Счастливого пути, Петька. Из жизни частного охранника

© Иван Ленивцев, 2021

ISBN 978-5-0053-2113-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Петька и свиньи

Ох, рано встает охрана!

За стеной пушечно лязгнула дверь и длинный коридор гарнизонной гауптвахты наполнился гулкими тяжелыми шагами. Было слышно, как кто-то истошно орал, громко матерился. Дверь камеры, брякнув запором, широко распахнулась – и смачный удар кирзового сапога вогнал внутрь расхристанного солдатика с эмблемами связиста. Птицей перелетев камеру, затем бесчувственной игрушкой отскочив от противоположной стены, связист с криком: «Ур-рою, салаги!» – кинулся в явно бесславную для него контратаку на караульных. Караульный сержант небрежно встретил нападавшего прикладом «калаша» – и солдатик обиженно, по-детски всхлипнув, закатив глазки, тряпично сполз по маслянисто-зеленой стене на бетонный пол.

– Сержант, ты же убил его! – Петька бросился к лежащему связисту.

– Не сдохнет, – равнодушно буркнул сержант, захлопывая за собой дверь.

Петька перевернул связиста на спину, приложил ухо к груди… Кажись, тикает… Вроде живой… Вдруг сочно захрапев, связист окутал Петьку свежайшим запашком алкоголя. Вот зараза, да он же пьян!

Ночью, тяжело ворочаясь с боку на бок на жесткой лежанке гауптвахты, Петька не мог прийти в себя от возмущения…

«Господи, да как же несправедливо со мной поступили! Возьмем этого связиста, его за дело наказали, за пьянку – и правильно сделали: не пей на службе! А за что мне, лучшему заряжающему не только батареи, может быть, даже всей дивизии влепили пятнадцать суток?! Мне – отличнику пусть не политической, однако боевой подготовки, без пяти минут ефрейтору! За что? Нет, правда, за что? Вдуматься только, за какого-то плюгавенького полковника! Всего лишь! Да мне плевать, что он из штаба округа! Пусть хоть с самого министерства обороны! Полковник сам на рожон полез, никто его за язык не тянул, за что боролся, на то он и напоролся! А мне за него пятнадцать суток, как медаль на грудь повесили: на-заполучи! Ох как обидно! Служил, старался, из кожи лез – и что получил: гауптвахту… черт бы её побрал!»

Переживает Петька, до глубины души возмущен, ведь он так рвался на службу в армии! Сам! Добровольно! И это в нынешнее время, когда молодежь калачом в армию не заманишь, когда каждый второй призывник всеми доступными и недоступными путями и способами старается откосить, увильнуть, улизнуть, уклониться, спрятаться, избежать почетной обязанности защитника Отечества, будто бы уже и защищать стало нечего.

Нет, он – Петр Бурцев – не из таких, он готов был идти служить и верой, и правдой, и душой, и каждой клеточкой своего могучего тела! В день, когда ему исполнилось восемнадцать, он сам пришел в райвоенкомат и прямо с порога заявил: «Возьмите меня в армию!» Военкомы безмерно удивились, душевно поблагодарили и сказали кратко: «Иди домой, жди повестку».

В апреле, когда пришла повестка, Петька широко, по-деревенски отгулял на своих проводах и, распрощавшись с хмельными земляками и с плачущими родителями, автобусом был доставлен в райцентр. Пока ехал, смотрел в окно, на душе было и радостно, и в тоже время грустно. Радовался, что увидит своими глазами самую большую в мире страну, познакомится с новыми интересными людьми. Только ради этого стоило идти в армию? А грустил от расставания с родными местами, где прошла вся его, пока еще, такая короткая жизнь.

В военкомате Петьке первым делом наголо обрили голову, сделав ее похожей на осеннюю тыкву, затем предложили пройти медицинскую комиссию, написать автобиографию. Медкомиссия для него – не проблема, здоров как деревенский племенной бык, любому салазки загнет. А вот над биографией Петьке пришлось изрядно попотеть, попариться, будто в хорошей деревенской баньке. Нет, правда, о чем писать-то? Ну родился, ну крестился, ну учился… Стоп! А вот учился Петька, чего уж там греха таить, очень даже плохо! Впрочем, плохо-не то слово, ну не давалась ему учеба вовсе, едва-едва девять классов одолел, да и то не без помощи отцовского ремня. Ну не давалась, хоть ты лопни! Господи, да и какая в деревне может быть учеба? Тут тебе то копка, то посадка, то прополка, то уборка… сенокос еще, то козу паси, то корову… а потом и вовсе школа сгорела, в сельсовете пришлось заниматься, друг у дружки на головах сидя. А ведь пацану еще и погулять хочется, и на речку смотаться, и в лес за грибами-ягодами сбегать – до учебы ли? Даже родной батька, махнув на непутевого сынка рукой, сказал прямо и бесповоротно: «Петька, стервец ты этакий, решил я так: не хочешь ковать золото – пойдешь ковать железо!» Железно, как отрезал сказал – и отвел он Петьку в бывшие совхозные мастерские, ныне – переименованные в арендное товарищество. Там глянули на пацана – а пацан в свои пятнадцать вымахал выше любого деревенского мужика, – покачали головой, мол, ну и каланча пожарная- и определили в помощники к кузнецу.

О, братцы мои! Работа в кузнице, это вам не учеба, это – совсем другое дело! Совсем. Работать Петьке нравилось больше, чем учиться, тут и ходить далеко не надо.. Три года махал он кувалдой пудовой по добела раскаленному железу, мастерство повышал, деньги за свой труд получал, заслужил уважение односельчан. Ну, а заодно, здоровье себе выковал такое, что призывная комиссия, глядя на обнаженные телеса могучего новобранца из глухой глубинки, то ли в шутку, то ли всерьез озадачилась: в какие войска направить этого деревенского медведя? В пехоту, вроде как не с руки – слишком заметная для противника мишень, да и окоп для него двухметровый нужен; в танковые – ни в один люк не пролезет, к тому же танк утяжелит на сто тридцать килограмм, отчего упадет скорость; в десант нельзя— а вдруг ни один парашют не выдержит; в саперные – опять же, тяжел, подорвет и себя, и других… Прямо не новобранец-сплошная проблема! Петька тогда рассердился вслух: дескать, товарищи начальники, вроде и армия у нас большая, а вы одному человеку не можете найти достойное место службы. И с ходу попросился в военно-морской флот, больно уж у моряков форма красивая, одна бескозырка с ленточками чего стоит. Но ему отказали, сославшись на отсутствие разнарядки и среднего образования у призывника. На что Петька, вполне резонно, опять высказал недовольство вслух: неужто носить бескозырку – обязательно среднее образование? Члены призывной комиссии дружно отсмеялись и предложили ему пойти послужить в артиллерии, мол, с твоей силищей там самое место. Петька было заартачился, однако вспомнив слова деревенских мужиков, что артиллерия – бог войны, согласился быть артиллерийским богом.

В армии Петьке понравилось. Тут тебя оденут-обуют, накормят-напоят, вовремя спать уложат-поднимут, и даже кино покажут, и главное – всё бесплатно! А что, в армии и особо-то думать не надо, здесь за тебя день-деньской отцы-командиры думают. А что касается обещанных армейских трудностей в виде марш-бросков или одуряющей строевой подготовки, то это для Петьки – тьфу! – почти удовольствие, он ведь мужик, а не какой-нибудь сопливый маменькин сыночек. Служба, вроде бы, и хорошо началась, но одно омрачало однообразие армейских будней молодого солдата – постоянное чувство голода, от которого, как известно, не убежишь, не спрячешься, как от надоедливого соседа. И преследовало его это неотвязное чувство и день, и даже ночью- отчего ходил Петька вечно голодным, подобно беззобой курице, не хватало молодому растущему организму калорий армейского пайка. Огляделся он, пораскинул мозгами и прямиком направился к командиру учебной батареи.

– Товарищ старший лейтенант! – вытянувшись перед комбатом, преданно поедая его глазами, сплеча рубанул: – Прошу перевести меня на кухню!

– С чего бы это? – не понял старший лейтенант.

– Имею огромное желание добровольно перейти служить на кухне, – не моргнув глазом, объяснил Петька. – Согласен на рядовую должность повара или хлебореза. Готов к любым трудностям и испытаниям.

Комбат было грозно набычился, затем, усмехнувшись, сказал:

– Добровольно, говоришь? Что ж, похвально, похвально! Ты что, умеешь готовить?

– Так точно, умею! Запросто могу щи сварганить, могу картошечки с салом нажарить, окрошку могу с квасом организовать… – перечислял свои кулинарные способности Петька. – Люблю ушицей побаловаться…

– Ушицей, говоришь? Ну-ну! – перебил комбат самозванца-кулинара. – Ушицей – это хорошо, я ушицу люблю… – И вдруг, как оглашенный, заорет: – Сми-ирно! – Петька, как ошпаренный, бросил руки по швам. – Разгильдяй! В хлеборезку захотел, в тепло, в сытость?! Я тебе такую ушицу заварганю! Кру-гом! Шаго-ом… арш!!

Жаль, конечно, но не пожелал комбат отведать Петькиной ушицы, наверняка многое он потерял. Зато Петька, ещё больше. Погнал его комбат строевым в учебный класс, к стопятидесятидвухмиллиметровой красавице, к гаубице «Гиацинт-Б» с массой под десять тонн, с сорокашестикилограммовым снарядом! Погладил комбат гаубицу – ну точь-в-точь как деревенский конюх любимую кобылу – и сказал пусть и пафосно, но убедительно внятно и понятно:

– Слушай меня внимательно, солдат. С сегодняшнего дня и до окончания «учебки», эта боевая подруга заменит тебе все твое свободное время. Забудь про него! А также забудь про кухню с хлеборезкой, про увольнение в город, про интересное кино забудь, и даже, про свою любимую девушку, оставленную дома, забудь! Всё забудь! Ну почти всё! Отныне, все твои помыслы должны быть только об этой красавице, и только о ней! Ты будешь ухаживать за ней, лелеять ее, любить как самого себя. И пусть она к тебе даже во сне приходит. Ты понял меня, солдат?

– Так точно, понял! – Петьке ничего не оставалось, как усердно рявкнуть. Комбат вздрогнул, но похвалил:

– Молодец! Я верю, из тебя выйдет настоящий артиллерист! – и добавил: – А про кухню забудь. Не забывай только о папе-маме, пиши им.

Всё забыть, кроме родителей! И как тут не забудешь! С того злополучного дня и до окончания «учебки», у Петьки совершенно не оставалось свободного времени. Когда личный состав батареи строем шел в кино или писал письма любимым девушкам, а по воскресеньям играл в футбол или шел в увольнение – Петька прямиком направлялся к длинношеей подруге, к гаубице – нарезной, дальнобойной. Он разбирал в многотонной красавице все, что можно было разобрать, он смазывал ее, без конца мыл-чистил так, что иногда смотрелся в нее, как в зеркало. Зато гаубицу «Гиацинт-Б», Петька знал, как свои пять пальцев. Между прочим, в столовой ему стали выдавать двойную пайку за почти двухметровый рост и приличный вес.

Кстати, о весе. Прислали нового инструктора по физподготовке, только что окончившего физкультурный институт или академию. И вот взбрела в его, еще не зацементированную Уставом голову светлая мысль: а не взвесить ли молодых солдат для дальнейшего улучшения их физической подготовки. Взвесили! Итог неутешительный: недобор веса у двенадцати, перебор – у двоих солдат.

Физкультурник недолго думал: не добравшие- за два года вес и так наберут, а вот толстячков надо привести в норму. В число последних попал и Петька, хотя толстяком он себя не считал и ни о какой установленной норме слыхом не слыхал. Недолго думая, инструктор решил проверить действительность своей собственной методы – рядовым Бурцеву и алтайскому немцу Мельхеру, за два настоящих кожаных ремня, сзади было прицеплено по двухпудовой гире! Прицепили, похлопали по плечу: вперед орлы, бегом на пятый этаж казармы! Давай, давай! На что уж силен был Петька, но после двух подъемов-спусков употел он, подобно орудийной ветоши, хоть отжимай; про немца и говорить нечего – дополз до второго этажа- и сдох! Конечно, не в прямом смысле сдох, просто ноги подкосились, дыхалка подвела, упал в первый же день. А вот Петька, на другой день, туда-сюда поднялся аж четыре раза, на третий – шесть раз. Взбирается он наверх и каждый раз ощущает, как его, и без того сильное тело, наливается еще большей силой – вот такая классная тренировочка получается! А что, готовый рецепт для многочисленной армии похудеть, притом бесплатный рецепт: ни тебе дорогущих импортных таблеток, ни новомодных диет, ни турецко-финских бань и прочего фитнеса – нужна лишь одна двухпудовая гиря и собственный пятиэтажный подъезд! Всего-то! Через неделю – одиннадцати кило как не бывало!

А где же немец с Алтая? Увы, немец, к сожалению, на второй день вообще сошел с дистанции, сердечко подвело парня, хотя внешне он выглядел здоровым – если, конечно, судить о его здоровье по жировым складкам, что висели на нем, как капустные листья на кочане. До смерти, слава богу, не дошло, в госпитале отходили солдатика, подлечили и вчистую комиссовав, домой отправили – с сердцем шутки плохи. Петьке было жалко немца, но что поделаешь, это – армия, здесь надо с достоинством и честью переносить предложенные тебе трудности. Мужественно терпеть и переносить!

В общем, Петьке в армии нравилось, его даже старослужащие не донимали, так – иногда. Например, однажды ночью «старички» шутки ради, засунули ему промеж пальцев левой ноги «Суворовский натиск», цельную газету- и подожгли. Спичкой-газету! Пацаны пошутили. Дикая боль рванула сонного Петьку с койки. Спросонок, ничего не соображая, заорал он благим матом: а-а-а! Старослужащие, держась за животы, покатывались от смеха. Озверев от боли, Петька схватил дубовую табуретку и кинулся на обидчиков; те – объединенной стаей на него. Как позднее вспоминали прочие солдаты, заварушка была похлеще крутого американского боевика. Наутро, Петькина физиономия напоминала включенный цветной телевизор, старослужащие тоже разными телепрограммами мельтешили. На вопросы офицеров, что произошло с физиономиями доблестных артиллеристов, все дружно отвечали: мол, всё нормально, просто совершенно случайно произошло единовременное падение солдат со второго яруса во время ночного кратковременного землетрясения в два балла по шкале Рихтера. Но командиры, собаку съевшие на подобных «падениях», решили, что не многовато ли цветных телевизоров на одну батарею, – и, в итоге, «старикам» влепили по три наряда вне очереди за хождение по казарме после отбоя, а «молодому» два- за порчу казенного имущества, конкретно-дубовой табуретки. А что, всё правильно, без обид – одной армии солдаты, российской!

Нет, что бы там плохого нынче про армию ни говорили, а служить Петьке нравилось. И если бы не политзанятия… О, будь они прокляты! Петьку прямо в дрожь бросало, когда объявляли: «На политзанятия: марш!» И тогда он был готов в одиночку разгружать вагоны с тяжелыми снарядами, вагоны со смерзшимся углем, готов был драить все дивизионные туалеты – на всё был готов, лишь бы избежать бросающих его в дрожь «нервно-паразитических занятий» – так он называл политзанятия.

Как известно, Петьке с трудом давалась учеба, а тут молоденький, только что из училища лейтенантик – зам. командира батареи по воспитательной работе, – и зудит, и зудит, как двуручная пила: то про Конституцию с парламентом, то про президентов с думскими фракциями, то про какие-то чертовы импичменты… чтоб им всем провалиться в свежую воронку от снаряда! Нет, это какую надо иметь заумную голову, чтобы запомнить всю эту политическую галиматью? Да и вообще, надо ли это солдату, у которого своих – армейских! – забот по горло? Лучше бы лишний часок поспать дали или свежее кино про любовь показали.

Петька сначала добросовестно и зубрил, и записывал замполитовские наставления, но чем активнее он это делал, тем непонятнее они ему становились. Господи, ну ни в зуб ногой он, ну не приспособлен его мозг ни к политике, ни к разным мудреным словечкам… леший их всех забери!

Что и говорить, плохо Петьке на политзанятиях, он – натурально большой, такой за чужие спины не спрячется, вот и сыпались на его бедную головушку бесчисленные вопросы: «Бурцев, какие российские партии тебе известны?», «Из каких палат состоит наш парламент?», «Почему наша страна называется Федерацией?». О-о! До белого каления изводил его замполит своими заковыристыми вопросами. Может быть, из-за этого, он и сам погорел, и Петьку, что называется, под монастырь подвел. Нет, скорее наоборот, это Петька его под монастырь подвел. Дело было так…

Перед очередными выборами для проверки в дивизию приехала комиссия из политуправления округа. Из самого округа! Присутствующий на политзанятиях окружной майор, без лишних разговоров задал хитрый вопрос: «Чем отличается предвыборная программа Жириновского от программы Явлинского?» Вопрос хоть и хитрый, однако, как говорится, к месту. И как вы думаете, на кого пал выбор отвечать? Ну конечно же, на бедного Петьку, хотя рядом сидело много других солдат, некоторые даже с высшим образованием. Петька вскочил и заворочал мозгами, пытаясь вспомнить хотя бы телевизионный облик названных политиков. Ну, хотя бы облик, куда уж там до их предвыборных программ! Почему-то всплыло в памяти одно: важное, самодовольное лицо, что-то обещающее, чему-то поучающее, кого-то порицающее: одно на двоих лицо! И больше ничего! Тупик! Петька беспомощно посмотрел на своего замполита-мучителя, тот – угрожающе кулак ему показал, мол, не ответишь – в нарядах сгною. Петька рискнул.

– Товарищ майор, ничем они не отличаются, – ответил нагло.

– Как это не отличаются, почему? Рядовой, вы обоснуйте, обоснуйте свой ответ. Ну же, смелее… – — окружной майор с явным интересом ждал ответа.

– Дак это… похоже, свояки они, или сводные братья, а может, и вовсе братья-близнецы, оттого и программы у обеих одинаковые, – ляпнул Петька от безысходности.

– Братья, близнецы?! – удивленно переспросил майор, в растерянности оглядывая солдатскую аудиторию, словно не зная, что ещё можно от неё ожидать. – Надо же, братья, а я и не знал… Что-то новенькое… Рядовой, а с чего вы взяли, что они братья?

– Дак это… вы сами на них гляньте, больно уж они лицом схожи… опять же, фамилии…

– Понятно! – окружной майор мельком удостоил взглядом замполита – тот опустил глазки в пол. – Эх, рядовой, рядовой! Как вас там? Бурцев? Да Бурцев, с такими, как вы, мы никогда не построим капитализм, – с укором закончил майор.

Петька виновато кивнул, мол, действительно, жаль, что не построим, но что поделаешь – он призван в армию служить, а не что-то там строить. На этом занятие закончилось. Оконфузившийся замполит получил строгий выговор за слабую работу с личным составом и приказал Петьке больше не появляться на политзанятиях; этого ему показалось мало, и он порекомендовал старшине батареи «занять этого тупого бездельника на самых тяжелых работах». Наконец-то Петька смог облегченно вздохнуть.

Нет, как бы то ни было, нравилась ему служба армейская. Он стал классным заряжающим, материальную часть орудия знал на «отлично», неподъемные для других снаряды, в его могучих руках порхали в воздухе, как шарики в руках искусного циркового жонглера: один снаряд еще в стволе, а он уже другой подает, приходилось сдерживать парня, чтобы, не дай бог, он своим чрезмерным усердием и гаубицу не взорвал, и расчет не угробил. По карьерной лестнице Петька обещал далеко пойти, и, наверняка быть бы ему ефрейтором, если бы не жара тридцатиградусная… будь она неладна!

Подоспела годовая проверка боеготовности частей округа. На полигоне Петькина батарея отстрелялась на «хорошо» и «отлично». Сам он благодарность получил за сноровку и четкие действия «при отражении танковой атаки условного противника». Кто служил, тот знает, что венец проверки – строевой смотр. А что такое строевой смотр? Это и проверка внешнего вида солдат, и чистота содержания личного орудия, и знание ими армейских уставов, а под конец – строевая подготовка всего подразделения в едином строю, когда сотня пар подбитых железом сапог, как один удар: р-раз! р-раз! И стонет от боли бетонка, и песня лихая ввысь рвется, и именно в такие минуты понимаешь, что армия – это не просто сборище молодых людей, армия- это монолит, скрепленный дисциплиной и общей ответственностью за спокойный сон своей страны. Вот что такое армия! Ради таких незабываемых минут, Петька готов был идти служить в армию еще, и еще раз!

К строевому смотру он подготовился основательно: форма постирана-отглажена, шею нежно обнимает новенький подворотничок, сапоги блестят домашним самоваром, автомат почищен и смазан, воинские Уставы еще раз прочитаны – вроде бы, всё честь по чести.

Жарко… Плац под ногами в буквальном смысле плавится, солдаты, побатарейно потея в строю, дожидаются проверяющих из округа. За Петькиной спиной, «годичники» из высокообразованных заспорили: из-за чего император Наполеон проиграл битву под Ватерлоо? Один говорил, что из-за такой вот жары, другой утверждал, что тот просто позорно проспал. Петька сначала с интересом прислушивался к непонятному для него спору, потом его сморило, потянуло в сон, задремал он…

Бац! Толчок в спину… А? Что? Открыл глаза… Батюшки! Полковник! Из штаба округа! Худенький, маленький, глаза строгие, настырные. Стоит, голову с фуражкой-аэродромом задрав, пялится на солдата, как «скорый» на закрытый семафор. Воины, стоящие позади, зафыркали. Жеребцы! Специально не разбудили, повеселиться пацанам захотелось. Мотнув головой, будто овода надоедливого отгоняя, Петька представился: рядовой такой-то, батарея такая-то… и руку штабисту протянул, должно быть, желая лично с ним познакомиться. А что, прикорнул немного парень, а со сна мало ли чего не бывает.

Полковник, вскинув брови под козырек, проигнорировал протянутую руку рядового; правда, свою руку он всё-таки протянул, но совсем по другому поводу.

– Рядовой Бурцев, ваше оружие.

Петька четко сдернул с плеча автомат, правой рукой протянул его полковнику и доложил: номер автомата такой-то. Штабист щелкнул предохранителем, лязгнул затвором, заглянул в ствол. Затем достал из кармана клетчатый носовой платок, свернул кончик трубочкой и принялся тыкать им во все доступные внутренности автомата. Чисто, чисто, чисто… Солдатский строй терпеливо ждал, свита полковника с показным любопытством во все глаза наблюдала за действиями своего прямого начальника. Всем было жарко… Наконец полковник без каких-либо комментариев вернул Петьке автомат, но не пошел дальше вдоль строя, а по-прежнему глядел на него снизу вверх, словно обдумывая, к чему бы еще придраться. И, конечно же, нашел! Ещё бы, полковнику да не найти. Заставив всех вздрогнуть, скомандовал зычно: «Кру-гом! Напра-во! Нале-во!» Петька четко, как учили, выполнил строевые приемы. Он уже понял, что так просто от него штабист не отцепится, тут и дураку понятно, что маленькие не шибко любят больших, а слабые – сильных.

– Рядовой… – слегка замялся полковник, видно, из-за жары успевший забыть фамилию солдата, – ответьте мне на такой вопрос: кто есть часовой?

– Часовой есть лицо неприкосновенное! Часовой подчиняется своему разводящему! – отбарабанил Петька, нависая над штабистом, как могучий дуб над мелким кустарником. Полковник согласно кивнул и, прикрывшись прохладной Петькиной тенью, не спешил идти дальше. Затем он вытащил из кармана все тот же клетчатый платок, тщательно вытер им шею и только после этого задал следующий вопрос.

– Рядовой, представьте себе такую ситуацию: на охраняемый вами объект направляется, к примеру… генерал! Он идет один, без разводящего, без начальника караула! Ваши действия?

Вопрос был явно провокационный, на засыпку, но Петька по причине малого срока службы точного ответа не знал, а может, и знал, но из-за жары забыл. Вопросик еще тот! Вроде бы, про одинокого генерала ни в одном армейском Уставе не сказано. Или есть что-то? Ничего не вспоминается, абсолютно ничего. Ну, как тут не растеряться? А еще жара, в горле пересохло, захотелось пить, в тенек спрятаться. И Петька понес отсебятину:

– Товарищ полковник, так не бывает, генералы по одному не ходят, они все больше толпой…

Свита, хрюкнув, закрыла рты. Полковник нервно дернул погонами.

– Рядовой, вы что, на солнце перегрелись? Вам был задан вопрос по существу. Отвечайте!

Петька, мучительно вспоминая, бегло перелистывал в уме Устав караульной службы. Ну нет там ничего про генерала, нет!

– Рядовой, я жду, – напомнил о себе полковник. Свита за его спиной одобрительно зашелестела, мол, давай солдат, рожай быстрей, не сахар на жаре стоять.

– Увидев генерала… – медленно, но в верном направлении соображал Петька, – идущего на охраняемый мной объект, я крикну ему: «Стой! Кто идет?» Если генерал не послушает меня, попрет нахрапом, я стрельну разок вверх, положу его мордой в грязь, вызову караул. Мне без разницы, генерал он или не генерал, я есть- часовой, лицо неприкосновенное и подчиняюсь только…

– Хватит, хватит! – махнув рукой, оборвал его полковник и, несмотря на жару, зябко поежился, должно быть не желая оказаться на месте генерала. – Н-да, устав вы знаете… в общих чертах.

Фу-у! Петька широко заулыбавшись, расслабился. Полковник дернулся было пройти вдоль строя, но то ли побоялся лишиться спасительной тени, то ли ему не понравилась самодовольная ухмылка рядового – он, резко тормознув, опять укрылся в спасительной прохладе.