- -
- 100%
- +
Конец мая в обычной российской средней общеобразовательной школе № 13 всегда напоминал филиал преисподней, хотя Елена Петровна Волкова, бессменный завуч по учебно-воспитательной работе, предпочитала называть это «периодом повышенной педагогической турбулентности».
Двадцать пятое мая. Последний звонок. Воздух в коридорах был густым, влажным и пропитанным запахами гормонального бунта, дешевого дезодоранта, свежей краски и панического страха перед грядущими экзаменами. Восемьсот подростков, одуревших от весеннего солнца и предвкушения свободы, носились по коридорам с грацией стада бизонов во время брачного сезона. Школа гудела, вибрировала и, казалось, грозила вот-вот лопнуть по швам, не выдержав внутреннего давления.
В этом океане первобытного хаоса существовал лишь один островок абсолютного, непоколебимого порядка. Елена Петровна.
Она стояла у окна на втором этаже, сложив руки на груди, и наблюдала за броуновским движением учеников. Ей было немного за пятьдесят. Строгий, идеально сидящий серый костюм-двойка из плотной ткани, которая, казалось, отвергала саму концепцию складок. Белоснежная блузка, застегнутая на все пуговицы. Волосы цвета соли с перцем были стянуты на затылке в такой тугой и безупречный пучок, что, по слухам среди старшеклассников, он обладал собственным гравитационным полем. На носу покоились очки в тяжелой роговой оправе, стекла которых скрывали взгляд, способный остановить на скаку не только коня, но и несущегося в столовую восьмиклассника.
В правой руке она машинально покручивала свой главный артефакт власти — старую, отполированную тысячами прикосновений деревянную указку. Это был не инструмент для работы с доской. Это был скипетр. Меч правосудия. Жезл карающий.
Двадцать лет стажа в должности завуча выковали из неё существо высшего порядка. Она пережила девяностые, когда школьники приходили на уроки в малиновых пиджаках и с пейджерами; она пережила двухтысячные с их эмо-челками и субкультурами; она адаптировалась к эпохе смартфонов, TikTok-челленджей и вейпов. Её нервная система давно кристаллизовалась в карбид вольфрама. Испугать Елену Петровну было физически невозможно. Удивить — крайне сложно.
Тишину её размышлений о том, что нужно не забыть проверить накладные на новые парты для кабинета химии, прервал звук, который любой педагог распознает из тысячи. Звук глухого удара плоти о линолеум, треск рвущейся ткани и многоголосый, жадный гул толпы.
Драка.
Елена Петровна не побежала. Бег — это признак паники, а завуч не паникует. Она просто изменила вектор движения и темп. Её туфли на невысоком, устойчивом каблуке начали отбивать по покрытию коридора мерный, неотвратимый ритм: цок... цок... цок...
Звук этих шагов действовал на школьников магически. Толпа, плотным кольцом окружившая дерущихся в рекреации у кабинета истории, начала расступаться. Дети жались к стенам, втягивали животы, опускали глаза. Воздух стремительно холодел. Как Моисей раздвигал воды Красного моря, так Елена Петровна Волкова раздвигала ряды 11 «Б» и 10 «А».
В центре круга катались по полу два альфа-самца школы: капитан баскетбольной команды Илья Муромов и местный хулиган Денис Кабанов. Белая рубашка Муромова была безнадежно испорчена кровавым пятном из разбитого носа, Кабанов хрипел, пытаясь провести удушающий прием. Вокруг летали клочья чьей-то шпаргалки по обществознанию.
Елена Петровна остановилась в двух шагах от эпицентра. Она не стала кричать, не стала звать дежурного учителя. Она просто чуть опустила подбородок, глядя на сцепившихся подростков поверх очков, и произнесла всего два слова. Голос ее был негромким, но обладал идеальной акустической проникаемостью. Он разрезал шум толпы, как скальпель хирурга разрезает плоть.
— Муромов. Кабанов.
Дерущиеся замерли. Кабанов, чьи пальцы были в сантиметре от того, чтобы вырвать клок волос соперника, медленно разжал руки. Муромов, тяжело дыша, скатился в сторону. Оба посмотрели вверх, и в их глазах первобытная ярость мгновенно сменилась экзистенциальным ужасом.
— Встали. — Скомандовала Елена Петровна. Тон был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Именно эта абсолютная пустота и пугала больше всего.
Оба парня вскочили как ошпаренные, рефлекторно одергивая помятую и порванную одежду. Муромов попытался вытереть кровь рукавом, но под взглядом завуча его рука застыла на полпути.
— Елена Петровна, он первый начал, он мою девушку... — попытался было оправдаться Кабанов, но указка в руке завуча сделала короткое, предупреждающее движение. Слова застряли у парня в горле.
— Меня, Кабанов, не интересуют перипетии вашей личной жизни, достойные третьесортного бразильского сериала, — отчеканила она, чеканя каждое слово. — Меня интересует, почему за два дня до единого государственного экзамена по профильной математике два оболтуса, у которых в табеле за полугодие с трудом вырисовывается слабая тройка, тратят свои скудные интеллектуальные и физические ресурсы на порчу школьного имущества и антисанитарию.
Она сделала паузу, давая словам впитаться в подкорку аудитории.
— Муромов. В медкабинет. Обработать лицо. Затем берёшь ведро, тряпку у технички тети Нины и отмываешь линолеум от своих биологических жидкостей. Кабанов. В кабинет номер девятнадцать. Там тебя ждёт сборник задач Сканави. Будешь решать варианты с пятого по пятнадцатый, пока я не вернусь. И если я найду хоть одну ошибку в логарифмических уравнениях... твой аттестат отправится в военкомат раньше, чем ты успеешь сказать слово «отсрочка».
— Но Елена Петровна, сегодня же праздник, последний... — пискнул кто-то из толпы.
Елена Петровна медленно повернула голову. Толпа коллективно задержала дыхание.
— Праздник, Сидоров, будет тогда, когда вы все сдадите экзамены и покинете стены этого учреждения, перестав быть моей головной болью. А пока вы находитесь здесь, вы подчиняетесь правилам внутреннего распорядка. Всем разойтись по классам. Живо.
Через тридцать секунд коридор был пуст, девственно чист, если не считать нескольких капель крови, которые уже бежал оттирать бледный Муромов. Завуч удовлетворенно поправила очки и продолжила свой обход.
Следующим пунктом маршрута были подвальные и полуподвальные помещения. Интуиция — шестое чувство любого опытного педагога — настойчиво сигнализировала Елене Петровне, что где-то нарушается дисциплина.
Она спустилась по тёмной бетонной лестнице на первый этаж, в крыло, где располагались мастерские. Ещё на подходе к кабинету труда она уловила предательский, ни с чем не сравнимый аромат: смесь древесной стружки, машинного масла и... дешёвой водки «Пшеничная».
Толкнув тяжелую дверь с табличкой «Технология (мальчики)», Елена Петровна предстала перед Виктором Степановичем — трудовиком, мужчиной лет шестидесяти с красным носом и вечно виноватым выражением лица.
Виктор Степанович сидел на верстаке, в одной руке держа надкушенный соленый огурец, а в другой — граненый стакан с прозрачной жидкостью. Перед ним, как на алтаре, покоилась наполовину пустая бутылка. Празднование окончания учебного года было в самом разгаре.
Заметив завуча, трудовик поперхнулся, попытался спрятать стакан за спину, но не удержал равновесие и чуть не свалился с верстака. Стакан жалобно звякнул об пол, благо не разбился, но содержимое пролилось на свежие опилки.
— Лена... Елена Петровна... — пробормотал Виктор Степанович, пытаясь изобразить трезвость путем максимального расширения глаз. — А я тут это... морилку новую тестирую. Растворитель... очень агрессивный! Исключительно в технических целях!
Елена Петровна не спеша подошла к верстаку. Она смотрела на мужчину так, как энтомолог смотрит на особенно глупого жука, перевернувшегося на спину.
Она аккуратно, двумя пальцами взяла бутылку за горлышко и подняла ее на уровень глаз трудовика.
— Виктор Степанович. Я работаю с вами пятнадцать лет. И за эти пятнадцать лет ваша «морилка» ни разу не изменила градус и этикетку.
— Зуб болел, Елена Петровна! — взмолился трудовик. — Мочи нет терпеть! Клянусь, чисто для дезинфекции полости рта!
— Дезинфекция, — холодно отозвалась завуч. — Понимаю. Значит так, Виктор Степанович. Эта субстанция изымается в фонд школы. А ваша анестезия сейчас чудесным образом выветрится, потому что на третьем этаже в кабинете литературы нужно срочно починить пятнадцать стульев. У них шатаются спинки. И если к утру хотя бы один стул скрипнет под весом ученика... я лично проконтролирую, чтобы ваша премия пошла на закупку новых табуреток. А о вашем увлечении «агрессивными растворителями» мы поговорим на августовском педсовете. В присутствии директора.
Виктор Степанович побледнел так, что его нос потерял свой рубиновый оттенок.
— Будет сделано, Елена Петровна! Все починим! Прямо сейчас приступаю! Никаких скрипов!
— И проветрите здесь. Дышать нечем, — бросила она через плечо, направляясь к выходу. Конфискованная бутылка исчезла в глубоком кармане её рабочего пиджака.
День катился к вечеру. Уроки давно закончились, официальные торжественные линейки отгремели, школа постепенно пустела. Учителя разбегались по домам, технички лениво возили швабрами по коридорам. Но рабочий день Елены Петровны заканчивался только тогда, когда она лично закрывала входную дверь.
В 18:30 она обнаружила в кабинете физики группу девятиклассников-двоечников, которые надеялись просидеть там до ночи, чтобы избежать родительского гнева за итоговые оценки.
— Так, граждане тунеядцы, — возвестила она, появляясь в дверях подобно Немезиде. — Чего прячемся? — Мы... мы формулы повторяем, Елена Петровна! — пискнул заикающийся отличник Петя, которого, судя по всему, двоечники взяли в заложники для написания им шпаргалок.
— Замечательно. Тяга к знаниям — это похвально. Раз уж вы здесь, достаем двойные листочки. По классу прокатился стон, полный вселенского отчаяния.
— Но Елена Петровна! Уроки же закончились! Лето!
— Образование, Гусев, не знает выходных и каникул. Пока я не увижу три решенные задачи по кинематике от каждого, никто отсюда не выйдет. Время пошло.
Она села за учительский стол, положила перед собой часы и стала ждать. Под её немигающим взглядом двоечники, потея и скрипя мозгами, за час выдали решения. С ошибками, кривые, но выдали. Выгнав их взашей и отпустив несчастного отличника, Елена Петровна посмотрела на часы. 19:45. Пора делать финальный обход.
На улице уже сгущались сумерки. Тени в пустых коридорах удлинились, превращая типовое школьное здание в готический замок бюрократии. Стояла гулкая, звенящая тишина. Елена Петровна спускалась по лестнице в самый низ, в подвал, где располагались бойлерная и архив старых учебников. Это была "слепая зона", которую ученики исторически использовали для перекуров, прогулов и прочих нарушений Устава школы.
Подойдя к тяжелой металлической двери бойлерной, завуч остановилась. Из-под щели пробивался тусклый, мерцающий красноватый свет. И оттуда же тянуло странным запахом. Не табаком. Не вейпом с ароматом "клубничный чизкейк", которым постоянно дымили восьмиклассники. Пахло серой. Горелой резиной, старой проводкой и чем-то неуловимо приторным, отдающим протухшим мясом.
— Опять петарды жгут, идиоты, — пробормотала Елена Петровна. Брови её сурово сошлись на переносице. Она взялась за ручку двери и резко, без предупреждения, рванула её на себя.
Картина, представшая её глазам, была достойна кисти Босха, если бы Босх жил в спальном районе и страдал подростковым максимализмом.
В центре пыльного подвала, прямо на бетонном полу, был начерчен огромный, кривой круг. Внутри него — звезда. Линии были щедро намалёваны украденным из кабинета математики красным мелом. На вершинах звезды горели тонкие церковные свечки, видимо, позаимствованные у какой-нибудь набожной бабушки.
Вокруг этого архитектурного безобразия на коленях стояли три ученика из 11 "В" — класса, который учителя между собой называли "филиалом исправительной колонии". Сидоров, Иванов и Мамедов. Троица, чьи шансы сдать ЕГЭ по математике болтались где-то в районе абсолютного нуля. Все трое были одеты в черные балахоны (судя по всему, мантии, стащенные из костюмерной драмкружка), а на шеях у них болтались амулеты, подозрительно напоминающие брелоки из китайского интернет-магазина.
В центре пентаграммы лежала тушка дохлой вороны, щедро политая кетчупом "Хайнц".
— О, Великий Владыка Хаоса! О, Пожиратель Душ и Разрушитель Миров! — завывал Сидоров, воздевая руки к потолку, с которого свисала паутина. — Услышь наш зов! Приди в этот мир через врата тьмы! Мы приносим тебе в жертву эту... эээ... невинную птицу! Приди и уничтожь КИМы по профильной математике! Сожри бланки ответов! Испепели принтеры в штабе ППЭ!
Иванов и Мамедов истово раскачивались из стороны в сторону, бормоча что-то на псевдолатыни, вычитанной, скорее всего, в пабликах ВКонтакте.
Елена Петровна стояла в дверях и молча смотрела на этот цирк шапито. Уровень её возмущения превысил критическую отметку и перешёл в стадию ледяного спокойствия.
— Сидоров, — её голос прозвучал как выстрел из крупнокалиберного орудия в замкнутом пространстве.
Трое оккультистов-недоучек подпрыгнули так, словно к ним подвели напряжение в двести двадцать вольт. Они медленно повернули головы. Увидев в дверях завуча, Мамедов иронично перекрестился, забыв, что он, вообще-то, сатанист на ближайшие полчаса. Иванов просто застыл с открытым ртом. Сидоров побледнел так, что мел на его фоне казался бы грязным.
— Елена... Елена Петровна... — просипел Сидоров. — А мы тут... это... репетируем. Сценку. Для выпускного. «Фауст» Гёте! Современная адаптация!
— Современная адаптация, значит, — Елена Петровна сделала шаг в подвал. Дверь за её спиной с тяжелым лязгом закрылась. — Скажи мне, Сидоров, как учителю геометрии в прошлом. Что это за фигура на полу?
— П-п-пентаграмма? — пискнул Иванов.
— Это не пентаграмма, Иванов, это многоугольник с признаками тяжелой формы сколиоза. Если бы Пифагор увидел, как вы начертили эти углы, он бы добровольно выпил яд второй раз. А что касается антисанитарии...
Она не успела договорить. В этот момент произошло нечто незапланированное.
Смесь искреннего подросткового отчаяния, стресса перед экзаменами, кетчупа "Хайнц" и каких-то совершенно случайных космологических флуктуаций дала сбой в ткани реальности. Кривые линии мела вдруг вспыхнули нестерпимо ярким багровым светом. Пламя свечей взметнулось под самый потолок, меняя цвет с желтого на ядовито-зеленый. Воздух в подвале загудел, как трансформаторная будка, пахнуло озоном, серой и расплавленным металлом.
Подростки с воплями отпрыгнули к стенам, в ужасе глядя на дело рук своих. В центре круга, прямо над дохлой вороной, пространство начало рваться. Образовалась черная, пульсирующая воронка, из которой донеслись леденящие душу крики проклятых душ и низкий, рокочущий рык.
Елена Петровна не отступила ни на шаг. Она лишь раздраженно поправила сползшие на кончик носа очки.
— Так. Я не поняла. Вы что, притащили сюда дымовую шашку и лазерную установку? Вы вообще соображаете, что это нарушение техники пожарной безопасности?!
Она решительно шагнула вперед, прямо к пентаграмме, намереваясь растоптать "дымовую шашку" своим туфлем.
— Елена Петровна, не надо! — завизжал Сидоров, вжимаясь в кирпичную кладку. — Оно живое!
— Я тебе сейчас покажу «живое», Сидоров! — гаркнула завуч, занося ногу над краем багрового круга. — Завтра в школу с родителями! И с тряпкой, чтобы отмыть этот вандализм! Оба родителя, Сидоров, я лично позвоню твоему...
Она наступила на светящуюся линию.
Пространство схлопнулось. Раздался оглушительный хлопок, похожий на взрыв огромной петарды, подвал заволокло густым, черным дымом. Запахло жженой резиной и паленой шерстью.
Когда через минуту дым рассеялся благодаря работающей вытяжке, подвал был пуст. В центре пола чернело подпаленное пятно, свечи оплавились до основания, а ворона загадочным образом исчезла.
Трое подростков сидели на полу, трясясь от ужаса.
— Она... она ушла... — прошептал Мамедов, стуча зубами.
— Мы... мы призвали Владыку Хаоса? — с надеждой спросил Иванов.
Сидоров сглотнул ком в горле, глядя на то место, где секунду назад стояла завуч.
— Хуже, пацаны... Мы отправили Елену Петровну в ад. Он помолчал и добавил с искренним, глубинным сочувствием: — Пиздец демонам.
Глава 2. Урок дисциплины
Переход между измерениями, как выяснила для себя Елена Петровна, по ощущениям сильно напоминал поездку в старом, дребезжащем ПАЗике по проселочной дороге с пьяным водителем за рулем. Сначала вас сильно трясет, потом внутренности делают кульбит, в ушах звенит пронзительное, мерзкое «и-и-и-и», а затем наступает резкая, тошнотворная остановка, от которой клацают зубы.
Завуч моргнула. Затем моргнула еще раз. Зрение фокусировалось неохотно. Первое, что она осознала — она больше не в школьном подвале. Бетонный пол сменился чем-то шершавым и обжигающе горячим. В нос ударил густой, насыщенный букет ароматов, в котором полностью отсутствовали нотки школьной пыли и хлорки. Вместо этого пахло так, словно где-то поблизости взорвался вулкан, а в кратер предварительно скинули тонну тухлых яиц, горелую проводку и старые автомобильные покрышки.
Елена Петровна медленно, с достоинством, присущим женщине, привыкшей контролировать любую ситуацию, поднялась на ноги. Она отряхнула юбку своего безупречного серого костюма от какой-то подозрительной черной копоти. Привычным жестом поправила очки, чудом удержавшиеся на переносице, и проверила сохранность пучка на затылке. Две шпильки отсутствовали. Возмутительно.
Убедившись, что ее внешний вид не скомпрометирован, завуч наконец-то соизволила оглядеться.
Она находилась в колоссальных размеров зале, своды которого терялись в клубящемся багровом мраке. Вместо ламп дневного света под потолком висели сгустки зеленоватого и фиолетового пламени, отбрасывающие на стены дерганые, гротескные тени. Стены были выложены из грубо обтесанного черного камня, подозрительно напоминающего обсидиан, и украшены барельефами, изображающими сцены, за которые в Российской Федерации полагалась немедленная блокировка роскомнадзором и уголовное преследование по нескольким статьям. Вместо батарей центрального отопления вдоль стен протекали узкие желоба, заполненные булькающей, раскаленной добела лавой.
«Нарушение требований пожарной безопасности, пункт 4.2. И где, спрашивается, план эвакуации? Где огнетушители? Кто вообще подписывал акт приемки?» — автоматически отметила про себя Елена Петровна, прищуриваясь.
Но архитектурные изыски блекли по сравнению с тем, кто наполнял этот зал.
Если в коридорах родной школы № 1366 царил хаос, то здесь происходил локальный, концентрированный апокалипсис. Пространство кишело существами, словно сошедшими со страниц средневековых бестиариев и кошмарных снов психиатра.
Под потолком, цепляясь когтистыми лапами за канделябры из человеческих (судя по форме) костей, носились стайки мелких, крылатых тварей с поросячьими рыльцами. Они пронзительно визжали, плевались друг в друга сгустками кипящей кислоты и кидались чем-то, подозрительно напоминающим помет гигантской летучей мыши.
В углу зала группка девиц с кожей цвета спелой сливы, изогнутыми рожками и стреловидными хвостами играла во что-то похожее на волейбол. Только вместо мяча они перебрасывали друг другу визжащий, охваченный пламенем череп. Их одежда состояла из такого минимального количества кожаных ремешков, что Елена Петровна внутренне содрогнулась от нарушения дресс-кода.
В центре зала два огромных, под два метра ростом, гуманоида с багровой, покрытой чешуей кожей и массивными бычьими рогами, увлеченно избивали друг друга вырванными с корнем базальтовыми партами. Вокруг них собралась толпа зрителей, которая улюлюкала, делала ставки и периодически пыталась откусить кусок от проигравшего.
Атмосфера напоминала большую перемену у восьмых классов, только с добавлением магии, холодного оружия и полного отсутствия инстинкта самосохранения.
— Так, — негромко произнесла Елена Петровна, плотнее перехватывая свою верную деревянную указку. — Все понятно. Спецшкола для несовершеннолетних мутантов. Интересно, в какое муниципальное образование меня закинули эти оболтусы со своей дымовой шашкой?
Она не испытывала страха. Страх — это эмоция, доступная тем, у кого есть время на рефлексию. У завуча с двадцатилетним стажем, пережившей пять министерских проверок, три смены образовательных стандартов и один прорыв канализации прямо во время проведения ЕГЭ, отдел мозга отвечающий за страх давно атрофировался за ненадобностью. Ее заменило чувство глубокого, искреннего возмущения непрофессионализмом коллег. Раз дети предоставлены сами себе, значит, педагогический состав некомпетентен.
Елена Петровна сделала шаг вперед. Ее туфли на устойчивом каблуке звонко, чеканя шаг, ударили по обсидиановому полу.
Цок... Цок... Цок...
Этот звук, многократно усиленный эхом огромного зала, прорезался сквозь демонический гвалт с невероятной четкостью. Несколько ближайших существ обернулись.
Сначала в их желтых, вертикальных, как у рептилий, зрачках мелькнуло непонимание. Затем ноздри раздулись, втягивая воздух. Запах свежевыстиранного хлопка, легкого парфюма «Красная Москва» (Елена Петровна предпочитала классику) и чистой человеческой плоти ударил в их обонятельные рецепторы подобно грому среди ясного неба.
— Чело... век? — пророкотал один из зрителей драки, покрытый шипами демон-подросток. Из его пасти капала слюна, мгновенно прожигая дыры в каменном полу.
— Свежая душа! Смертная плоть! — завизжал крылатый имп, спикировав с люстры. — Мое! Я первый увидел!
— Заткнись, кусок слизи, это добыча старшеклассников! — рявкнул другой, более крупный демон.
Зал стремительно замолкал. Игры с пылающим черепом прекратились, драка на партах остановилась. Сотни пар глаз — горящих, фасеточных, налитых кровью — уставились на одинокую фигуру в сером костюме. Толпа начала медленно, хищно сжимать кольцо вокруг Елены Петровны.
Воздух затрещал от статического электричества. Магический фон подскочил до критических отметок. Сразу несколько молодых демонов, желая покрасоваться перед сородичами и напугать "еду", начали демонстрировать свои силы.
Один из них, с кожей цвета свежепролитой артериальной крови, разинул пасть и исторг из себя оглушительный, парализующий волю рев, от которого с потолка посыпалась каменная крошка. Одновременно с этим другой, более худой и жилистый, щелкнул пальцами, и прямо под ноги Елене Петровне ударил ослепительный шар концентрированного адского пламени.
Шар с шипением врезался в пол в миллиметре от ее правого ботинка, окатив завуча волной жара, способного расплавить свинец.
Повисла гробовая тишина. Демоны ждали, когда жалкая смертная рухнет на колени, забьется в истерике, начнет молить о пощаде или просто умрет от разрыва сердца, не выдержав ауры чистого инфернального ужаса.
Елена Петровна не шелохнулась. Она медленно опустила взгляд на подпаленное пятно возле своей туфли. Затем перевела взгляд на демона, издавшего рык. Затем — на того, кто бросил огненный шар.
Она не видела монстров из преисподней. Она видела Иванова, который опять принес в школу петарды, и Сидорова, который пытается сорвать урок нечленораздельными звуками с задней парты. В ее системе координат не существовало магии хаоса. Существовало лишь хулиганство и грубое нарушение устава образовательного учреждения.
Елена Петровна подняла руку и поправила очки. Жест был медленным, выверенным и абсолютно лишенным суеты.
Затем она набрала в легкие побольше воздуха. Включила диафрагму. И активировала тот самый Голос. Голос, который заставлял седеть молодых стажеров. Голос, который мог остановить массовую потасовку в столовой из-за последней сосиски в тесте. Уникальная звуковая волна, в которой гармонично сплелись металл, лед, абсолютная власть и стопроцентная уверенность в своей правоте.
— А НУ-КА ЗАКРЫЛИ РОТ И СЕЛИ НА МЕСТА! БЫСТРО!
Эффект превзошел все ожидания. Это не было магией в классическом понимании адских искусств. Это был сбой в базовых настройках вселенной. Приказ, отданный с такой феноменальной, непробиваемой авторитарностью, ударил по демонам сильнее любого заклинания экзорцизма.
Инфернальная физика дала сбой. Акустическая волна прошлась по залу, буквально вдавливая существ в пол. Имп, летевший к ней с разинутой пастью, в полете поперхнулся, сложил крылья и рухнул на камни, как подбитый бомбардировщик. Демон, изрыгнувший рык, инстинктивно захлопнул пасть с такой силой, что прикусил себе язык и теперь жалобно скулил, пуская кровавые пузыри.