Живи, Алёшка! Роман

© Иван Ленивцев, 2021

ISBN 978-5-0053-2112-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Историческое предисловие

Бошняку и его соратникам посвящается, а также жителям Советской Гавани.

– О-го-го-гоооо! – уныло-серую, свинцовую тишину бухты пронзил чей-то полный торжества жизни крик – и хулиганистое эхо, пролетев над гладью воды заглохло, запутавшись в могучих стволах лиственниц, густо растущих на пустынно диком берегу. И только здоровенные морские чайки гортанно крича, возмущенно взвились вверх, да усатые нерпы с любопытством огляделись вокруг, словно выискивая возмутителей спокойствия. Ими оказались люди, находившиеся в большой шестиметровой лодке с видавшим виды шитым-перешитым парусом, неожиданно для морских и таёжных обитателей появившейся из-за лесистого мыска и теперь легко скользившей по ровной глади бухты. Сидевший на корме рулевой Семен Парфентьев-крепкий жилистый казак с суровым взглядом, с сильными, изъеденными морской солью руками, с обветренным загорелым лицом заросшим темно-русой густой бородой- беззлобно выговаривал своему другу и однополчанину Киру Белохвостову за легкомысленно учиненный им крик:

– Кир, дьявол тебя побери, ну чаво ты разорался? Никак шлея под хвост попала, а?

– Дак, как тут не разораться, Семен? – принялся оправдываться Белохвостиков-точная копия друга, только годами чуть помоложе да с лицом доверчиво открытым. – Ты глядь кругом, какая божья благодать, какая красотища! Глядь, глядь! – Семен, не выпуская из рук длинное рулило, вслед за другом послушно уставился на близлежащие сопки, покрытые девственной тайгой, подступившей к самому берегу небольшой, но уютной бухты. (Сейчас на берегу этой бухты широко раскинулся порт Ванино).

И Парфентьев и Белохвостов были приписаны к Иркутскому казачьему полку. Их можно было смело назвать потомками тех бесшабашно-отчаянных, до безумия смелых казаков, которые ещё с Ермаком перевалили Уральский хребет, растекаясь по всей Матушке-Сибири. Наверняка, в Сибири им показалось тесновато, и вскоре отряды казаков, перевалив через горные хребты, через первобытную тайгу, переплыв через неизведанные реки и моря, вышли к Великому Тихому океану, оказались на Амуре и даже в Северной Америке. Сильные, смелые и бесстрашные, шли они терпя неслыханные бедствия, неисчислимо погибая для того, чтобы оставшиеся в живых выйдя на берег океана, перекрестившись, могли сказать: «Да будет эта суровая и далекая земля во веки веков исконно русской! И никак иначе!»

– Иван, а ты что молчишь, как тот пень в лесу? Аль не выспался? – Кир попытался словесно прицепиться к сидевшему под парусом Ивану Мосееву, бывшему якутскому крестьянину. Однако худощавый, скуластый Иван был сдержан, немногословен и никак не реагировал на приставания развеселившегося казака, он больше молчал добродушно улыбаясь, словно говоря-умного человека не грех и послушать. А может, про себя отвечал ему русской пословицей, мол, мели Емеля, твоя неделя. При этом азиатское лицо его было непроницаемым. Азия! А Белохвостов, не найдя собеседников, неунывающе затянул вполголоса песню: «Эх, как по ельничку, да по березничку…».

«Ишь бестия, ну никак не может угомониться» – укоризненно подумал Семен, затем приподнявшись на корме, громко спросил:

– Вашбродие! Николай Константинович! Ну что, к берегу рулим, чи как?

– А? Да, да Семен, рули к берегу. Необходимо передохнуть… – Тот, к кому обращался Семен, приподнявшись на носу лодки внимательно осмотрел приближающий берег бухты, на который ещё никогда не ступала нога европейцев. Это был Николай Константинович Бошняк-лейтенант флота Российского. Коренастый, широколобый, с темно-карими глазами, с небольшими усиками под прямым носом- он больше напоминал древнеримского мыслителя, чем первопроходца неведомых земель.

В настоящее время, лейтенант являлся начальником малочисленной экспедиции, которой было предписано найти залив под названием Хаджи, о котором было много разговоров, но где он находится, не знал никто. Кроме туземцев. Те, хотя и знали, и даже бывали на берегах этого таинственного залива, однако точное его местонахождение на карте показать не могли по причине полной безграмотности. Да что туземцы, сам знаменитый французский мореплаватель Лаперуз- царствие ему небесное и вечный покой! – проходил вдоль побережья Татарского пролива, но залива не обнаружил, лишь обозначил на карте в северной его широте два небольших острова… и больше ничего. А ведь с мировым именем капитан, с огромным опытом – и ничего! Русские с Николаевского поста тоже посылали несколько экспедиций в поисках неуловимого залива, но увы, также безрезультатно. И успокоились. И лишь недавно, узнав от проходившего мимо купца из Российско-Американской компании, что американцы этим летом попытаются найти этот таинственный залив, чтобы устроить на нем базу для своего китобойного флота, капитан первого ранга Невельской направил экспедицию Бошняка на поиски залива. Что тут и говорить, Америка-молодая, хищная нация, янки наглы и нахраписты: найдут пролив, устроят базу и начнут бить китов, варить жир, перегонять его в бочки, отправлять на родину, продавать, получать баснословные прибыли. Ради прибыли, они на все пойдут, даже на захват чужой земли. Так что кровь из носа, но русские должны опередить бесцеремонных соседей. Должны, просто обязаны! Но где же сам залив?

Бошняк вздохнул и стал наносить на бумагу очертания новой бухты, которую туземцы называли Уй. А берег всё ближе и ближе. Наконец, лодка замедлив ход, стала осторожно лавировать среди прибрежных камней- и вскоре, благодаря умелым действиям экипажа, она с тихим шуршанием уткнулась в песок низменного берега.

Вокруг стояла тишина. Только волны с едва слышным шелестом целовались с берегом, да белокрылые чайки проносясь над поверхностью, иногда камнем падали в воду за добычей. А на берегу, на уставших за зиму деревьях появлялись и лопались почки, наливались сладковатым соком березы, и там и сям пробивалась молодая травка. Где-то совсем рядом раздались крики кукушки: ку-ку! ку-ку! ку-ку! Совсем недалеко в кустах кто-то громко и недовольно засопел, старчески закряхтел, затем, стуча тяжелыми копытами, с шумом, с треском ломанулся прочь.

– Вашбродие, кажись, сохатый! Дозвольте поохотиться? – спросил разрешение Кир, в котором взыграл азарт охотника.

– Нет Белохвостов, не стоит. У нас нет времени на охоту. Лучше займитесь с Семеном палаткой и костром. Да и рыбки свеженькой не мешало бы наловить. А мы с Иваном пройдемся вдоль вон той речушки, местных жителей поищем…

Казачки-мастера на все руки, быстренько поставили палатку, бросили в неё старые донельзя протертые медвежьи шкуры для сна и занялись костром. Кир не переставал болтать.

– Семен, а Семен! Какое сёдни число, а то я совсем забыл?

– Эх, дырявая твоя головушка, – усмехнулся Парфентьев доставая кресало. – Нонче 22 мая… – Он поджег березовую кору- огонь с жадностью, с треском набросился на шалашик из сухих дров.

– Смотри-кось, мы уже почти месяц в пути. Однако, далече забрались, ажно оторопь берет. Да, чужая сторона, не свой брат… Слышь, Семен, а коли ентой бухты-гавани и вовсе нет, тогда как, а? Ведь харчей-то маловато осталось.

Семен бросил кресало на шкуры, постоял, посмотрел прищурившись на весело стреляющий огонь, затем неодобрительно глядя на доверчивое лицо друга, сердито сказал:

– Эва, махнул! Ты что это Кир, не узнаю я тебя. Запомни: наш Константиныч-сурьёзный мужик, коль он сказал найдём, не сумлевайся, найдем мы ту гавань.

– Семен, да ты это… тово! Как можно! Я разе сумлеваюсь? Боже упаси! По своей глупости болтаю… мы завсегда готовы… да ради Христа.

– Ладно, ладно, успокойся, верю! Ступай лучше рыбки налови… балабол. Да побольше, неизвестно где мы завтра будем. Ступай, ступай, язва сибирская! – Семен весело рассмеялся, сверкнув белыми зубами на дочерна загорелом лице. Белохвостов, как всякий добродушный человек, тотчас забыв неприятный разговор с другом, пошел к наполовину вытянутой на берег лодке, где взял удочки и, засучив до колен штаны, принялся вылавливать то камбалу то колючих морских бычков, при этом напевая одни и те же слова: «Летал голубь, ой летал голубь…»

Стемнело. Собравшись у костра, члены экспедиции с аппетитом поглощали зажаренную на рыбьем жиру камбалу, запивая заплесневевшие сухари горячим чаем. Огонь костра освещал их бронзовые лица с впалыми щеками.

– Вашбродие, разрешите вопрос, – прервал молчание Парфентьев, вытерев о траву жирные от камбалы руки. Получив разрешение кивком головы, спросил: – Я хочу поинтересоваться насчет ентой загадочный бухты: найдем мы её, али как? А то, кое-кто вдруг начнет сумлеваться, всякое бывает, – кинул он камешек в адрес друга. Тот стыдливо уткнул голову чуть ли не в костер.

– Найдем братцы, непременно найдем, даже не сомневайтесь! – Бошняк ответил на вопрос с таким убеждением, что остальные члены экспедиции поняли: найдём! – Я сегодня произвел кой-какие доступные астрономические определения и, знаете что выяснил… – выдержав небольшую паузу, лейтенант почти торжествуя, произнес: – По всем признакам залив совсем рядом. Возможно, он за тем мысом, – он ткнул пальцем в сторону моря. – Да и туземцы, что живут за ручьем, нам с Иваном сегодня сообщили, что бухта там, в нескольких часах перехода отсюда. Всего лишь в нескольких часах! Вот так-то, братцы! – Бошняк встал, отряхнул обветшалый мундир с эполетами на плечах и напоследок поблагодарил: – Спасибо за угощение, камбала была просто восхитительна. А теперь братцы, отдыхать! Как обычно, по очереди нести караул, спать вполглаза, не выпуская из рук оружия, так сказать: бдить! Мало ли что. Думаю, это наша последняя ночь перед открытием, дай Бог, завтра все должно решиться… завтра. – И он ушел в палатку, где завернувшись в медвежью шкуру, попытался уснуть.

Набросав в костер побольше толстенного сушняка, его спутники улеглись на еловые ветки, единодушно решив не идти спать в палатку-пусть лейтенант спокойно отдохнет, особенно от громогласного храпа Белохвостова. Лежали и с интересом смотрели за движением выползшей из-за темного леса желтой луной, за ярким мерцанием холодных звезд, прислушивались к однообразному плеску волн, набегавших на берег.

Сон не брал. Иван Мосеев как обычно молчал, вороша хворостиной костер. Должно быть, вспоминал семью оставленную в Якутске. Семен с Киром тихонечко переговаривались.

– Наверное, уснул барин, вымотался бедняжка, – кивнул в сторону палатки Белохвостов. Последующая реакция Семена была для него неожиданной.

– Кир, шут тебя задери! Сколько можно тебе говорить, не называй Константиныча барином! Ну какой он тебе барин? Ты что, настоящих бар в глаза не видел? Помнишь новоприбывшего штурманского офицера с Охотского поста? Как его там… барон, барон. Забыл. Вот кто барин был. Бывалоче, построит своих матросиков, идет вдоль строя и в глаза им заглядывает. Не понравился ему чей-то взгляд, сразу: на-а! – в зубы. Или заорёт во всю глотку: «Портки прочь! Выпороть сукина сына!». И сам проследит, чтобы пороли исправно, чтоб шкура со спины отлетала. Вот то барин был. А ты на Константиныча телегу катишь: барин, барин! Сколько мы с ним исходили по Амуру, по Сахалину, ну не скажешь, что он барин-истинный казак, ей Богу казак. Знавал я господ, которые приезжали службу нести в белых перчатках. Где они? Враз убегли от трудностей здешних. Нет, наш не такой, все ему достается поровну с нами: и холод и голод, и дождь и снег, и работа наравне, и сон на земле. Кремень мужик, хоть и молод годами. А ты барин, барин! – в очередной раз, Семен укорил друга. Тот пожал плечами, дескать, да я ничего такого особенного и не сказал. – Одно меня в нем тревожит, должно быть, по молодости своей, он чересчур болезненно воспринимает несправедливость, особенно к себе. А также, временами бывает самонадеян…

– Семен, а кто из нас по молодости не был самонадеян? – ответил Кир, приподнимаясь на локте и прислушиваясь- где-то в тайге трубно проревел сохатый. Семен тоже приподнялся, только Иван по-прежнему не отводил взгляда от костра.

И опять бездыханная тишина, нарушаемая лишь треском костра да шуршанием вечно не спящих волн.

– Слышь Семен, слышал я, что француз Лаперузов уже бывал здесь, ну тот, что залив Де-Кастри открыл; как же он наш залив не заметил… Хаджи этот? – решился спросить Белохвостов-видно червь сомнения не давало ему покоя. -Да и в прошлом годе, помню, их высокоблагородие господин Невельской посылал этого, который с бородой такой, как его- мичмана Чихачева искать залив, и тот ничегошеньки не нашел…

– Он ещё и господина Орлова с казаками посылал, те тоже ничего не нашли, – с легким снисхождением в голосе ответил Семен. -А почему не нашли? Да потому, что они на морских ботах пошли, непригодных для дальних походов. А у нас лодка гиляцкая. И мы на ней найдем залив! Знаешь почему найдем, потому что нашему Константинычу покровительствует сам Николай Чудотворец. Все, не мешай мне спать…

Николай Бошняк тоже не спал. Он лежал и сам того не желая, слушал разговоры казаков. И думал: «Да, с такими людьми, можно хоть на край света. Хотя, где мы сейчас находимся, если не на краю света… на самом, самом краюшке. Господи, как же мы далеко забрались от дома родного!». И сразу перед глазами появилась родная костромская земля, любимые лица матери, отца, сестер…

Провожая в неведомые края, отец напутствовал его словами: «Сынок, будь правдив и лучше сам поплачь, нежели чтобы из-за тебя другие плакали». И он следовал совету отца: дворянством не кичился, не обижал ни солдат ни матросов- насмотрелся на бесчеловечные порядки в имениях некоторых местных крепостников. Да и здесь воочию увидел полную беззащитность служивых людей-бывших крепостных. Он считал, что местное население-нанайцы, удэгейцы, орочи- не должны забижаться. Ведь это именно они в трудную минуты выручат, помогут, подскажут.

Кто-то у костра, вероятно оставшийся « на часах“, вполголоса затянул шутливую казачью песню: „Ах барыня с переборами-ночевала под заборами…». Бошняк узнал голос казака Белохвостова. Потом все стихло. «Устали братцы, не железные, -уже засыпая, подумал Бошняк. – Последняя ночь, завтра решающий день… надо найти бухту… кровь из носа найти… найти, найти…»

Утром лейтенант Бошняк проснулся в бодром приподнятом настроении. Казаки уже хлопотали у костра. Позвякивал крышкой чайник, запах жаренной на прутиках камбалы звал к столу, то есть к костру.

Наскоро перекусив, члены экспедиции переодевшись в чистые рубахи и по православному перекрестившись: Господи, благослови и помоги! – сели за весла, чтобы грести навстречу своей славе. Через несколько часов лодка уткнулась в песок перешейка, за которым раскинулся обширный залив. Вода в нем была спокойна и гладка, как в налитом блюдечке и блестела подобно зеркалу под солнцем.

Перетащив через перешеек лодку, первооткрыватели устроили привал в одной из многочисленных бухточек. Казаки вытесали и установили большой крест, на котором Бошняк собственноручно оставил надпись следующего содержания: «Гавань императора Николая 1, открыта и глазомерно описана лейтенантом Бошняком 23 мая 1853 года, на туземной лодке, со спутниками казаками Семеномъ Парфентьевым, Киромъ Белохвостовым, амгинским крестьяниномъ Иваномъ Мосеевым»

Затем лейтенант скомандовал: «Построиться в одну шеренгу! Шапки прочь! Оружие наизготовку! Пли-и!». Трехружейный залп разбудил от многовекового сна открытый русскими залив, названный Бошняком-заливом императора Николая, которая в дальнейшем будет называться Императорской Гаванью, позднее переименованной в Советскую Гавань, гавань – заслуженно входящую в первую тройку лучших гаваней мира.

Глава 1

«Веселый поезд», или Кадры решают всё

– Я помню тот Ванинский порт и крик парохода угрюмый…

В проходе вагона послышалось хрипловатое пение, затем кто-то, хлопнув Алексея по плечу, небрежно попросил:

– Слышь, браток, подвинься чуток, пропусти дядю на его законное местечко.

– Пожалуйста.

Алексей, заправляющий постель на нижней полке, выпрямился. В проходе купе, перед ним стоял низкорослый быстроглазый мужчина средних лет с кожаным чемоданом в руке. Поставив чемодан на вибрирующий пол, он вытащил из внутреннего кармана посадочный билет и, внимательно всмотревшись в него, недовольно скривился.

– Не понял… верхняя полка, что ли? Вот сучка раскоряченная, обманула, верхнюю всучила! Ну, погоди, погоди, ещё не осень, встретимся… Слышь, корешок, а это, что ли, твое место нижнее?

Алексей кивнул, мол, мое. Поджав тонкие синеватые губы, мужик оглядел его с ног до головы, будто сравнивал свои габариты с габаритами незнакомого парня. Затем, почесав пальцем острый кадык, неожиданно спросил:

– Слышь, а тебе известны заветы дедушки Ленина? Хотя откуда, больно ты зелен, как я посмотрю. Эх, молодежь, молодежь! Чему вас только в школе учат! Ладно, так и быть, подарю тебе парочку для общего, так сказать, развития… между прочим, бесплатно. Цени мою доброту. Слушай и запоминай первый завет: старших надо уважать. Всегда и везде. Второй: младших не обижать… если они сами не попросят. Там еще много всяких разных заветов Ильич нам оставил, но они к нашему делу никакого отношения не имеют. Сейчас для нас главные эти два, мною перечисленные. На всю жизнь запомни их. От них мы и будем отталкиваться. Согласен? – Алексей, еще не догадываясь, чего от него хочет незнакомец, на всякий случай кивнул. – Молоток! – должно быть, похвалил мужик. – Итак, слушай, какая у нас с тобой должна арифметика получиться из этих двух заветов: я тебя не обижаю, но и ты будь добр, уважь меня, уступи свое нижнее место мне – бывшему пионеру, а ныне инвалиду трудового и прочих фронтов. Обрати внимание: я не богатырского здоровья, к тому же мне, если хочешь знать, нашим Минздравом запрещено парить на высоте выше одного метра.

Посмеиваясь, Алексей без лишних слов уступил нижнее место бывшему пионеру. А до этого он не стал спорить с пронырой-проводником, подсунувшим ему рваные, да к тому же сырые простыни. Да и вообще, что для него сейчас вся эта дорожная суета, вагонная неустроенность, этот проводник с рваными простынями или тот же нагловатый инвалид – сущий пустяк, не стоящий внимания, всё трын-трава! В настоящий момент Алексей находился в самом распрекрасном настроении. Подумать только – впереди его ждет новая жизнь, интересная работа и, что немаловажно, загадочная страна Япония!

Поезд, то жалобно повизгивая, то припадочно дергаясь на стыках, так и норовил сбросить Алексея с верхней полки, однако тот, как настоящий морской волк, не обращал ни малейшего внимания на сухопутную качку. Судя по юношеской внешности паренька, по отсутствию у него шкиперской бородки и синеньких якорьков на пальцах рук, говорить о нем как о морском волке – было бы явным преувеличением. Но в настоящий момент, он на верном пути – в кармане куртки, висевшей в углу над головой, находится бумага, в которой черным по белому напечатано, что «Нефедов Алексей Иванович направляется в город N, на теплоход „Профессор Давыдов“ матросом первого класса». И рядышком, как приложение – новенький заграничный паспорт, пока еще чистый, без единого штампика о пересечении границ.

Сам же Алексей Иванович, лежа на животе, через мутноватое вагонное стекло видит округлые приморские сопки, поросшие малорослыми приморскими дубками, тонкоствольные ивы, поникшие над зеркально поблескивающими речушками, бескрайние болотистые равнины… Он с интересом наблюдает за привокзальной суетой больших станций, за спокойным малолюдьем крошечных полустанков; перед его глазами проходят и тут же навсегда исчезают множество людей с вокзальных перронов. Иногда, его взгляд невольно задерживается на хорошеньких девушках, а при отсутствии таковых – на горластых торговках, продающих местные деликатесы в виде соленых огурчиков с вареной картошкой и пирожков с капустой. От долгого лежания в одном положении свело в боку, пришлось лечь на спину. Закрыв глаза, Лешка прислушался к стуку колес: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Почудилось: в Японию, в Японию, в Японию… Туда, где цветет розовая сакура, где услужливые гейши, воинственные самураи, таинственные ниндзя…

Однако блаженному пребыванию в Стране восходящего солнца, ему мешали доносившиеся снизу хмельные голоса, где шустрый «инвалид трудового фронта», проявив недюжинные организаторские способности, быстренько сообразил веселую компанию себе подобных, с которыми принялся уничтожать спиртное, приобретенное у проводников. Да-да! тех самых, что призваны бороться с проявлениями алкоголизма на железнодорожном транспорте.

– …Откинулся я с зоны, в кармане вошь на аркане. Что делать, думаю, куда идти бедному сиротке? Вкалывать? Ну уж нет, дурных нема, я что, трудяга муравей? Башкой кумекаю, мозгами соображаю – выхода не наблюдается, хоть опять к «хозяину» на зону возвращайся. Полная безнадёга! Я был как тот анчоус, что на берег выбрасывается: вроде дышу, а выпить нечего. Ха-ха-ха! Видел кто анчоуса? Нет? А я за этой рыбой-дурой на Сахалине наблюдал. Как выглядит? Да обыкновенно, на корюшку похожа, лупастая такая, ну вылитый Гвоздиков, начальник второго отряда с «пятерки». По этому случаю я тост предъявляю: кореша, так хряпнем же за то, чтобы гражданин начальник Гвоздиков жил, как выброшенный на берег анчоус, а мы с вами могли свободно дышать, пить горькую, иметь сколько хотим баб, ну и, чтобы в карманах у нас, всегда шелестело немерено сколько бабла. Ну что, вздрогнем! Поехали! Ху!

Чуть опустив голову, Лешка увидел суетящегося тамаду-инвалида. Тот был в серой майке, грудь и плечи синели от наколок, в правой руке стакан, в левой – кусок неочищенной колбасы. Два его собутыльника сидели под Лешкиной полкой, и потому лиц их он не видел, лишь слышал, как они заходились в булькающем смехе, постукивая при этом головами о переборку.

– …Нет, без базара вам скажу, мужик я головастый, калач тертый, за спиной у меня пять ходок, двенадцать лет лагерей, а также прошел я огонь, воду и прочие медные трубы. Ха-ха-ха… Короче братва, покумекал я покумекал башкой— и в продуктовый магазин под номером шесть пошел, где пару часиков бросал пылкие взгляды на одну пышную, на морду некрасивую и не особо молоденькую продавщицу. Учтите: некрасивую и не молодую – это важно запомнить. Такие чаще всего одиноки, никто их в постели не греет, не ласкает. По всем параметрам такая баба мне подходила. Перед самым закрытием магазина подвалил к ней, остальное проще простого: парочка простеньких комплиментов: единственная, самая-самая, ненаглядная моя, давайте я вам сумку помогу донести, то да се, трали-вали. Смотрю, глазёнки у неё разбежались, ноженьки подкосились, и вот уже я у нее в постели. Как её звали? Кажись, Светкой… или, Надькой? Точно не помню. Да и не важно как её звали – важно то, что я взял её легко, почти не глядя. Пришел, увидел, победил! Кто сказал? Не знаете? А я знал, но забыл. Однако баба, скажу я вам, одно удовольствие! Такие шуры-муры мы с ней в постели вытворяли, перина – один пух! – задымилась. Ох и хороша оказалась, зараза! Спьяну. А ночью проснулся, глядь на ее рожу, на телеса её развалившиеся – куда и хмель из головы выскочил. Захотелось на волю. Только что не взвыл на все пять этажей: «Где мой чемодан?», потому как в ту пору не было у меня приличного чемодана. По-тихому, шустренько оделся, но не уходить же мне пустым, думаю, за труды постельные надо же себя как-то отблагодарить. Произвел я обыск в её хате без санкции судьи, золотишко кой-какое нашел – конфисковал, барахлишко подороже – прихватил, и айда ноги в руки! Живенько сбагрил добычу оптом в одной известной мне «малине» и в кабак вокзальный завалился: гулять так гулять! И-их, приятно вспомнить! Оттянулся по полной! Вот из-за таких моментов, братцы, жить стоит! Так выпьем же за богатых, но глупых и доверчивых баб! Чтобы они почаще встречались на нашем нелегком пути! Поехали! Ху-у…

Ну и компания подобралась. Лешка непроизвольно сунул руку в карман куртки – оставшиеся деньги, а главное, документы, лежали на месте.

– …Пропил, прогулял всё до единой копейки! Опять голяк, куда идти, к какому гладкому плечу прислониться? Спьяну, не придумав ничего лучшего, опять заявился к Светке или Надьке, всё к той же доброй вдовушке из шестого магазина. Повинился, мол, повинную головушку меч не берет, прости ты меня, сиротинушку неразумного, бес попутал, больше такого не повторится, клянусь собственной печенкой! И даже сумел одинокую слезу из левого глаза пустить. Вроде поверила, в ванную отправила грехи отмывать. Я только и успел намылиться, как менты заскочили, наручниками повязали, поставили последнюю точку в наших отношениях, с-суки позорные! А эта тварь толстозадая, еще и телегу на меня накатала, словно прокурор Железнодорожного района. Еще и завопила дурным голосом: «Обманщик! Бандит! Жулик!» -« Это я-то жулик? – обиделся я, обращаясь к ментам: – Господа полицаи, да я, может быть, к этой лярве неблагодарной шёл все двенадцать лет отсидки! шел с распахнутой душой, с нерастраченной лаской, с телом исхудавшим, по бабам оголодавшим, а эта стерва из «Армии Спасения» на меня еще и заяву накатала! Вот оно, женское коварство!». А ведь накатала, сучка из колбасного отдела! На четыре года строгача, на «пятерку» этапировала! Вот и верь после этого бабам! Так что, корешки, зарубите себе на носу: слаще всего и желанней не баба, и даже не кошелек с добытыми монетами, слаще всего на свете: амнистия! Да-да, она родненькая! Так выпьем же за то, чтобы долгожданная амнистия была почаще… а еще лучше – ежемесячной. Вздрогнем же! Ху-у!