Совсем другая история… Автобиография

Во внутреннем оформлении использована фотография: © Photographers / Legion-media

© Леонид Каневский, текст, 2026

© Леонид Каневский, фото, 2026

© Геннадий Авраменко, фото, 2026

© Музей Театра имени Евгения Вахтангова, фото, 2026

© Архив Театра на Маллой Бронной, фото, 2026

© Архив Театра «Ленком Марка Захарова»

© Журнал «Правила Жизни», фото на обложку, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие автора

Взяться за воспоминания меня уговаривали давно, а мне всё казалось, что время для этого не наступило. Но вот подошёл момент, когда сошлись звёзды, точнее несколько факторов, подтолкнувших засесть за мемуары. Фактор первый: я много лет в профессии, и на творческих встречах меня обязательно расспрашивают про жизненный путь. Вот и подумалось – может, настало время рассказать о нём, не дожидаясь вопросов. Фактор второй: мои молодые поклонники, моя главная гордость – растущая аудитория программы «Следствие вели…», благодаря мне открывают для себя время, на которое пришлась молодость их родителей, бабушек и дедушек. Раз оно им интересно, значит, возможно, будет интересна и моя жизнь как часть того времени. Комментарии на экране – это одно, а личный рассказ – совсем другая история. Фактор третий: оказалось, что вспоминать – приятное занятие. С чего всё начиналось, кто и когда был со мной рядом, что и как с нами происходило – в доме, в семье, в профессии… Это и есть жизнь – идущая сегодня, сейчас, но выросшая из корней, которые заслуживают, чтобы их не забыли. Воспоминания пробудили во мне ещё одно неожиданное чувство: гордость за свою память. Оказалось, что годы в профессии, десятки ролей и километры выученных текстов натренировали мою способность запоминать, вспоминать и помнить очень многое. О том, что я помню, и пойдёт речь в этой книге…

Родня и другие персонажи

Корни свои я изучил неглубоко, с папиной стороны не знал никого – только с маминой. Эти бабушка и дедушка были замечательные люди. Дед Лев Захарович Роговский – невысокого роста, энергичный, думаю, я чем-то на него похож. Весёлый, гостеприимный, добрый, обожал бабушку. Она не покупала себе ни одежду, ни обувь: и повседневное, и нарядное ей покупал муж Лёва. Вокруг говорили: «Ты за ним как за каменной стеной». До революции дед держал мебельный магазинчик на киевском Подоле. Когда мне было лет семь-восемь, он водил меня туда, показывал место, где магазин этот стоял. Дедушка был большой специалист в мебельном деле: даже когда от магазина остались только воспоминания, люди продолжали к нему обращаться за консультациями – как приспособить большой стол к маленькой кухне, можно ли заменить дверцы у столетнего шкафа, получится ли из старого стула новая табуретка. Лев Захарович никому не отказывал, с каждым готов был обсудить любой вопрос. Он умер в 1956 году – я был в десятом классе, это случилось в день одного из моих выпускных экзаменов. Когда дедушку хоронили, Большая Житомирская улица была буквально забита народом: люди шли и шли, знакомые и незнакомые. Каждый, кто хоть что-то о нём слышал, хотел проводить его в последний путь.

Я с родителями

Бабушку по паспорту звали Любовь Кофмановна, а в быту – Любовь Константиновна, тогда ведь было принято маскировать еврейские имена и отчества более привычными русскими. На моей памяти она не работала, была домохозяйкой. Сногсшибательно готовила, потрясающе. Я очень любил «холодное» – так и только так в доме назывался холодец. Главный момент его приготовления – я всегда ждал его с нетерпением – когда разваренное мясо снимали с косточек: мне разрешалось их обгрызать. До сих пор помню обжигающий бульон, который из них можно было высасывать, свои липкие пальцы и детскую радость от такого своеобразного участия в кухонном волшебстве. Ещё бабушка делала гениальный форшмак. Блюдо это «взрослое», дети обычно форшмак не едят, но я был исключением – уплетал за обе щёки. И моя мама, и тётя Софа, мамина сестра, все кулинарные навыки усвоили от бабушки. Да и в целом гостеприимство, лёгкость и удовольствие, с которым накрывался стол, – неважно, насколько сложно было достать продукты, – всё это тоже передалось моим родителям от бабушки с дедушкой.

Нас, внуков, было четверо: я со старшим братом Шуркой и Рома со Светой – дети маминой сестры Софы. У нас были самые нежные, самые дружеские отношения – мы вообще не понимали, что значит «двоюродные», всю жизнь были как родные. Я, любимый внук, часто ночевал у бабушки с дедушкой в коммунальной квартире на Большой Житомирской. Когда стал школьником, ночёвки случались реже, но и они, и я всегда им очень радовались. Коммуналка казалась мне верхом уюта, и никакого дискомфорта я не ощущал – мы ведь с родителями тоже жили в двух комнатах коммунальной квартиры, тогда это было нормой.

Это моя мама с моей дочерью Наташей

В кухне бабушкиной квартиры готовили на керосинках, хотя тогда, в начале 50-х годов прошлого века, в Советском Союзе использование керосинок было практически запрещено. Это ведь был источник открытого огня, а значит – риск пожара. Кроме того, считалось, что при горении керосина выделяются вредные вещества. Запрет этот стал частью политики государства по повышению безопасности и улучшению качества жизни. Тем не менее на керосинках продолжали готовить. Одна из популярных моделей называлась «грец». Многие считали, что название происходит от слова «греть», что неверно. История керосинки началась в середине XIX века в Германии, когда мастер-сантехник Альберт Грец и его партнёр Иоганн Симон основали в Берлине ламповую фабрику. Это было началом одной из великих историй успеха немецкой индустрии: вместо ламп на растительном масле, которые Грец пренебрежительно называл «тусклым светом», появились керосиновые, которые позже стали использоваться и для обогрева, и для готовки, в том числе на советских кухнях. Но, повторюсь, официально они были запрещены: ходили даже специальные комиссии для проверки пожарной безопасности квартир. Помню, как бабушка кричала дедушке: «Лёва, нэм эту плитку и спрячь унтэр дэм тохтэ, идёт управдом!» – на смеси идиша и русского это был призыв засунуть «грец» под кровать. Они часто говорили на таком суржике, чтобы скрыть что-то от окружающих, хотя, конечно, в основном все всё понимали.

О папиной родне я знаю только, что это была большая еврейская семья, семеро детей: дядя Исаак, дядя Ефим, дядя Аркадий, папа, дядя Борис и две сестры. Всех их разметало, жили они в разных местах, общались в основном по переписке. Старший папин брат, дядя Исаак, жил в Сухуми, в детстве меня регулярно отвозили туда на лето. Там же жил дядя Аркадий. Дядя Ефим жил в Первоуральске, дядя Борис – в Сталинграде.

Папа был замечательный человек – гостеприимный, широкой души, мощный, обаятельный красавец. Мама – студентка фортепианного факультета Киевской консерватории, красивая, весёлая, способная. Влюбившись в отца, бросила музыку и поехала с ним на Кавказ, где он тогда работал. Вскоре родился мой брат Шурик, и мамина карьера пианистки прервалась, так и не начавшись. Она всю жизнь посвятила папе и нам, всегда поддерживала любые наши затеи, восхищалась нашими достижениями. Была потрясающей модницей: подруги, даже гораздо более молодые, у неё консультировались, копировали наряды. Когда её не стало – это случилось 29 апреля 1989 года, – моя жена Аня с Майей, женой брата Шурика, открыли мамин шкаф и ахнули: он был полон невероятной красоты вещами – модными, элегантными. Так мама готовилась к моему 50-летию, до которого не дожила всего несколько дней… Вместе с ней мы составляли список гостей, вместе продумывали меню. Конечно, праздник я отменил, отметил через год – ровно так, как мы с мамой придумали. Её уход стал для меня огромным ударом.

Война глазами детей

Моё самое раннее детское воспоминание – вокзал: мы едем в эвакуацию. Мама впихивает меня в вагон поезда, а точнее, какой-то военный подхватывает меня и суёт в окно вагона другому военному. Выехали всей семьёй: мы с мамой и братом Шуркой, с бабушкой, дедушкой, тётей Софой и моими двоюродными. Оказались в Сталинске – ныне это город Новокузнецк, – где прожили до 1944 года. Это был крупный металлургический и промышленный центр Сибири. Сюда эвакуировали людей и целые предприятия из западных районов, которым угрожала фашистская оккупация. Хотя город был далеко от линии фронта, жизнь там текла по условиям военного времени: заводы работали круглосуточно, действовал строгий режим светомаскировки, чувствовался недостаток продуктов. Но бабушка ухитрилась посадить огород: разводила редиску, огурчики. Недалеко было ремесленное училище – пацаны оттуда приходили воровать наши овощи, а бабушка их гоняла.

В какой-то момент папу перевели работать в Сталинград, и он вызвал нас туда. Жили мы в бараке, метров 50–60 в длину, вокруг – разруха. Земля покрыта слоем кирпичей и обломков, на сотни метров ни одного дома вокруг – так выглядел Сталинград 1944 года. Но нам, детям, эта реальность казалась обыденной, не помню, чтобы мы как-то особенно страдали. Отец работал почти круглые сутки, но маме и бабушке с дедушкой удавалось делать нашу жизнь вполне сносной.

Мир, Киев, возвращение

Вернулись мы в Киев в 1945 году. Хорошо помню, как холодной зимой 1946-го на площади Калинина казнили немцев. Это был знаменитый процесс: его считали продолжением Нюрнбергского, только в Нюрнберге судили представителей руководства Третьего Рейха, а в Киеве – тех, кто особенно «отличился» именно в Украине. Три генерала, один подполковник и ещё одиннадцать военных рангом пониже во время войны были комендантами небольших украинских городов, начальниками лагерей военнопленных, руководили жандармериями и полицейскими батальонами. Все пятнадцать фашистов признали участие в облавах, расстрелах еврейских гетто, сжигании людей заживо и других ужасных преступлениях. Двенадцать из них были приговорены к повешению, и 29 января на площади Калинина приговор был приведён в исполнение. Понятное дело, смотреть на саму казнь мне никто бы не разрешил, но установленные на площади виселицы я видел, и детская память это зрелище сохранила.

Когда мы вернулись из эвакуации, мама поступила на работу в Министерство жилищного строительства главным бухгалтером. Именно благодаря маминой должности мы получили жильё: министерство выделило ей две комнаты в коммунальной квартире – пятый этаж без лифта в доме 16 на улице Левашовской. Точнее, когда мы там поселились, она носила имя Карла Либкнехта, но многие продолжали пользоваться старым названием. Улица была известная, с историей. В конце XVIII века именовалась Аптекарской – там находилась одна из первых киевских аптек. Потом стала Левашовской, в честь местного генерал-губернатора графа Левашова – это он построил район Липки на месте существовавшего тогда шелковичного сада. После революции улицу переименовали в честь немецкого коммуниста Либкнехта, и так она называлась уже до середины 1990-х годов, правда с перерывом на фашистскую оккупацию: немцы назвали её именем Хорста Весселя. Сейчас она называется Шелковичная.

Левашовская улица была частью Печерского района, проще говоря – Печерска. Это один из самых древних и красивых районов города: Крещатик, Киево-Печерская лавра, Владимирская горка, Липки, Аскольдова могила – все эти легендарные места находятся именно на Печерске. Помню, как мальчишками мы бегали вокруг Шоколадного домика, красивого двухэтажного здания, у которого фасад был разделён на квадраты, как плитка шоколада, – тогда там размещался ЗАГС. Помню знаменитый Дом с химерами, про который рассказывали всякие легенды, помню здание банка с мраморными колоннами, витражами и львиными головами – всё это Киев моего детства.

Папа, сладости и брат

Мы занимали две комнаты в коммунальной квартире. В большой гостиной спали родители, а я и Шурка – в смежной, маленькой. С братом мы жили дружно, играли вместе – к примеру, в старших классах он научил меня преферансу. Когда к нему приходили девочки или просто компания друзей, он выгонял меня в большую комнату. Я мучился любопытством, подслушивал их разговоры. Шурик мне, с одной стороны, всегда покровительствовал, с другой – ему было важно моё мнение: он ведь со школьного возраста писал юмористические тексты и стихи, и я часто становился его первым читателем, точнее слушателем.

Папа – технолог пищевой промышленности – рассчитывал, что мы с Шуриком выберем какие-то реальные, земные профессии. Учитывая мой неизменно хороший аппетит, возил меня в совхозы и на кондитерские фабрики – показывал, откуда берутся соки, мармелад и варенье. Я с удовольствием уплетал фрукты и сладости, наел себе приличные щёки, но всё это никак не помешало мне в седьмом классе пойти в театральную студию. Брат Шурка лет с семи уже выражал свои мысли и впечатления с помощью рифм, сладости его не интересовали. В общем, папины надежды на то, что мы пойдём по его стопам, не оправдались.

Шурик хотел превратить в профессию свою любовь к слову. Мечтал о факультете журналистики, но в университете в то время действовала процентная квота на поступление евреев – брат мой в эту квоту не попал. Альтернативой стал автодорожный институт. Шурик был отличник, медалист, поступил туда без экзаменов. В институте самозабвенно отдался художественной самодеятельности: организовывал капустники, писал скетчи и юморески, фактически уже тогда ставил эстрадные спектакли. Начал по-настоящему заниматься литературой.

В советские годы в вузах существовала процедура под названием распределение: выпускника трудоустраивали, распределяя на конкретное место. Оно выбиралось специальной комиссией на основе потребностей предприятий и организаций того профиля, по которому учился студент, теперь уже бывший. Это гарантировало ему рабочее место, а отраслям – необходимых специалистов. Там, куда его послали, выпускник, как правило, обязан был отработать три года. Распределение проводилось в последние месяцы учёбы: тебя спрашивали, где бы ты хотел трудиться, и эти пожелания могли учесть – если повезёт, конечно. В основном не везло: обладатели свеженьких дипломов отправлялись в какую-нибудь глушь или наоборот, на предприятия-гиганты в большие города, по решению комиссии, а не по доброй воле. Брата моего на распределении спросили: «Куда бы вы хотели поехать?» Он сказал: «Мне нравятся города с двойным названием: Баден-Баден, Сан-Франциско…» – «Хорошо. Поедете в Кзыл-Орду». Так Шурик оказался в Казахстане. Занимался проектированием мостов и позже шутил, что по первому мосту, к созданию которого он приложил руку, жители ходили с опаской. В Кзыл-Орде Шурик написал свою первую пьесу, а через некоторое время переехал в Алма-Ату. Там он создал эстрадный спектакль «Алма-атинские яблочки», очень популярный у публики. Успех этот позволил Шурке получить освобождение от распределения и вернуться в Киев, чтобы начать настоящую писательскую карьеру.

АЛЕКСАНДР КАНЕВСКИЙ

писатель, сценарист, старший брат Леонида Каневского

Я всегда говорю, что нас с Лёней надо внести в Книгу рекордов Гиннесса: за всю жизнь мы ни разу не поссорились. Ни в детстве, когда я приводил домой компанию своих друзей, а маленький Лёня пытался подслушивать наши разговоры, ни став уже популярными каждый в своём деле. Я, можно сказать, стоял у истоков Лёниной кинематографической карьеры: он дебютировал на экране в фильме «Сорок минут до рассвета», снятом по моему сценарию. Когда после окончания Щукинского училища Лёня остался жить и работать в Москве, в семье его жалели: бедный младшенький, один в жестокой столице, что же он там ест… Без конца паковали посылки, отправляли ему разные домашние вкусности.

Мы время от времени выступали вместе: на встречах со зрителями и творческих вечерах Лёня часто читал мои рассказы. Иногда звонил: «Слушай, я тут должен участвовать в праздничном концерте по случаю 8 Марта. Напишешь монолог на женскую тему?» Мне, как правило, было некогда, я говорил: «Бери любой текст из моего сборника, там много что тебе подойдёт». Тогда этот хитрец звонил маме и как бы между делом рассказывал, что я отказался ему помочь. Понятно, что она грудью вставала на защиту: «Ты почему братика обижаешь?» Звоню Лёне: «Зачем маму нервируешь? Она же расстраивается». Тот спокойно отвечает: «А ты напиши мне монолог, не огорчай её». Приходилось писать.

Когда я решил перебраться из Киева в Москву, мне очень помогали освоиться в столице, делились контактами в издательствах, в творческой среде мои друзья – Аркадий Арканов, Гриша Горин, Эдуард Успенский и, конечно, братик Лёня. После выхода на экраны сериала «Следствие ведут ЗнаТоКи» он стал буквально всенародным любимцем, и я слегка опасался – не испортит ли популярность его характер? За долгие годы работы с артистами мне, увы, частенько приходилось такое наблюдать. Но нет, Лёня совершенно не изменился, и по сей день остаётся всё тем же: отзывчивым и доброжелательным младшим братом, которого я люблю и которым горжусь.

Детские радости

Вернемся в детство. Соседями нашими по коммунальной квартире были какой-то большой начальник Высшей партийной школы – видимо, человек скромный, раз жил в коммуналке, – и еврейская семья Ямпольских. Главу семьи, дедушку Ямпольского, звали Лёва, как моего деда, и лет до семи я был уверен, что все дедушки еврейских мальчиков носят это имя. На кухне стояли две плиты, кипели кастрюли. В целом жили дружно, отношения с соседями были хорошие – мама умела общаться. Поскольку она была главным бухгалтером, нам поставили телефон, и соседи приходили, когда нужно было позвонить. По сей день помню его номер: 3–17–08.

В гостиной стоял стол, купленный где-то на рынке – тогда на рынках покупалось многое из мебели, из домашней утвари. Стол был раскладным, на 16 человек, но, что примечательно, никогда не складывался – стоял всегда раскрытым, потому что дома собирались большие компании.

С братом Александром

НАТАША КАНЕВСКАЯ

художник по костюмам, дочь Леонида Каневского

Папа всю жизнь собирался купить дачу. Сколько я себя помню, каждое лето начиналось со слов: «Всё, покупаем!» Ездили по разным посёлкам, смотрели какие-то жуткие дома. Папа восхищался: «Ну что, берём?» Мама была в ужасе: «Тут же надо всё переделывать!» Папа говорил: «Вот здесь поставим большой стол, приедут друзья, будем пировать», – его интересовало только место для большого стола. Дача, кстати, так никогда и не была куплена.

Родители были людьми исключительно гостеприимными, их дни рождения всегда отмечались с размахом, собирался полный дом гостей. Из Грузии часто приезжали знакомые, с которыми папа был связан по работе. Привозили вино, разные вкусности, которые в Киеве были редкостью, – мандарины, чурчхелу, какие-то специи, которые наполняли квартиру незнакомыми ароматами. Дружеские посиделки, шумные пирушки – на это уходила почти вся папина зарплата – были для нас, детей, чем-то абсолютно естественным. На них царила очень светлая, искренняя атмосфера. Люди тогда умели радоваться жизни, несмотря на трудное послевоенное время, а ещё были невероятно изобретательны, чтобы делиться этой радостью, добывая её «из того, что было». Помню, однажды справляли Новый год в доме дяди Толи – нашего двоюродного дяди Анатолия Давыдовича Каневского, артиста Театра Франко. Мы отправились всей семьёй к нему в коммуналку, вошли – и ахнули: посреди комнаты стояла громадная, под потолок, ёлка, украшенная хвостами селёдки и «мерзавчиками» – маленькими, граммов по пятьдесят, бутылочками водки.

Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям

Всё детство мы проводили во дворе. Наш был проходной, через него можно было попасть во двор соседнего дома, где мы и играли. Высоченная стена отделяла его от особняка Михаила Сергеевича Гречухи, Председателя Президиума Верховного совета Украины. Особняк охраняла милиция. Помню, мы как-то гоняли в футбол и мяч перелетел за эту стену. Было непонятно, что делать, никто не решался подойти к воротам. Вдруг они сами открылись, оттуда вышел пузатый охранник: «Аккуратней, аккуратнее играйте. Вы что, не знаете, кто здесь живёт?» Мяч он нам отдал, но какой-то детский страх в нас поселился: рядом с грозной стеной мы после этого случая играли более осмотрительно.

Вокруг лежали два прекрасных парка, Первомайский и Мариинский. В них всегда кипела жизнь разных поколений: пенсионеры прогуливались, молодёжь назначала свидания. У меня тогда был друг по имени Эдик Рыбальчик – потом он окончил Киевский университет, стал журналистом. К сожалению, рано умер. Однажды мы с ним гуляем в этом парке, бродим туда-сюда по аллеям, и Эдик говорит: «Слушай, я совершенно не знаю еврейских ругательств. Давай-ка, научи меня». Я и начинаю: «А шварц квитл золст ду хобн» («Ты должен иметь чёрный билет»), – то, что в детстве слышал дома от бабушки с дедушкой. На скамейке, мимо которой мы идём, сидит еврейского вида дедушка. Эдик громко повторяет за мной, я снова его учу: «А шварц квитл…» И тут старик говорит: «На твою голову, пацан, на твою голову». Так я усвоил важный жизненный урок: ты никогда не знаешь, кто находится рядом, кто понимает твою даже самую зашифрованную речь. Забавно, что похожая история произошла с нами в Израиле много лет спустя. Мы с женой вышли из поликлиники, и я обнаружил, что наша машина на стоянке заблокирована – чей-то автомобиль перекрывает выезд. Говорю в сердцах: «Что за идиот так паркуется?!» И вдруг мы слышим сзади на чистом русском языке: «Ну почему же сразу „идиот“? Я сейчас переставлю машину, извините».

В парках весной зацветали каштаны, а на нашей Левашовской – целая липовая аллея невероятной красоты, я подобной нигде никогда потом не видел. Цвели потрясающие столетние деревья, ими хотелось любоваться бесконечно. А запах, которым наполнялся окружающий воздух! Казалось, его можно пить. Когда липы осыпались, тротуары покрывал ковёр из мелких жёлтых цветочков – уже совсем другая красота, но по-прежнему любимая и неповторимая.

Летом мы снимали дачу, чаще всего в Святошине, это один из первых дачных районов Киева ещё с XIX века. Дачи там были самые разные – от скромных мазанок до настоящих дворцов в несколько этажей, с просторными верандами, с большими участками, на которых росли многолетние дубы и сосны. Иногда дачу снимали в Ирпене, тоже типичном дачном пригороде. Там имелась железнодорожная станция, добираться из города было удобно. Речка Ирпень, приток Днепра, текла прямо через посёлок. Помню хороший пляж с чистым песком, лодочную станцию, лавки, где продавали кефир и мороженое. Иногда вместо дачного лета с семьёй меня отправляли в пионерский лагерь. Пребывание там я помню смутно, но отвращение к этой форме отдыха осталось во мне надолго.

Такие разные школы

До 1954 года в Советском Союзе действовала система раздельного обучения мальчиков и девочек. Считалось, что разделение способствует повышению эффективности учебного процесса: мол, если учитывать физиологические и психологические особенности мальчиков и девочек, повысится качество усвоения знаний, улучшится дисциплина, а главное, снизится опасность не всегда здоровых отношений между полами. При этом мужские школы часто лучше финансировались: мальчикам полагалось больше лабораторных и практических занятий, потому что стране нужны инженеры, учёные и строители. Сегодня такой сексистский подход вряд ли заслужил бы одобрение, но тогда эта система продержалась больше десяти лет.

Я пошёл в школу в 1946 году. Определили меня в 147-ю мужскую: старое четырёхэтажное здание над крутым спуском, ведущим к Бессарабке. Был я тогда упитанным неповоротливым пацаном в «бобочке» – короткой куртке, сшитой из разных кусков ткани. В школе почти сразу случился конфликт: грузинский мальчик, сын чистильщика обуви, бросил мне в лицо слово «жидёнок». Первая моя учительница Валентина Павловна – высокая, худая, всегда одетая в коричневый, толстой вязки свитер под горло, – поставила меня лицом к классу, обняла, прижала к своим коленям и устроила обидчику настоящий разнос: «Чтобы никогда ничего подобного по поводу национальности слышно не было!» До сих пор помню, как стою в кольце её крепких рук и чувствую себя под надёжной защитой. Я столкнулся с подобным впервые, и конечно, мою детскую психику это слегка травмировало. Семья ведь у нас была совсем не еврейская – скорее, советская. Да, бабушка с дедушкой говорили на идиш, да, мама с папой язык тоже понимали, но вместе с тем мы отмечали и русскую Пасху, и еврейскую, и Первомай. На Песах в доме появлялась маца, на Первое мая шли на демонстрацию – и то и другое радовало, создавало праздничное настроение.