Марш оловянных солдатиков. Историко-приключенческий роман

В плену у своих

Добравшись до леса, Руся остановился и перевёл дух. Снял с плеча ружьё и полез в полотняную сумку. Он почему-то был уверен, что в сумке должны быть патроны. На деле в сумке лежал сухарь и по меньшей мере горсть сухарных крошек. Другого и ожидать нельзя было – сумка-то так и называлась «сухарной», только откуда водяному было про это знать…

Нельзя сказать, что сухари вместо патронов Русю разочаровали. Напротив. Мальчик жадно сунул в рот сухарь и начал, сопя и хрустя, переодеваться.

Содрал с себя прилипшую буро-зелёную пижаму. Выковырял из кармашка мокрых штанов оловянного солдатика. Надо же, не выпал! Задумался, легонько подбрасывая его на ладони. Как бы не потерять!

На левом запястье у Руси красовался кожаный плетёный браслетик, подарок сестры. Мальчик зубами растеребил узелок, подцепил ремешком фигурку за согнутую руку, затянул потуже. Поболтал рукой – вроде бы держится крепко.

Натянул синие кюлоты – застёгивающиеся под коленкой короткие штаны со смешным пузырём на заду. Ну и фасончик! Наклонился, потом присел. Встал, подёргал ногами – ну да, в общем-то удобно. Кое-как приспособил серые полотняные гетры.

Рубаху Руся великодушно оставил владельцу, а жилет забрал – теперь пришлось надеть его прямо на голое тело.

Дошла очередь до мундира. Руся встряхнул его, повертел туда-сюда, рассматривая. Мундир был синий, со стоячим воротником цвета светлой замши и такими же обшлагами. Сзади у мундира обнаружились синие хвосты с отворотами. Руся знал, что это фалды, но ему всё равно почему-то хотелось называть фалды хвостами. Впрочем, золотые охотничьи рожки на отворотах «хвостов» Русе приглянулись.

Мальчик накинул мундир и начал обуваться.

«Наверняка будет великоват, однако выбирать не приходится», – подумал он, решительно засовывая ногу в башмак.

Вскоре по пыльной дороге, ведущей на восток, шагал, прихрамывая, маленький французский вольтижёр – с одиноким сухарём в животе и грустными карими глазами.

Спускались сумерки. Из низин пополз туман. Угли заката едва тлели у горизонта, присыпанные бледно-серой небесной золой. Вдалеке раздался низкий протяжный гул – бу-бу-ух!..

«То ли птица, то ли бык?» – поёжившись, подумал Руся.

Дорога вывела Руслана к старому сельскому кладбищу. Меж берёзовых стволов прятались заросшие папоротником и иван-чаем холмики могил. Руся замедлил шаг. Темнели покосившиеся, полусгнившие деревянные кресты. Паутина, вся в каплях росы и прилипших сухих былинках, блёкло светилась в зелёном полумраке. Сырой, прохладный воздух пах прелым листом и грибами.

«Грибы – это хорошо, – мечтательно улыбнулся мальчишка, шмыгая носом. – Как это я сразу не сообразил. Днём поищу».

Вот и хоббиты любят грибы. Руся вспомнил недавно перечитанную книжку, и ему представились свирепые орки, гигантские пауки и прочая нечисть. Но это сказки. Этого бояться нечего. Мальчик зябко передёрнул плечами.

«Рядом с кладбищем должна быть деревня, – утешил он себя. – Дойду и где-нибудь там в сарае заночую».

Он подумал о деревенских огородах, представил себе сочную сладкую морковку и сглотнул слюну.

Хрустнула ветка. От бугристого ствола старой берёзы отделилась тень. Руся обернулся, прислушался. Всё тихо. Видно, померещилось. Да мало ли живности кругом, мыши там какие-нибудь или ещё кто…

Надсадно закричала ночная птица. Ей вторила другая. Всё равно жутковато. Надо бы поторопиться, скоро совсем стемнеет. Одни берёзовые стволы белеют, а всё остальное не различишь, слилось в сыром пахучем сумраке. Руся, едва сдерживая бившую его дрожь, прибавил шагу.

Тень метнулась за ним. Здоровенная ручища зажала Руслану рот, а другая крепко схватила поперёк живота. Огромная косматая фигура, держа под мышкой отчаянно брыкавшегося мальчишку, скрылась в зарослях бузины и боярышника.

Ещё несколько мгновений качались сырые ветки, а потом вновь стало тихо. Дорогу заволокло белыми лоскутами тумана. В далёком болоте снова бубухнула выпь. И впрямь, точно бык проревел.

Светало. Ликующий крик в клочья разодрал сонную дымку, висевшую над окрестными холмами. Это не съеденный французами петух горнистом пропел зорю сельскому гарнизону. Слушая победное кукареканье, отставной полковник Курятников довольно улыбался. Фуражиров в село Курятниково пускать не собирались.

Добросовестный служака Кузьма Ильич Курятников не понаслышке помнил Суворова и его победы. В отставку он вышел ещё в екатерининские времена. С тех пор жил в своём родовом имении Курятниково и, согласно моде прошлых лет, по-прежнему носил кафтан и напудренный парик с косицей.

Когда «франц» подошёл ближе, старый барин, даже не помышляя об отъезде, остался в своём имении. Сельчане и дворовые вооружились топорами, вилами, косами.

Отставной полковник армейской кавалерии принял командование.

Каменный господский дом на холме – с высокой кровлей, крашеными деревянными колоннами у парадного входа, балконом и цветником перед окнами – стал партизанским штабом.

Каждое утро Кузьма Ильич выходил на балкон. Слушал петуха, осматривал окрестности и принимал донесения доморощенной разведки.

Нынче утро выдалось погожее. Розовела в косых рассветных лучах белёная колокольня небольшой курятниковской церкви. Внизу, под балконом, в заросшем сорной травой цветнике, сияли капли росы.

На балконные перила села пёстренькая славка. Из дверей наружу высунулась стриженная «под горшок» кудлатая голова. Пичуга вспорхнула, испуганно свистнув. Барин обернулся.

– Что? С уловом?! А?! Славно! Ай, молодцы! – Старик задорно крякнул и притопнул ногой. – Наконец-то! Порадовали старика!

Насвистывая марш, он покинул свой пост. Запели старые деревянные ступени. Барин спустился по лестнице вниз, в обставленную старинной мебелью гостиную. Сюда уже привели пленного француза.

Вчера, поздно вечером, его поймал на дороге деревенский кузнец. Пленник провёл ночь в запертом на висячий замок сарае. Теперь нужно было произвести допрос взятого «языка». Так, по-военному, называл пойманного французика Кузьма Ильич.

На парадном дворе, под окном, уже собралась кучка любопытных в лаптях, в рубахах поверх портков. Они шептались и подпихивали друг друга локтями.

– Французишка-то мелкий какой!

– Из вольтижёров, они все ростом невеликие.

– Это чего ж? Кто такие?

– Ну, которые похрабрее, а в гренадеры ростом не вышли, тех, мол, в вольтижёры записывают. Застрельщики они, во как. Ну, егеря по-нашему.

– И откуда ты всё знаешь?

– А он под окном сидит часто. Сидит – уши развесит…

– Да тише вы, не слышно ничего!

Раздался строгий голос барина. Барин говорил по-иностранному. Отставной полковник Курятников допрашивал пленника по всей форме: какого тот полка, под чьей командой, где его товарищи.

Французик молчал. Вид у мальчишки был слегка смущённый, будто он не выучил урока и оттого не знал, что отвечать. Он думал-думал да так и ответил: «Не знаю». Это было сказано честно, коротко и по-французски.

Под окном послышались сопение и возня.

– Что говорит-то?

– Отпирается.

Старый барин прошёлся взад-вперёд, скрипя сапогами и паркетом, и снова повторил вопрос. Пленник замялся, потом пространно объяснил на хорошем французском, что он на самом деле никакой не француз, потому и не может ответить на все эти вопросы.

– Ну, что там? – послышался шёпот из-под окна.

– Да всё то же. Отпирается!

– Отвечайте сию же минуту, кто вы тогда такой? – теряя терпение, громко картавил Кузьма Ильич.

– Да свой я, русский, – растерянно отвечал мальчишка всё ещё по-французски.

– Русский?! – поразился барин, перейдя на родной язык. Он негодующе хлопнул себя по коленке. С парика посыпалась пудра. – А?! Да ты… ты говорить-то по-русски умеешь?

– Конечно! – звонко возмутился пленник на чистейшем русском языке. И, взглянув исподлобья своими большими карими глазами, довольно непочтительно пробурчал себе под нос: – Уж не хуже вас.

Барин крякнул от изумления, как будто заговорил письменный стол или напольная ваза из китайского фарфора.

– А?! Что?? «Языка», называется, достали! – воскликнул он с досадой. – Гришка! А?! Гришка! Ты кого мне привёл?!

Гришка виновато развёл руками, замычал что-то нечленораздельное. Под окном зашептались:

– Кричать изволят. Недовольны.

– Слышь-ка, не француз он никакой.

– Может, шпиён?

– Да ты погляди на него – мальчонка совсем.

– А по-ненашенски ловко лопочет. И в мундире в ихнем… Шпиён, не иначе.

– Будет тебе шпиён во французском мундире-то ходить!

– А можа, он переодеться не успел.

– Но-но!.. Мели, Емеля…

– А вот, сказывают мужики, ввечеру-то адова громадина у Косого брода взорвалась. Вроде как с неба свалилась! Супостаты небось запустили…

– А ты что молчал? – тем временем напустился на Русю отставной полковник. – А?!

– Да я говорил… Дядьке тому, который меня скрутил. А он мне тряпку в рот сунул.

– Говорил… Ты говорил, да он тебя не услышал.

– Да я орал вообще-то.

– Орал… Вот он тебе кляп и вставил… И нечего было так рот разевать. – Его высокоблагородие с досадой махнул рукой. – Глухонемой он.

Видно было, что его высокоблагородие немного смягчился.

– Развяжи-ка его, Григорий. – И барин выразительно помахал руками в сторону пленника.

Кудлатый чернобородый Григорий кивнул, развязал Руське руки и вопросительно поглядел на барина.

– Иди, голубчик, иди, – махнул тот немому. Потом присел на стул и с интересом уставился на мальчика. – Ну, рассказывай теперь по порядку – кто таков, куда путь держишь.

Руслан медленно повращал затёкшими запястьями. Потом, осторожно подбирая слова, чтобы не ляпнуть лишнего, начал свой рассказ.

Он вкратце рассказал про Воронцово и огромный дирижабль, про мышей и кота, из-за которого он улетел в небо, про сестру, оставшуюся внизу, про полёт и приземление, а точнее, приводнение и про мальчишку-француза, у которого отобрал мундир и башмаки.

Чем дольше Руся говорил, тем больше смущался. На словах всё получалось как-то уж совсем по-суперменски. Однако распространяться о том, как у него тряслись поджилки, Русе тоже не хотелось. Эти подробности он почёл за благо опустить. Наконец мальчик с облегчением замолчал.

– Так вот, значит, что за диковина у Косого брода свалилась. Мне уж разведка донесла, что с неба в реку черти попадали. Я думал – брешут, народ-то у нас суеверный… А ты, брат, оказывается, ловок, – одобрительно заметил барин, глядя на покрасневшего Русю с удивлением. – А с виду и не скажешь… Ну, оставайся пока у нас. Теперь всякий человек на счету. Ты к тому же не с пустыми руками пришёл – ружьё принёс. Идёт?

Руся не отвечал, как будто решался на что-то.

– А?! Что молчишь? Как тебя, то бишь… Руслан? Так идёт или нет?

Тут Руся, кроме кляпа, со вчерашнего дня маковой росинки во рту не державший, выпалил:

– А поесть дадите?

Партизанщина

Русю ждала дымящаяся тарелка суточных щей. Он мигом схватил ложку и принялся заглатывать щи, обжигаясь и швыркая. Оголодавшему Русе казалось, что вкуснее он ничего в жизни не едал. И горячее, кстати, тоже.

Уписав тарелку щей, Руся взялся за пирог с кашей.

– Кушай, милый, кушай, – приговаривала старушка-ключница, подсовывая ему то солёных рыжиков, то мочёных яблок.

Руся только тряс головой в знак благодарности и уплетал за обе щёки.

Сытого и слегка осоловевшего Русю Курятников вызвал в гостиную. Здесь, глядя на разложенную на столе карту-схему, собственноручно нарисованную, Кузьма Ильич стал подробно расспрашивать незадачливого аэронавта, что тот видел сверху, пока летел.

Руся понял, что разведка была бы более успешной, если бы разведчик поменьше спал и вообще был слегка повнимательней. Впрочем, Курятников выглядел довольным. Новость о полёте аэростата вызвала в нём небывалый прилив энтузиазма.

– Та-ак, значит, французские войска видел? А потом тебя унесло… Солнце-то где было? А?! По левому борту? Ну-ну. Высоко стояло? Ну, точно, на запад летел. А потом вправо понесло? На север, выходит… А потом вроде снова на запад. Та-ак. А фуражиров ты видел прямо у Косого брода. Ну, это я уже отметил. Ну вот, смотри. – Полковник нагнулся над картой и ткнул в неё пальцем. – Смоленск взяли. – Звучный голос его высокоблагородия дрогнул. – Думал я, что теперь у Гжати они. А судя по твоему рассказу – к Можайску подходят.

Руся, слушая, вяло взмахнул воображаемой саблей. Он глядел на карту, стараясь сосредоточиться на булавках с головками из красного и чёрного сургуча, наколотых на неё полковником. Булавки обозначали предполагаемое расположение русских и французских войск. Сосредоточиться не удавалось. В голове всё громче стрекотали кузнечики. Слова его высокоблагородия звучали, напротив, всё глуше, как из-под тёплого пледа.

– Думаю, даст им Михайло Илларионович генеральное сражение. Давно пора. «Приехал Кутузов бить французов!» Так ведь в народе говорят. А?! – сердито гаркнул он и нахмурился.

Задремавший было Руся очнулся. Он оттолкнулся животом от впившегося в него края массивной столешницы, тряхнул головой и испуганно посмотрел на полковника.

– Не подпускать же Наполеона к Первопрестольной! А?!

«К Первопрестольной – это к Москве, что ли?» – не сразу сообразил мальчик, но вслух уточнять не стал. Он протёр глаза и уставился на карту.

– Ой-ой! Там же Луша, – произнёс он вполголоса, а потом додумал про себя: «Надо попасть в Москву до… до французов».

– Мне обратно в Москву надо, – грустно сообщил он Курятникову. – У меня ведь сестра там осталась. Одна.

– А?! В Москву! До Москвы полтораста вёрст почти. Пешком идти долго. Стопчешь башмаки свои французские. Это для аэростата сто вёрст не крюк. Лошадь нужна. А? Лошадь не дам. Мало у меня лошадей… – Кузьма Ильич задумчиво почесал лохматую седую бровь. – Как лучше до Москвы добраться, я тебе, конечно, объясню. На карте покажу. А ты, Руслан, вот что. A la guerre comme a la guerre – «на войне как на войне», как говорят французы. Сведи у них коня, как за фуражом да за провиантом сюда явятся, и езжай. А?! Эти ждать себя не заставят…

Ближе к вечеру выспавшийся Руся спустился с крыльца во двор и присел на ступеньку. Рядом вертелись явившиеся с докладом мальчишки.

– Эй, вожжитёр, стрелять-то умеешь? – Пацаны смотрели оценивающе.

Руся с сожалением покачал головой.

– Фью!.. – присвистнул разочарованно один из них и насмешливо прибавил: – А ещё вожжитёр.

Руся помолчал. Стряхнул с рукава мундира соринку.

– Вольтижёр вообще-то, – примирительно произнёс он.

– Да ладно! – И пацан снова свистнул.

Руся было вспыхнул и сжал кулаки. Но тут за него вступился другой мальчишка, повыше ростом:

– Ты, Сёма, сначала сам француза раздень, а потом свисти, – рассудительно сказал он вредному. – Верно, Афоня?

– Верно, – важно пробасил Афоня, хмурый плечистый парень лет пятнадцати. – Если стрелять не умеешь, тогда тебе к нам, в дозорные, – обратился он к Русе. – Мы во-он там, за околицей, на берёзах по очереди сидим. С них далеко-о видно. Внизу, в кустах, ещё двое наших караулят. Они, если что, сразу в село побегут. С донесением.

Кузьма Ильич оказался прав. Ждать гостей долго не пришлось. На другой же день на дороге показались верховые с подводами. Дозорный на берёзе углядел их издалека, просигналил караулящим внизу мальчишкам. Свистун Сёмка, сверкая пятками, усвистал в Курятниково. Под берёзой из караульщиков остался один Руся.

Через некоторое время синие мундиры повернули свои подводы к стогам на лугу и спешились, собираясь присвоить себе отличное курятниковское сено. Про засаду они, видимо, не догадывались, иначе не полезли бы на стога, оставив ружья у телеги.

Двое верховых одним сеном не удовлетворились, а поехали дальше, направляясь в сторону села. Пришла очередь Руси мчаться в курятниковский штаб со свежими вестями. Когда французы въехали в село, их здесь уже ждали.

Всадники остановились у ближайшей избы, спешились. Привязали коней и вошли в дом, требуя угощения. Угощение обошлось им довольно дорого. Руся с мальчишками мигом отвязали и свели французских коней, а несколько мужиков ворвалось в избу. Обоих гостей взяли живьём – так велел охочий до «языков» Курятников.

«Языков» мужики связали и, радостно галдя, повели к полковнику. Тот уже ждал на крыльце барского дома. Увидев процессию, он приосанился, одёрнул кафтан. Потом сурово поглядел на пленников и обратился к главному по-французски.

Тут с «языками» вышел конфуз: «францы» оказались вовсе не французами. Старший из них, в синем гусарском доломане[10] с серебряными шнурами на груди, был, похоже, немец. Он отвечал, мешая немецкие фразы с французскими. Получалась сущая абракадабра.

– Тьфу! Толку не добьёшься! – в сердцах плюнул полковник. – А?! И как они друг друга-то понимают!

Но тут к нему протиснулся Руся, спросил шёпотом:

– Можно мне, Кузьма Ильич?

– Валяй! – одобрил его высокоблагородие.

Руся заговорил с пленником по-немецки – тот оказался прусским гусаром. Он отрывисто отвечал, угрюмо разглядывая Русин мундир. Курятников всё расспрашивал, Руся переводил. Выяснилось, что Наполеон и правда под Можайском и что, похоже, готовится крупное сражение.

Второй «француз» – в щеголеватом сине-красном уланском мундире и штанах с красными лампасами – оказался поляком. Этот, хоть и был взят пруссаками в качестве переводчика, по-русски говорил неважно. С ним, конечно, можно было объясниться и на ломаном русском, но Руся – ради эксперимента – попробовал заговорить по-польски. Получилось неплохо, – удовлетворённо отметил про себя новоявленный толмач. Говорливый поляк бойко и охотно отвечал. Сведения, полученные от немца, подтвердились. Пленных повели в сарай.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Апо́рт- сорт крупных южных яблок.

2

Па́кля – грубое спутанное волокно. Употребляют в строительстве для прокладки между материалами.

3

Ле́ппих Франц Ксавье́ (1778–1819) – немецкий изобретатель, музыкант, авантюрист.

4

Гренаде́ры – отборные части пехоты или кавалерии, предназначенные для штурма вражеских укреплений.

5

Драгу́ны – конная пехота; могут действовать как верхом, так и пешие.

6

Тафта́ – глянцевая плотная шёлковая ткань.

7

Фельдъе́герь – военный или правительственный курьер, доставляющий важные документы.

8

Бомба́рда Ма́ксима! – создающее взрывную волну заклинание из романа «Гарри Поттер и Орден Феникса» британской писательницы Дж. Роулинг.

9

Вольтижёр – французский пехотинец времён Наполеоновских войн.

10

Долома́н – часть гусарского мундира, короткая куртка со стоячим воротничком и шнурами.