота ответила.

Пять лет подавления. Пять лет голода. Пять лет страха и боли — всё это спрессовалось в одну-единственную точку, в одно-единственное мгновение, и теперь рвалось наружу, как река, прорвавшая плотину. Магия крови, всё ещё пульсирующая в ладонях. Ярость — на Кайана, на Зару, на весь мир. Боль — старая, застарелая, ноющая боль от того, что она не могла прикоснуться ни к кому живому, не причинив страданий.

Она вложила всё это в один импульс.

Чёрное пламя пошло из её ладоней — но это не было пламя в обычном смысле. Оно не горело, оно уничтожало. Оно не освещало, оно поглощало свет. Пустота потекла из неё волнами, заполняя чрево монстра, разрывая его изнутри, как перезревший плод.

Снаружи это выглядело как взрыв.

Чудовище разорвалось на части. Ошмётки чёрной плоти, куски щупалец, сгустки дымящейся слизи полетели во все стороны, заливая скалы, срываясь в пропасть, шлёпаясь на камни с тошнотворным чавканьем. В воздухе запахло гнилью, серой и чем-то сладковатым — так пахнет мёртвая магия, когда она окончательно разлагается.

Лира вывалилась из этого месива, как новорождённый зверь — покрытая слизью, в клочьях собственного платья, тяжело дыша. Она ударилась коленями о камень, но удержалась, упёрлась ладонями в землю и закашлялась, выплёвывая чёрную жижу. Пепельные волосы прилипли к лицу. Глаза всё ещё горели чёрным, но уже начинали возвращаться к своему обычному серому цвету, как небо после грозы.

Живая.

Она была живая.

Кайан стоял на краю обрыва и не двигался. Два меча всё ещё были в его руках — «Песнь Тишины» в правой, тёмный клинок с рунами в левой. Кровь из раненого плеча капала на камни, смешиваясь с чёрной слизью монстра, но он, казалось, не замечал этого. Его стальные глаза были прикованы к Лире, и в них — впервые за всё время — не было ни ярости, ни ненависти. Только потрясение. Чистое, обнажённое потрясение, смешанное с чем-то, чему он сам не мог найти названия.

Он видел, как ведьм сжигали на кострах. Он видел, как они кричали, молили о пощаде, проклинали. Он сам убивал их — десятками, может, сотнями. Но он никогда не видел, чтобы кто-то — человек, ведьма, демон — вырвался из чрева Пожирателя и уничтожил его изнутри.

Рейвен, стоявший чуть поодаль, медленно, размеренно зааплодировал.

— Отлично сработано, Пеплорождённая, — произнёс он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Ты сильнее, чем я думал. А я, поверь, редко ошибаюсь в таких вещах.

Лира поднялась на ноги — медленно, преодолевая дрожь во всём теле. Слизь стекала по её подбородку, капала с пальцев. Она сделала шаг к Рейвену. Потом ещё один. И ещё. А затем — одним стремительным движением, в котором не осталось и следа от её недавней слабости, — схватила его за ворот дублета и встряхнула с такой силой, что голова оборотня дёрнулась назад.

— Что это была за игра?! — её голос сорвался на крик, и в нём смешались ярость, страх и всё то напряжение, что копилось последние часы. — Ты бросил меня в пасть! Ты швырнул меня, как кусок мяса! Я могла умереть!

Она снова встряхнула его, и Рейвен, не сопротивляясь, позволил ей это сделать. Его лицо сохраняло спокойное, почти довольное выражение, но жёлтые глаза смотрели внимательно, изучающе.

— Могла, — согласился он. — Но не умерла. В этом и был смысл.

— Смысл?! — Лира дёрнула его на себя и снова толкнула, так что он ударился спиной о скалу. — Я в следующий раз с тобой такое сделаю! Я засуну тебя в пасть следующей твари! Я разорву тебя изнутри! Я…

— Тише, тише, — Рейвен поднял руки в примирительном жесте, но его улыбка стала шире. — Я всё понял. Ты злишься. Это нормально. Но выслушай меня.

Она замерла, тяжело дыша. Её пальцы всё ещё сжимали его ворот, а костяшки побелели от напряжения. Кайан, стоящий позади, не вмешивался — он просто смотрел, и его мечи медленно опускались.

— Это была проверка, — сказал Рейвен, глядя ей прямо в глаза. — Мне нужно было убедиться, что ты способна разорвать Узу по своей воле. Что ты не просто носитель Пустоты, а её хозяйка. Что ты можешь использовать её, когда это действительно нужно. Ты справилась. Великолепно справилась. Теперь мы можем идти к Серафине — и у нас есть козырь.

— Козырь? — переспросила Лира, не ослабляя хватки.

— Ты, — просто ответил он. — Твоя сила. То, что ты сейчас сделала — это не просто фокус. Это оружие. И когда мы доберёмся до «Дома Сплетённых Теней», Серафина будет готова предложить тебе сделку, от которой ты не сможешь отказаться. А с учётом того, что Пожиратель всё ещё идёт за тобой, союзники тебе понадобятся.

Кайан медленно опустил мечи. Оба. Он сунул «Песнь Тишины» в ножны, а второй клинок убрал за спину. Его лицо всё ещё было бледным, а плечо кровоточило, но он стоял прямо и смотрел на Лиру с тем самым новым выражением — смесью гнева, уважения и чего-то третьего, что пульсировало в Узе между ними, как невидимая нить.

— Ты свободна, — произнёс он, и голос прозвучал глухо, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Ты больше не пленница. После того, что ты сделала… — он запнулся. — Ты сама решаешь, идти ли с нами.

— Свободна? — Лира повернулась к нему, отпуская Рейвена. — Вот так просто?

— Только до тех пор, пока мы не покинем этот остров, — добавил он, и его голос снова стал жёстким. — После этого ты снова моя. Я дал клятву доставить тебя на суд, и я её выполню.

Рейвен расхохотался — звонко, переливчато, запрокинув голову.

— Ох, как романтично! — протянул он, вытирая воображаемую слезу. — «Ты снова моя». Вы только послушайте его. Кайан, ты хоть раз в жизни говорил что-то настолько милое кому-то, кроме своего меча?

— Заткнись, — бросил Кайан, но без особой злобы.

Лира перевела дыхание и отряхнула с платья остатки слизи. Её руки всё ещё дрожали — то ли от перенапряжения, то ли от ярости. Она оглядела разорванного монстра, чёрные ошмётки, заляпавшие скалы, пропасть внизу и двух мужчин, стоящих перед ней.

— Я не собираюсь с вами идти, — сказала она наконец, и её голос прозвучал твёрдо. — Мои руки свободны. Мне незачем оставаться. Я готова бросить вас здесь — обоих. Вы мне никто.

Она развернулась и сделала шаг.

— Нет, — раздался голос Рейвена.

В его тоне не было угрозы — скорее, сожаление. Лира обернулась через плечо и увидела, как он поднял правую руку и медленно, почти лениво покрутил пальцем в воздухе. На его указательном пальце вспыхнуло то самое серебряное кольцо с тёмным камнем, которое она заметила ещё при заключении сделки.

— Наша сделка, Лира, — произнёс он, и его голос стал ниже, серьёзнее. — Я провожу тебя к убежищу. Ты не используешь против меня Пустоту. Условия не сняты. И пока метка цела, — он коснулся свободной рукой места за своим ухом, где темнело миниатюрное пламя, — ты не можешь просто уйти. Договор есть договор.

В тот же миг её запястья обожгло холодом.

Лира ахнула и опустила взгляд. На её руках — на тех самых местах, где раньше были золотые браслеты Инквизиции, а потом верёвки Кайана, — материализовались два серебряных браслета. Тонких, изящных, словно выточенных из лунного света. Они мерцали и пульсировали в такт метке за её ухом, и внутри них переливалась та же магия, что связывала её с Рейвеном.

Она попыталась призвать Пустоту — и не смогла. Не совсем. Сила была здесь, рядом, она чувствовала её биение, но браслеты гасили её, как мокрая ткань гасит искру. Не так грубо, как «Песнь Тишины», но достаточно, чтобы она не могла колдовать на полную мощь.

Ноги подкосились. Лира упала на колени — не от боли, а от внезапной слабости. Она упёрлась ладонями в камень и задышала тяжело, пытаясь справиться с головокружением.

Рейвен подошёл к ней. Опустился на одно колено, взял её за подбородок и приподнял её голову так, чтобы их глаза встретились.

— А теперь мы идём, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства — только мягкая, почти извиняющаяся настойчивость. — Прости, Лира. Я правда не хотел этого делать. Но у меня нет выбора. У нас обоих его нет.

Он наклонился, приблизил лицо к её лицу — и легонько, почти невесомо, чмокнул её в щёку. Жест был настолько тёплым, настолько неуместно нежным после всего, что произошло, что Лира замерла, не в силах ответить. От его губ пахло корицей. От его пальцев на её подбородке — теплом.

— Ты ненавидишь меня сейчас? — спросил он шёпотом, так, чтобы Кайан не услышал.

— Да, — выдохнула она.

— Это нормально, — он улыбнулся и отпустил её. — Я тоже себя иногда ненавижу. Но я обещаю: когда мы доберёмся до Серафины, я сниму браслеты. И, может быть, тогда ты поймёшь, почему я это делаю. А пока — идём.

Он поднялся и протянул ей руку. Лира посмотрела на его ладонь, на серебряные браслеты на своих запястьях, на чёрные ошмётки монстра, усеивающие скалы, — и поняла, что выбора действительно нет.

Она взяла его руку и поднялась.

Кайан стоял в стороне, скрестив руки на груди, и на его лице читалась сложная гамма эмоций. Он не бросился её защищать, не ударил Рейвена — он просто смотрел, как она поднимается, и в его стальных глазах тлел тот самый новый огонь.

— Идёмте, дети мои, — Рейвен широким жестом указал на тропу, уходящую вверх по склону. — Нас ждёт «Дом Сплетённых Теней». Там вы сможете выяснить, кто кого. А заодно принять горячую ванну и выпить что-нибудь покрепче морской воды. Идёмте.

Он первым двинулся в путь, насвистывая какую-то лёгкую мелодию, словно ничего не случилось. Кайан, проходя мимо Лиры, на мгновение задержался.

— Эти браслеты — не моя идея, — сказал он тихо. — Но я не могу их снять. Даже «Песнь» не берёт магию договора.

— Я знаю, — ответила Лира, не глядя на него. — Ты бы предпочёл верёвки.

— Я бы предпочёл… — он осёкся, так и не закончив фразу.

А потом развернулся и пошёл следом за Рейвеном.

Лира постояла ещё мгновение, глядя на ошмётки мёртвого чудовища. Она только что уничтожила монстра изнутри. Она была сильна. Она была свободна — почти. Но два серебряных браслета на запястьях напоминали, что свобода — это не только отсутствие оков. Это ещё и умение выбирать, с кем идти дальше.

Она вздохнула и двинулась следом.

Впереди, за скалистым перевалом, их ждал «Дом Сплетённых Теней». И Серафина. И ответы на вопросы, которые Лира ещё не успела задать.

А позади, в глубине острова, древнее чудовище открыло глаза и начало подниматься.

Глава 5. Серебряная и Бархатная

«Иногда самый опасный враг — не тот, кто держит меч, а тот, кто знает, как ткётся твоя судьба».

«Дом Сплетённых Теней» утопал в полумраке и ароматах.

Будуар Серафины располагался в самой глубине убежища, вдали от общих залов, где отдыхали контрабандисты и беглые маги. Это было круглое помещение, высеченное прямо в скале, но задрапированное так искусно, что камень казался живым — он дышал, обтянутый бордовым шёлком и тяжёлым бархатом цвета запёкшейся крови. Свет давали не лампы и не факелы, а десятки свечей, расставленных на кованых подставках и плавающих в стеклянных чашах. Их пламя колебалось в такт чьему-то невидимому дыханию, отбрасывая на стены танцующие тени.

Пахло ладаном — горьковатым, дымным, — и жасмином, сладким до приторности. Где-то в глубине, за занавесями, тихо играла музыка: струнный инструмент, похожий на лютню, перебирал минорную мелодию, которую, казалось, никто не слышал, кроме самой хозяйки.

Серафина полулежала на широком диване, обитом бархатом цвета ночного неба. Её тело — длинное, гибкое, с плавными изгибами, какие бывают только у тех, в ком течёт кровь суккубов, — было облачено в струящееся платье из серебристого шёлка. Ткань обнимала бёдра и грудь, но оставляла открытыми плечи и шею, на которой покоилось ожерелье из лунного камня. Камень пульсировал в такт её сердцебиению. Волосы — чёрные, с синим отливом — были собраны на затылке в низкий узел, из которого выбивались несколько прядей, обрамляя лицо с острыми скулами и полными, тёмно-вишнёвыми губами.

Она держала в руке бокал с тёмным вином и лениво вращала его, наблюдая за тем, как рубиновая жидкость оставляет маслянистые разводы на стекле.

Гостья появилась без стука.

Тени в углу будуара сгустились, потекли, словно чёрная патока, и из этого сгустка выступила Зара Серебряная Пряха — Архимаг Судьбы, старшая надзирательница тайной канцелярии и, по совместительству, самая опасная женщина, которую Серафина имела удовольствие ненавидеть.

Она материализовалась беззвучно, не потревожив ни одной ловушки — а их в будуаре было не меньше дюжины. Нити сигнальных заклинаний даже не дрогнули. Защитные руны на косяках не вспыхнули. Зара просто вошла — или, точнее, вышла из тени, — как будто имела полное право здесь находиться.

Высокая, стройная, с осанкой королевы, она была облачена в длинное платье цвета воронова крыла, расшитое серебряной нитью. Рукава — узкие, до запястий — скрывали руки, унизанные кольцами. Волосы пепельно-белые, гладкие, как стекло, спускались до лопаток. Лицо было безупречным — слишком правильным, слишком симметричным, словно вырезанным из мрамора рукой гениального скульптора. Глаза — холодные, серые, с вертикальными зрачками, какие бывают у змей, — смотрели на Серафину с выражением вежливого презрения.

— А вот и моя любимая марионеточница собственной персоной, — промурлыкала Серафина, не вставая с дивана. Её губы изогнулись в насмешливой улыбке. — Долго же ты шла. Я уже начала думать, что ты забыла дорогу к моему скромному убежищу. Или, может быть, твои нити судьбы запутались?

— Бархатная Паутина, — произнесла Зара, и её голос прозвучал как лёд, крошащийся под ногой, — ты опять прячешь свои истинные намерения за сладкими речами. Сколько лет прошло, а ты всё та же — вино, шёлк и ложь.

— Ложь? — Серафина приподняла бровь и сделала глоток. — Я предпочитаю называть это «искусным преувеличением». Но ты, конечно, не за этим пришла — обсуждать мои манеры. Садись.

Она указала бокалом на кресло напротив — низкое, обитое тёмно-зелёным бархатом, с высокой спинкой, напоминающей трон. Зара не двинулась с места.

— Я не пью то, что может быть пропитано твоей суккубской сущностью, — произнесла она холодно.

— А я и не предлагаю, — Серафина пожала плечами. — Чай на столике. Он совершенно безвреден. Травы с северных склонов, мята, немного мелиссы. Никакой магии. Никакого суккубства. Я же знаю, как ты трепетно относишься к тому, что попадает в твой организм. — Она снова усмехнулась. — Ты и к Лире относилась так же трепетно. И посмотри, чем это закончилось.

Имя упало между ними, как вызов.

Зара не вздрогнула, но её зрачки сузились ещё сильнее. Она медленно, плавно опустилась в кресло, положив руки на подлокотники. Движения были текучими, безупречными — так двигаются те, кто провёл столетия, оттачивая контроль над каждым мускулом.

— Ты ведь знаешь, что твоя бывшая ученица утонула вместе с «Каравеллой»? — Серафина начала первой, и её голос звучал почти лениво. — Или ты уже всё просчитала на своих драгоценных нитях?

Зара поправила складку на платье — жест настолько спокойный, что Серафина на мгновение почувствовала укол раздражения.

— Лира не утонула, — произнесла Архимаг холодно. — Она жива. Я чувствую её. Проклятие не разорвано. Уза между нами всё ещё теплится, как перерезанный нерв. — Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то тёмное, голодное. — И она сейчас на Проклятом Архипелаге. Вместе с Кайаном. Тем самым, о котором шепчутся, что он — единственный, кто способен довести её до костра.

Серафина приподняла бровь.

— Железное Сердце? Охотник на магов? Тот самый, который должен был сжечь её в Лунной Гавани?

— Именно.

— О, это забавно, — Серафина сделала ещё глоток вина и задумчиво облизала губы. — Очень, очень забавно. — Она поставила бокал на столик и откинулась на спинку дивана. — Ты знаешь, я когда-то встречала его. Кайана. Лет шесть назад, в Лунной Гавани. Он тогда только получил звание командира. Молодой, мрачный, с этими невозможными глазами, в которых читается приговор. Знаешь, такие мужчины — они хуже всего.

— Хуже всего для кого? — уточнила Зара с лёгким оттенком интереса.

— Для таких, как я, — Серафина усмехнулась, но в усмешке промелькнула тень старого раздражения. — Он пришёл в мой дом, чтобы допросить одного из гостей. Я, разумеется, попыталась его… урезонить. Ты знаешь мой метод — чуть-чуть магии, чуть-чуть шарма, и мужчина превращается в воск в моих руках. — Она покрутила пальцем в воздухе, рисуя невидимый узор. — Но этот — нет. Его антимагия, будь она неладна, гасит любые чары. А его воля… — Серафина покачала головой. — Я никогда не встречала мужчины с такой волей. Он посмотрел на меня, как на грязь под сапогом, и сказал: «Если ты попытаешься меня околдовать ещё раз, я сожгу твой дом дотла». И я ему поверила. Господи, как я ненавижу таких мужчин! — Она засмеялась, но смех был напряжённым. — Потому что, чёрт побери, именно они и заводят меня больше всего. Жёсткие. Несгибаемые. Те, кого нельзя купить, соблазнить или запугать. Увидев его тогда, я бы что угодно отдала, чтобы оставить его в своём будуаре на ночь. Или на две. Или на неделю. — Она вздохнула с преувеличенной мечтательностью. — Но увы. Железное Сердце остался верен своей Астрее. Или своей ненависти к магии. Что, в сущности, одно и то же.

Зара слушала её с каменным лицом, но уголок её губ дёрнулся.

— Твои плотские увлечения меня не интересуют, Бархатная. Меня интересует Лира.

— Да-да, — Серафина махнула рукой. — Ты всегда была одержима своей ученицей. Даже когда делала вид, что это не так.

— Это не одержимость, — отрезала Зара. — Это расчёт.

— Конечно, — Серафина улыбнулась, и её тёмно-вишнёвые губы изогнулись в опасной, знающей улыбке. — Именно поэтому ты наложила на неё Проклятие Пепла. Из чистого расчёта. Не из ревности. Не из страха потерять.

— Ты переходишь границы.

— Я всегда перехожу границы. Это моя профессия.

Они встретились взглядами — две женщины, две стихии, две бездны. Серебряная Пряха и Бархатная Паутина. Одна — холодная, расчётливая, плетущая судьбы как гобелен. Другая — чувственная, опасная, питающаяся эмоциями, как вином. Воздух между ними звенел от невысказанного.

— Ты, случайно, не подстроила кораблекрушение? — спросила Серафина наконец. — Признайся, Зара. Это было бы в твоём духе. Устроить несчастный случай, чтобы Лира снова оказалась в твоих руках.

Зара бросила на неё взгляд, полный ледяного презрения.

— Если бы я подстроила крушение, Пожиратель не стал бы вмешиваться. Эта тварь слишком древняя даже для меня. Но я знаю, кто её привлёк.

— И кто же?

— Сама Лира. Своей разбуженной магией крови. Ты знаешь, сколько силы в ней спит. Достаточно одной капли, пролитой в море, чтобы Пожиратель учуял её за сотню лиг. Она порезала ладони о клинок Кайана — я видела это на нитях. И с этого момента всё завертелось.

Серафина задумчиво намотала на палец прядь волос.

— Значит, она сама навлекла на себя беду. Иронично.

— Ирония — это то, ради чего живут такие, как мы, — заметила Зара.

Серафина перевела разговор, и её голос стал серьёзнее — настолько, насколько это вообще было для неё возможно.

— Инквизиция уже зажгла свечи. Совет Чистого Света объявил, что казнь состоится в Лунной Гавани, как только Лира будет найдена. — Она взяла бокал, но не отпила — просто держала, глядя на игру света в вине. — Они трубят об этом на всех площадях. «Величайшая ведьма столетия будет предана очистительному огню». Они уверены, что сожгут самую сильную еретичку века и их богиня Астрея возрадуется. Глупцы.