Английский альбом. Четырнадцатистишия в мировой поэзии
- -
- 100%
- +
Ещё более жёсткой полемикой является пара Валерий Брюсов — Леонид Фокин. Брюсовский сонет «Скала к скале…» — монументальное, почти скульптурное полотно, на котором «демоны в объятиях» и клинопись провозглашают мистическое тождество добра и зла. Это поэзия манифеста, поэзия воли, пытающаяся ухватить вечные, вневременные законы бытия в суровом, пустынном пейзаже. Фокин в «Оксфорде. Бычий брод» отвечает на этот громогласный пафос скептической, почти бытовой констатацией распада. «Латинский текст утрачен», — заявляет он, глядя на тех же «горгулий» колледжа Магдалины. Вечный вопрос о добре и зле низводится до дилеммы «Кто поводырь теперь — тьма или свет?», растворённой в конкретике оксфордской жизни: «Что в пинтах эля мерят день и год…». Брюсов верил в силу Знака, в прочность клинописи на скале. Фокин видит «черепки» и «теченье вод». Его ответ — это не опровержение брюсовской идеи, а констатация краха того языка, того дискурса, на котором она могла быть высказана. Прошлое (в лице Брюсова) говорило на языке вечных истин; настоящее (в лице Фокина) вынуждено говорить на языке утрат и культурных обломков.
Цикл демонстрирует, что современность соревнуется с прошлым не силой таланта, а правом на интерпретацию. Она оспаривает у Серебряного века его ключевые символы, его оптику, его интонацию, помещая их в чуждый, «британский» контекст, где они трескаются, тускнеют или приобретают новый, часто горький смысл. Когда Аделаида Герцык пишет о хрупком «Светильнике» души, который «чуть тлеет» в бездонном мире, — это трагически-возвышенный образ духовного стоицизма. Фокин в «Честере. Светильник» превращает этот символ в конкретный артефакт «валлийских царств и варварских наречий», «слезинку медную в сумерках», связывая его не с личным подвигом веры, а с распадом империи («Из римской славы выпав, стал ничей»). Личное усилие героини Герцык у Фокина становится частью общего исторического коллапса.
Таким образом, вторая часть «Британского палимпсеста» предстаёт не ностальгическим путешествием, а полем культурной битвы. Настоящее, вооружённое иронией, исторической конкретикой и чувством экзистенциальной исчерпанности, ведёт тяжбу с прошлым, вооружённым верой в Вечное, в Символ, в мощь эстетического жеста. И в этой тяжбе, как ни парадоксально, рождается подлинная культурная память — не как поклонение мумиям, а как честный, болезненный, творческий спор. И именно из этого спора, из этой «дуэли с тенью», может прорасти то самое «пророческое видение», потому что будущее всегда принадлежит не тому, кто слепо чтит прошлое, а тому, кто осмеливается с ним спорить, переписывать его заново, находя в его руинах — как Фокин в «Стокских обжигах» — и новый материал, и новую, обожжённую в огне истории, форму для своего неуёмного и одинокого пения.
POST SCRIPTUM 1
ТОПОНИМИЧЕСКИЙ СОНЕТ
ЧЕЛСИ МАСТЕРСКАЯ СКУЛЬПТОРА
Обрубки мрамора, сухая глина. Без головы — холодный, серый торс. И беспорядок задаёт вопрос: «Скажи, творец, что счастье, что рутина? Что в напряженье сухожилий — ось Стремления к божественной вершине? Что в мускулах рельефных удалось Воспеть, а что оделось в паутину?.. Какая связь творенья и творца, Создателя и рук его созданья? Когда не видно глаз и нет лица, Есть лишь намёк, подтекст, иносказанье». И глубина незнания, и боль, Примерившего сотворенья роль. .ЙОРКШИР. АББАТСТВО ФАУНТИНЗ
…И мирный свет проник зеркальность вод, И был разбит на тысячи осколков, Кричащих цветом грязно-жёлтых окон, Кривой табличкой над мерцаньем «вход». Кустов прозрачно-жёлтых чахлый сброд, Не знающий в осенних склянках толку, Стирает в лужах бледный небосвод, И выцветшие жёлтые футболки.. Цистерцианского аббатства вид — Крапива с бузиной, кривые арки, И будто в глубине его дрожит Нить, что забыли здесь седые Парки. И камень стонет, а трава поёт: Не изменить, не поменять черёд. .БРИСТОЛЬ. ПОРТНОЙ ИЗ УАЙТЧЕПЕЛЯ
Подкладки шёлк с намётками из мела, Касторовое, рыжее сукно, Засиженное мухами окно — Не вяжутся с декабрьскою метелью. Нас не искали, мы не захотели Кроить себя по образу Его Подобием в значенье всё равно, Что будет дальше и на самом деле. Материя, сшиваема в сюртук Иглой судьбы, в портняжный хлам и сроки. Не нас найдут на каменной дороге — Клюв ржавых ножниц, паровой утюг, Ключи, лекала и фрагменты сердца Из Бристоля портного-европейца. .ПЛИМУТ. 21 АВГУСТА 1995 ГОДА
Радиостанция на Форти-Роуд Молчит с утра. Поэзия беды, Давясь летучей, серой пылью, стонет, Молясь на бирюзовый всплеск воды. Что герб с крестом и бледною мадонной, Густ, едкий дым, а небеса пусты? Скажи, что делать, если смысл не понят Оседлой жизни и простой мечты? Какая связь с Помпеями, с Содомом, С цитатой из Иова «…пепел на…»? Покуда родовая жжёт вина, И умирать уже нет сил вне дома. А с неба падает горячий «снег», Покрыв собой карибских грёз ковчег. .ДЖЕЙМСТАУН. Остров Святой Елены
Не домики — испуганные овцы Друг к другу жмутся в складках низких гор. Цветные ставни, бледные на солнце, Скрипят, не смея оценить простор. И свет просачивается в колодцы С солоноватым привкусом тоски, Приплывшего на бриге незнакомца, Бежавшего от славы и любви. В неведенье, в тюрьму из тленной плоти, Чтоб поместить её в тюрьму земли, Их вместе оковать тюрьмой воды Те три тюрьмы упрятать в память соты, В небесный улей — Иерусалим, Которым был не дни — века томим.POST SCRIPTUM 2
Бенедикт ЛИВШИЦ (1887—1939)
СКВЕРНЫЙ ПЕЙЗАЖ
Песок и прах. Волна хрипит и тает, Как дальний звон. Волна. Ещё волна. — Зловонное болото, где глотает Больших червей голодная луна. Здесь медленно варится лихорадка, Изнемогает бледный огонёк, Колдует заяц и трепещет сладко В гнилой траве, готовый наутёк. На волчьем солнце расстилает прачка Бельё умерших — грязное тряпьё, И, все грибы за вечер перепачкав Холодной слизью, вечное своё Несчастие оплакивают жабы Размеренно-лирическим «когда бы». .Леонид ФОКИН
Не отличить берёзы старой корень,
Осколки рёбер утонувшей в день
Святых апостолов овцы, и тень,
Которой этот день давно проспорен.
Бурьян забросил листья на плетень
Вокруг скита, что стал с годами чёрен.
И не идут из ближних деревень
К нему, крестясь, всё мимо, всё с укором.
Откуда эта обречённость, цвет
Забвения, «когда бы» да «доколе»?
Ещё луны не стёр с небес рассвет,
Ещё в бутонах мёртвых плачут пчёлы.
Горчит и тёмен их осенний мёд
В садах любви, на травах — первый лёд.
Рюрик ИВНЕВ (1891—1981)
АРАРАТ
Быть может, всё, что видел я когда-то: Простор полей, и Тихий океан, И дней мятежных длинный караван, — Должно погаснуть, точно луч заката, Пред мраморной вершиной Арарата. Быть может, я пришёл к заветной цели, И больше нет желаний никаких, И я стою у общей колыбели Моей судьбы и судеб мировых. И всё, что ум и сердце волновало, Смятение взволнованной души, Вдруг отошло, и в мертвенной тиши, Переливаясь радугой опала, Одна вершина предо мной сверкала. .Леонид ФОКИН
Час до рассвета, блёклые предметы
Шуршат во тьме: реальность не дана,
А достигается… Вдруг став видна
За терпеливым ожиданьем света
В проёме незатейливом окна.
В мхах бледно-рыжих древние хачкары.
Реки Азат Симфония камней,
По руслам горных троп текут отары,
Душист чаман, пассажи птиц длинней.
Час до заката, блёклые предметы.
Туман пушистей нежного руна.
Замолк дудук и кяманчи струна.
С лозою виноградною беседа —
Уже часть сна и… вновь час до рассвета.
Валентин ПАРНАХ (1891—1951)
Разбег вдоль моря, стройный мол, О лет и плеск, и пальм победный ствол! Пред вечером открылась дверь балкона. Соль напитала пирный ток прохлад. Обманчивый, на миг блаженный лад Лелеял здесь береговое лоно. Морские камни были горячи. И лошади, пьянея, буйно ржали, И шарфы развевались и дрожали. И бешеные щелкали бичи! Катились плавно нежные коляски… Краб, оранжад, кокосовый орех Цвели в возке, желтевшем пышно. Пляски Готовил заводной рояль. И смех — На крейсере, на бале — дальней донны Венчал тот вечер странный и лимонный! .Леонид ФОКИН
На виа Сан-Грегорио Армено
Пыль вековая, пятна мортаделлы
Три времени: пыль, фрески, фортепьяно,
Чьих клавиш чёрных мягкий блеск похож
На блеск дельфиньих спин, на вечер пьяный
И белой пены вздыбленную дрожь.
С латинской эпитафией, с изъяном,
Плита под вечным шарканьем вельмож.
Как юбки синьорин, кусты тимьяна
Колышутся, но я в их круг не вхож.
Я сам себе приснился мутной каплей,
Которая сорваться вниз не прочь.
Лязг якорной цепи, паром на Капри
От Моло-Беверелло вписан в ночь,
Подёрнут дымкой, тлеющей над морем,
И я рассеян в ней прощальным взором.
Осип МАНДЕЛЬШТАМ (1891—1938)
На Моховой семейство из Полесья Семивершковый празднует шабаш. Здесь Гомель — Рим, здесь папа — Шолом Аш И голова в кудрявых пейсах песья. Из двух газет — о чудо равновесья! — Два карлика построили шалаш Для ритуала, для раввинских каш — Испано-белорусские отчесья. Семи вершков, невзрачен, бородат, Давид Выгодский ходит в Госиздат Как закорючка азбуки еврейской, Где противу площадки брадобрейской, Такой же, как и он, небритый карл, Ждёт младший брат — торговли книжной ярл. .Леонид ФОКИН
За Рождеством, и сразу после вьюги,
У книжной лавки на Литейном, мгла
Густая, как дегтярная смола
С Полесья разливного, с тихой Луги.
И томик Гейне не спасёт от скуки,
«Шульхан Арух» — от тёмного угла.
По строчкам Торы сходит каббала
В прочтение Творца и вечной муки.
Семивершковый шабаш. Семь свечей.
На идише, иврите, на немецком,
На незнакомом русском, постсоветском,
На языке определённых дней;
Семи лампад, горящих пред ковчегом,
Покрытом плотно петроградским снегом.
Георгий ИВАНОВ (1894—1958)
Китайские драконы над Невой Раскрыли пасти в ярости безвредной. Вы, слышавшие грохот пушек медный И поражаемых боксеров вой. Но говорят, что полночью, зимой, Вы просыпаетесь в миг заповедный. То чудо узревший — отпрянет, бледный, И падает с разбитой головой. А поутру, когда румянцем скупо Рассвет Неву стальную озарит, На плитах стынущих не видно трупа. Лишь кровь на каменных зубах горит, Да в хищной лапе с яростью бесцельной Один из вас сжимает крест нательный. .Леонид ФОКИН
Заснеженные крыши за окном,
Январь на тонкой рисовой бумаге…
Драконы ледяные жаждут драки
За каждый тихий вздох, за каждый дом.
Прирученные чёрным стариком
На землю с неба совершать атаки
Со снегом в синих сумерках, во мраке,
Став ритуальным свитком, пыткой сном;
Попыткой, обречённой и лишённой
Слагать себя из взмахов сильных крыл,
Сплетать себя из русских крепких жил,
Небесных стеблей мудрости бездонной,
Внушённой до конца иных времён
Провидцам без родства и без имён.
Филарет ЧЕРНОВ (1878—1940)
ОСЕННИЙ СОНЕТ
Е. Л. Кропивницкому
Уходит солнце, пламень остужая Своих лучей. Не жарко, не светло. Прохладных вод чуть зыбится стекло, Два солнца в них — два лика отражая. В лесу простор и светлость, но пустая, Как будто здесь бессмертие прошло, И душу взяв, и тело, и тепло, Оставило лишь мёртвый отблеск рая. Но сердцу жаль… жаль смертного тепла, — Мятущейся земли горячей силы! И светлость мне бесплотных не светла, И райские селения унылы. Я сын земли, рождён земным теплом, И жажду я бессмертия в земном. .ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ (Леонид ФОКИН)
Вечерний свет, уже лишённый силы,
Не отменяет времени, и ход
Часов неумолим, венчая год
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.