- -
- 100%
- +
Пролог. В котором я умираю, но это не самое интересное
Я никогда не думал, что умру в Новосибирске.
Нет, правда. Если бы мне сказали за месяц до этого — соберёшь вещи, сядешь в самолёт, долетишь до Сибири, снимешь квартиру на восьмом этаже типовой многоэтажки, а через три дня сгоришь там к чёртовой матери из-за того, что какой-то мудак этажом выше перебрал водки и уснул с сигаретой, — я бы покрутил пальцем у виска. Но судьба, как выяснилось, обладает паршивым чувством юмора.
Меня звали Алексей. В прошлой жизни. Тридцать четыре года, айтишник, командировка, скучная контора, скучный город, скучная квартира с обоями в цветочек, оставшимися от предыдущих жильцов. Вечером третьего дня я сидел на кухне, пил чай и читал какую-то статью про американскую конспирологию шестидесятых — «МК-Ультра», «Проект „Монток“», психотронное оружие, всё такое. Забавное чтиво перед сном. Люди тогда верили в такую чушь. Гигантские антенны, читающие мысли, советские эксперименты по массовому зомбированию, пришельцы в летающих тарелках, которых сбивают ВВС США, как в дешёвом комиксе. Умора.
Я отложил ноутбук, зевнул и подумал: хорошо, что мы живём в двадцать первом веке и точно знаем — ничего этого не было. Просто паранойя холодной войны. Массовый психоз. Людям страшно — они придумывают врагов. Всё объяснимо.
В этот момент сработала пожарная сигнализация. Вернее, не сработала — она заорала так, что я подпрыгнул на стуле. И почти сразу запахло дымом.
Дальше всё было быстро. Коридор в дыму. Крики соседей. Лестничный пролёт, забитый чёрным удушливым маревом, в котором ничего не видно. Я попытался пробраться вниз, но на пятом этаже понял, что не дышу уже минуту, лёгкие горят, а перед глазами плывут цветные круги. Последнее, что я помню, — пол уходит из-под ног, затылок бьётся о бетонную ступеньку, и мысль, глупая, как всё в такие моменты: «Чай остался недопитым. Жалко».
А потом темнота.
И тишина.
Знаете, что происходит после смерти? Я тоже не знал. Ожидал чего угодно — света в конце тоннеля, голоса умерших родственников, очереди к вратам рая или, на худой конец, просто небытия. Пустоты. Отключения рубильника. Но реальность, как всегда, оказалась гораздо страннее.
Я открыл глаза.
Вернее, не открыл — они уже были открыты. Я лежал на полу в маленькой, тесной квартирке, залитой солнечным светом, и смотрел на потолок с трещиной в форме штата Флорида. Рядом валялся пустой пузырёк из-под таблеток. Во рту стоял вкус химии, как будто я нажевался стирального порошка. Голова гудела, тело не слушалось, а из прихожей доносилось чьё-то монотонное бормотание.
— Ну давай, Генри, давай, не валяй дурака, вставай... Чёрт, ты живой? Генри! Ты меня слышишь?
Я не знал, кто такой Генри. Но почему-то понял, что обращаются ко мне.
Человек, который это говорил, возник в поле зрения через минуту. Круглое лицо, залысины, очки в толстой роговой оправе, мятый пиджак. Он суетился надо мной, брызгал водой из стакана и всё повторял:
— Генри, ты идиот. Ты полный идиот. Кто ж глотает всю упаковку снотворного за раз? Врач сказал — максимум две таблетки! Две, а не двадцать! Если бы я не пришёл проверить...
Я попытался ответить. Из горла вырвался только хрип.
— Воды, — просипел я. Не по-русски. По-английски.
И это было первое, что меня по-настоящему испугало.
Второе пришло позже, когда я кое-как поднялся на ноги, добрался до зеркала в ванной и уставился на незнакомого человека, который смотрел на меня из зазеркалья. Худой. Тёмные, почти черные волосы, Короткие и вьющиеся. Когда-то тёмная кожа потеряла краски и угнетает нездоровой бледностью. Глаза карие, с красными прожилками после отравления. Чужое лицо.
Меня звали Генри Маллой.
Шёл 1967 год.
Где-то за окном шумела Пасадена, штат Калифорния.
───
Следующие две недели я вспоминал себя. Буквально — по кусочкам, по обрывкам, как собирают рассыпавшуюся мозаику. Это было похоже на пробуждение после очень долгого сна, в котором ты забыл не только, кто ты, но и в каком мире живёшь.
Первые дни были адом. Чужое тело, чужая квартира, чужая жизнь. Я не знал, где лежат носки, не помнил пароль от банковской ячейки, и когда в дверь позвонила какая-то женщина, представившаяся миссис Гринберг из соседней квартиры, я не смог выдавить из себя ничего кроме «здрасьте» — хорошо хоть по-английски. Язык пришёлся кстати. В прошлой жизни я неплохо знал английский, работал с иностранными заказчиками, читал техническую документацию. Здесь это оказалось спасением. По крайней мере, никто не заподозрил во мне иммигранта с амнезией.
Потом начали всплывать детали.
Я узнал, что Генри Маллой — мелкий клерк в страховой компании «Pacific Mutual Life». Двадцать пять лет, не женат, детей нет, родители умерли, из родственников — только тётка в Орегоне, с которой он не общался уже лет десять. Идеальная биография для того, кто не хочет, чтобы в его жизнь лезли посторонние. Или для того, кто случайно занял чужое тело и пытается не спалиться.
Я узнал, что он — вернее, теперь я — был тихим, незаметным человеком. Ни друзей, ни врагов, ни долгов, ни амбиций. Коллеги по офису относились к нему с тем равнодушным пренебрежением, которое приберегают для людей, не способных ни навредить, ни помочь. Мортимер из отдела страхования жизни называл его «наш счётный голем» — за глаза, конечно. Миссис Армстронг, секретарша, вечно требовала перекладывать скрепки по размеру. Больше никому до Генри Маллоя не было дела.
И это меня устраивало. Чем меньше людей лезут в мою жизнь, тем легче притворяться, что я — это я.
Сложнее всего было с памятью тела. Мышцы помнили, как ходить, как держать вилку, как завязывать галстук. Но когда я в первый раз сел за руль «Форда» — чуть не врезался в мусорный бак. Прежний Генри, видимо, неплохо водил, но моему сознанию требовалось время, чтобы договориться с его рефлексами. Я тренировался по ночам, когда улицы пустели. К концу второй недели уже не глох на перекрёстках.
И всё это время меня не покидало странное ощущение. Как будто я попал в декорацию.
Вы когда-нибудь смотрели старые фильмы про будущее, которые снимали в шестидесятых? Ретрофутуризм — так это называется. Представление людей той эпохи о том, какими будет будущее. Хромированные автомобили, автоматические двери, роботы-пылесосы. В моём времени это выглядело наивно и мило. Но здесь, в 1967-м, мир реально выглядел как такое кино. Я читал газеты, слушал радио, разглядывал рекламные щиты на бульваре Колорадо и постепенно осознавал: этот мир — неправильный.
В моей истории, в моём прошлом, в 1967 году люди готовились к высадке на Луну, слушали Битлз и протестовали против войны во Вьетнаме. Всё это было здесь — но с нюансами. В газетах мелькали статьи про «психотронную угрозу со стороны СССР», и это подавалось не как городская легенда, а как реальная военная доктрина. В Конгрессе шли слушания о финансировании «проектов ментальной обороны». В новостях передавали, что под Иркутском русские запустили новую антенну, способную «воздействовать на мозг на расстоянии до двухсот миль» — и никто не смеялся, никто не называл это бредом. Диктор зачитывал это с тем же каменным лицом, с каким сообщал о курсе доллара.
Сначала я думал, что это просто газетные утки. Жёлтая пресса. Но когда я увидел по телевизору выступление какого-то сенатора, который с абсолютно серьёзным видом требовал увеличить бюджет на «изучение пси-феномена в интересах национальной безопасности», меня пробрал холод.
Это была не шутка. Это была реальность.
Реальность, в которой холодная война шла не за космос и не за ядерные бомбы — во всяком случае, не только за них. Она шла за то, что происходит внутри человеческой головы. И судя по газетным заголовкам, русские в этом противостоянии немного опережали Штаты — у них уже были гигантские излучатели, у них уже были протоколы массового внушения, а американцы только пытались их догнать.
Я прочитал всё это и подумал: «Господи, да это же просто конспирологический рай. Если бы парни с моих форумов в 2025-м увидели этот мир, они бы захлебнулись слюной».
А потом я подумал: «Но здесь это не конспирология. Здесь это — военные сводки».
Это было первое звоночком. Второй прозвенел, когда я начал слышать мысли.
Но об этом — позже. Сначала нужно рассказать, как я пытался не сойти с ума, работая в страховой компании, где единственным развлечением было считать дни до пятницы и перекладывать бумажки из одной папки в другую. Прежний Генри, видимо, именно от этого и сломался — серая, монотонная жизнь без просвета, без друзей, без цели. Я не винил его за попытку суицида. Я вообще старался о нём не думать — как-то неловко жить в теле человека, который хотел из него выселиться.
Но я собирался жить. Потому что я уже умирал однажды, в задымлённом подъезде новосибирской многоэтажки, и честно вам скажу — ничего хорошего в этом нет. Если уж мне дали второй шанс, пусть даже в чужом теле и в безумной версии 1967 года, я намеревался его использовать.
Осталось только понять, как.
Глава 1. В которой я учусь завязывать галстук и замечаю странности
Первая неделя в теле Генри Маллоя напоминала попытку собрать пазл, в котором половина деталей от другой коробки, а вторая половина лежит рубашкой вниз, и ты не знаешь, где тут небо, а где трава. Я путался в мелочах. Забывал, на какую полку класть зубную щётку. Вздрагивал, когда в офисе ко мне обращались по имени — не по моему имени. И каждое утро, глядя в зеркало, тратил секунд десять на то, чтобы узнать человека напротив.
С работой, кстати, вышло отдельное приключение.
«Pacific Mutual Life» располагалась в четырёхэтажном здании на бульваре Колорадо — аккуратный фасад, пальмы у входа, кондиционеры в окнах, всё как положено приличной страховой компании в приличном районе. В моё первое утро после возвращения из больницы я стоял на тротуаре перед входом и смотрел на вывеску с таким видом, будто впервые её видел. Что, собственно, было недалеко от истины.
Память прежнего Генри не исчезла полностью. Она лежала где-то на дне, как старая фотоплёнка, которую не проявили. Иногда она подавала признаки жизни: я открывал ящик стола и знал, что скрепки лежат справа, а бланки — слева. Я брал телефонную трубку и пальцы сами набирали внутренний номер отдела выплат. Но это были рефлексы. Мышечная память. А всё остальное приходилось додумывать по ходу дела.
К счастью, работа у Генри была не самая сложная. Актуарные таблицы, расчёт страховых взносов, сверка данных. Цифры. Много цифр. В прошлой жизни я был айтишником, и с цифрами у меня отношения были ровные — не любовь, но взаимное уважение. Так что к концу первой недели я уже довольно сносно изображал полезного сотрудника.
Коллеги, впрочем, не особо присматривались.
Мортимер Кларк, мой непосредственный начальник — лысеющий мужчина лет сорока пяти с вечно испачканным кофе галстуком — относился к Генри с той смесью безразличия и снисходительности, которую обычно приберегают для офисной мебели. Пока я выдавал цифры вовремя, он не задавал вопросов. Его мысли — я тогда ещё не мог их слышать, но уже чувствовал, как что-то назревает — были заняты предстоящим гольф-турниром в субботу и тем, как бы списать туда годовой абонемент в представительские расходы.
Миссис Армстронг, секретарша из отдела выплат, была хуже. Маленькая женщина с причёской-башней и голосом, от которого молоко сворачивалось за три мили, она вела тихую войну против всех, кто, по её мнению, покушался на её территорию. А её территорией было всё — от скрепок до расположения стульев в комнате отдыха. Когда я в первый день переложил папку с бланками на соседнюю полку, она посмотрела на меня так, будто я справил нужду в горшок с её любимым фикусом.
— Мистер Маллой, — процедила она, и в этом «мистер» было столько яда, что хватило бы на батальон крыс, — форма 44-Б лежит здесь. И лежала здесь с 1964 года. Вы что, забыли?
Я не забыл. Я просто не знал. Но говорить об этом было нельзя.
— Прошу прощения, миссис Армстронг, — ответил я, возвращая папку на место. — Задумался.
Она фыркнула и удалилась, цокая каблучками по линолеуму. Я проводил её взглядом и впервые почувствовал это — слабый, едва уловимый импульс, как дуновение ветра. Не мысль. Эмоция. Раздражение, смешанное с чувством превосходства и чем-то ещё... чем-то похожим на голод. Миссис Армстронг наслаждалась своей маленькой властью над офисным планктоном. Это был её наркотик.
Тогда я списал это на интуицию. Психология, чтение мимики, язык тела — всё то, что я изучал в прошлой жизни по книжкам в мягкой обложке. Я же айтишник, мы вообще склонны к анализу. Никакой мистики.
К среде второй недели я почти поверил, что у меня получается.
Почти.
───
Первая странность случилась в четверг.
Я сидел за своим столом, просматривал отчёты по страхованию недвижимости за июнь, и краем глаза заметил, что Мортимер в своём закутке за стеклянной перегородкой разговаривает по телефону. Трубка прижата к уху, губы шевелятся, но слов я едва слышал. Но и не прислушивался.
И вдруг — я не знаю, как это описать, — в голове всплыла фраза:
...если эти идиоты из головного офиса опять урежут бюджет на третий квартал, я лично поеду в Сан-Франциско и воткну этот отчёт им в...
Я моргнул. Посмотрел на Мортимера. Тот всё ещё говорил по телефону, но его рот произносил совсем другое:
— Да, сэр, я полностью понимаю вашу позицию. Мы подготовим необходимые документы в кратчайшие сроки.
Совпадение. Наверное. Я сам додумал, что он мог бы злиться на головной офис — у них вечно тёрки из-за бюджета. Я вернулся к отчётам.
Через час, когда я проходил мимо кофейного автомата, миссис Армстронг разговаривала с Дороти из бухгалтерии. Они стояли ко мне спиной, голоса были приглушены. Я не слышал ни слова.
...и пусть только попробует переложить мои папки ещё раз, я ему такой ад устрою, мало не покажется, он у меня будет с кофе бегать за мной до пенсии...
Я замер с чашкой в руке.
Это было не совпадение. Я смотрел в затылок миссис Армстронг и слышал её мысли. Не голос. Не слова. Какой-то сгусток смысла, который сам собой облекался в слова у меня в голове.
Я медленно поставил чашку на поддон автомата. Руки немного дрожали. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я попытался вспомнить, не было ли у прежнего Генри Маллоя в анамнезе шизофрении, но память услужливо подсказала: медицинская карта чистая. Никаких психических заболеваний. Никаких отклонений. Обычный, скучный, здоровый клерк.
— Мистер Маллой? — Дороти обернулась и заметила меня. — У вас всё в порядке? Вы побледнели.
— Да, — сказал я. — Да, всё хорошо. Просто не выспался.
— Ну-ну, — миссис Армстронг поджала губы.
— В вашем возрасте нужно следить за режимом.
Я кивнул, взял кофе и вернулся за свой стол.
Оставшуюся часть дня я провёл в состоянии, близком к панике. Я пытался убедить себя, что это галлюцинации. Последствия отравления снотворным. Неврологический сбой. Что угодно. Но каждый раз, когда мимо проходил кто-то из коллег, в голове вспыхивал обрывок чужой мысли — короткий, яркий, как искра от костра.
Мортимер думал о гольфе. Дороти — о том, что муж опять забыл оплатить счёт за электричество. Миссис Армстронг — о том, что я слишком подозрительно тихий и не пора ли проверить мой ящик стола на предмет нарушений.
Я слышал их.
К концу рабочего дня у меня разболелась голова — так, словно кто-то затянул вокруг черепа стальной обруч. Я кое-как досидел до пяти, собрал бумаги, попрощался с Мортимером (он буркнул что-то неразборчивое) и вышел на улицу.
Свежий воздух немного помог. Я постоял у входа, глядя, как солнце клонится к закату над горами Сан-Габриэль, и попытался привести мысли в порядок.
Итак. Я нахожусь в теле человека, который пытался покончить с собой. Я живу в 1967 году, который выглядит как декорация к фильму про альтернативную историю. Я начинаю слышать мысли людей. И, судя по тому, как быстро это прогрессирует, к выходным я буду читать их, как газету.
Что дальше? Летающие тарелки? Советские психотронные пушки? ЦРУ под дверью?
Я усмехнулся про себя и двинулся к парковке, где меня ждал старенький «Форд». В голове шумело, виски ломило, и больше всего на свете хотелось лечь в горячую ванну и забыть этот день как страшный сон.
Но я уже знал — что-то мне подсказывало, — что это только начало.
───
В пятницу я взял больничный.
Не потому что болел. Потому что нужно было время подумать. В моём распоряжении была пустая квартира, тишина и три дня до понедельника, чтобы понять, что со мной происходит и как с этим жить.
Квартира Генри Маллоя находилась в двухэтажном доме на тихой улочке в пригороде Пасадены. Две комнаты, кухня, ванная, гостиная с телевизором «Зенит» и радиоприёмником «Филко». Вся мебель — пятидесятых годов, добротная, но скучная, как похоронное бюро. На стенах — ни одной картины. На полках — ни одной книги, кроме телефонного справочника и инструкции к тостеру. Прежний Генри жил здесь как съёмщик в гостинице — безлико, временно, словно не рассчитывал задержаться.
Теперь я понимал, почему.
Если бы моя жизнь состояла из актуарных таблиц, миссис Армстронг и одиночества, я бы тоже глотал снотворное пачками.
Я провёл пятницу, слушая радио и пытаясь контролировать свою новую способность. Это было похоже на настройку приёмника, о чём я уже говорил. Сперва — белый шум. Потом, если сосредоточиться, можно было выделить отдельные голоса. Миссис Гринберг за стеной думала о том, что её сын давно не звонил. Мистер Паттерсон с первого этажа размышлял, не продать ли машину. Где-то дальше, в доме через улицу, молодая пара спорила о деньгах — мысли у них были громкие, злые, я улавливал их даже не напрягаясь.
К вечеру я научился приглушать этот поток. Не выключать совсем — это пока не получалось, — но делать потише. Как будто крутил ручку громкости на старом приёмнике.
Ещё я заметил интересную вещь. Мысли людей — это не слова. Это... образы. Эмоции.
Сгустки смысла. Слова появляются потом, когда мой собственный мозг пытается перевести их в понятную форму. Мортимер не думает фразой «я хочу поиграть в гольф». Он видит лунку, клюшку, мяч — и испытывает удовольствие вперемешку с тревогой, что не попадёт в цель. А мой мозг уже подставляет слова.
Любопытно. В прошлой жизни я читал статьи про нейролингвистику. Интересно, как бы тамошние учёные объяснили это? Наверное, никак. Скорее всего, просто упрятали бы меня в психушку и забыли.
В субботу я провёл первый серьёзный эксперимент.
Я сидел в гостиной, смотрел в стену и пытался послать мысль соседке. Не прочитать, а передать.
Миссис Гринберг была на кухне — я слышал её слабый сигнал, она перебирала рецепты. Я представил себе простую команду, не агрессивную что-нибудь безобидное.
..Вы хотите пить. Вам нужно выпить воды..
Я повторял это раз за разом, концентрируясь изо всех сил, пока голова не загудела. Ничего не произошло — миссис Гринберг продолжала перебирать рецепты, потом включила воду — но чтобы вымыть руки, а не попить.
Я выдохнул и откинулся на спинку дивана. Не работает. По крайней мере, пока. Может, и к лучшему. Идея о том, что я могу залезать людям в головы с командами, пугала меня не меньше, чем идея о ЦРУ под дверью.
В воскресенье у меня был выходной от экспериментов. Я просто гулял по городу, смотрел на пальмы, на прохожих, на витрины магазинов, стараясь не вслушиваться в их мысли. Это было трудно, как не смотреть на экран включённого телевизора, но я справлялся. Пасадена 1967 года была красива в своей послевоенной провинциальности. Чистые тротуары, ухоженные газоны, автомобили с хромированными бамперами. Если не вчитываться в газеты и не смотреть новости, можно было представить, что это просто обычный американский город.
Но я уже знал, что это не так.
В воскресенье вечером, лёжа в постели и глядя в потолок с трещиной в форме Флориды, я подводил итоги.
Я слышу мысли. Пока не идеально, но прогресс налицо. Я не могу передавать команды. По крайней мере, не получается на трезвую голову. Мир вокруг меня немного сумасшедший — психотронные антенны, холодная война за мозги, и никому до этого нет дела, потому что все заняты своими маленькими трагедиями.
И самое главное: я не знаю, почему я здесь.
Это был самый неприятный вопрос. Переселение душ? Эксперимент инопланетян? Галлюцинация умирающего мозга, растянутая на недели? Я прокручивал в голове все варианты, и ни один не казался убедительным. В моём мире люди не переселялись в тела американских клерков из шестидесятых. Там вообще не происходило ничего сверхъестественного — по крайней мере, официально.
Здесь, похоже, правила были другими.
В понедельник утром я надел свежую рубашку, завязал галстук (уже почти не глядя в зеркало), выпил кофе и поехал на работу. За окнами «Форда» проплывала сонная Пасадена, радио играло джаз, и я почти убедил себя, что всё под контролем. Просто ещё одна неделя в офисе. Просто ещё один день с цифрами и миссис Армстронг.
А потом я заехал в закусочную «У Фрэнка» позавтракать.
И всё пошло к чёрту.
Глава 2. В которой я жалею, что не позавтракал дома
В понедельник утром Пасадена выглядела как открытка, которую забыли отправить. Солнце только-только поднялось над горами Сан-Габриэль, пальмы отбрасывали длинные тени на бульвар Колорадо, а воздух был прозрачным и чуть сладковатым — не то от цветущих апельсиновых деревьев, не то от выхлопов моего «Форда». Я ехал на работу с твёрдым намерением держать свою маленькую особенность под контролем. Никаких экспериментов в офисе. Никакой прослушки чужих мыслей. Просто актуарные таблицы, просто цифры, просто обычный понедельник.
Получалось, надо сказать, не очень.
Выходные не прошли даром. За два дня тренировок в пустой квартире я научился худо-бедно приглушать фоновый шум — тот самый белый гул чужих сознаний, который поначалу казался мне радиопомехами. Теперь, когда я шёл по улице или сидел в офисе, он не давил на мозг так сильно. Я мог сосредоточиться, мог даже почти забыть о нём. Почти.
Но были моменты, когда чужая мысль пробивалась сквозь фильтры, как сигнал тревоги сквозь музыку в ночном эфире. Короткая, яркая, неожиданная.
...ненавижу понедельники...
Я скосил глаза на водителя в соседнем ряду — мужчина в шляпе, за рулём «Шевроле». Его губы были плотно сжаты. Он не пел, не разговаривал, не шевелил губами. Но я слышал.
...ещё пять дней до пятницы, пять дней этого дерьма, а потом напьюсь...
Я вздохнул и прибавил громкость радио. Джаз, кажется, Телониус Монк. Ритмичные, рваные ноты фортепиано немного перебивали чужие сигналы. Я заметил, что музыка помогает — не глушит полностью, но хотя бы отвлекает — надо будет запомнить этот приём.
В офис я вошёл ровно в восемь сорок пять, за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Привычка, оставшаяся от прежнего Генри — или, может, моя собственная, из прошлой жизни, где опоздания карались выговором от начальства. Мортимер ещё не приехал. Миссис Армстронг уже была на месте — она сидела за своей конторкой с таким видом, будто ночевала там, ни разу не сомкнув глаз и ни на секунду не ослабив бдительности.
— Доброе утро, миссис Армстронг, — сказал я, проходя мимо.
— Доброе, — отозвалась она, не поднимая глаз от бумаг.
...кофе опять холодный, Дороти вечно выключает подогрев, придётся идти жаловаться Фрэнку из техобслуживания...
Я проглотил усмешку и прошёл к своему столу. Значит, её мысли о холодном кофе — не обо мне — уже легче. В прошлый четверг и пятницу мне казалось, что она думает исключительно о том, как бы меня уволить, утопить в кофейном автомате или скормить степлеру. Но нет — у миссис Армстронг была своя жизнь, свои маленькие трагедии, и я в них занимал почётное место где-то между мебелью и канцелярскими принадлежностями.
Я сел, включил настольную лампу, разложил бумаги. Утро катилось по привычной колее. Актуарные таблицы по страхованию жилья в Пасадене за второй квартал. Расчёты, сверки, поправки. Цифры плыли перед глазами, и на какое-то время я даже забыл о том, что со мной происходит. Просто работа, просто рутина, просто винтик в большой машине «Pacific Mutual Life», который делает свою работу и не задаёт вопросов.
До десяти утра всё шло хорошо.
А потом я услышал Мортимера.
Он сидел в своём закутке за стеклянной перегородкой, листал какой-то отчёт и говорил по телефону. Я бы не обратил внимания — начальники вечно говорят по телефону, на то они и начальники, — но его мысль пробилась сквозь мои фильтры с такой силой, что я чуть не выронил ручку.
...проклятые бюрократы из Сан-Франциско, если они опять урежут бюджет на четвёртый квартал, я лично поеду туда и воткну этот отчёт им в задницу, вместе с папкой и стальной скрепкой...