Совсем другая история… Автобиография

Хочу в артисты!

Папа с мамой жили дружно, нам, детям, в семье было уютно и комфортно. Воспитания как такового не было – мы с братом просто росли в атмосфере любви и доверия, родители никогда даже не проверяли у нас уроки. Мама поддерживала практически любые наши инициативы.

Когда мне было 11 лет, мы дружили с пареньком по имени Валера Литвинов. Гуляем как-то мы с ним мимо киевского клуба работников МГБ – Министерства госбезопасности. Он говорит: «В этом клубе – драмкружок, в который я хожу. Хочешь посмотреть?» – «Ну, давай». Увиденным я был совершенно очарован: немедленно возникло острое желание тоже кого-то изображать, произносить наизусть слова героев, репетировать. В кружок меня взяли сразу, не надо было «поступать» – это же была чистая самодеятельность. Дома выступил с заявлением: «Мама, папа, я буду артистом!» Родители отреагировали спокойно: пацану одиннадцать, сейчас он хочет стать артистом, потом решит быть пожарным, потом милиционером – не волнуемся, соглашаемся, всё пройдет. Но, как известно, ничего не прошло. Я постепенно приучал их к мысли, что профессию выбрал раз и навсегда. Ну и приучил: после десятого класса мама сама повезла меня в Москву, и я поступил в Щукинское училище.

Поездка на Северный флот со студенческий бригадой театрального института имени Б. Щукина

Но это будет позже, а тогда я начал ходить в этот театральный кружок, а потом, уже в старших классах, перешёл в драмкружок при Доме работников искусств. Одна из первых моих ролей – чернокожий мальчик в спектакле «Белый ангел». Спасаясь от толпы расистов, мальчик хочет спрятаться в доме своих белых хозяев, но их дочка, которую он знал с раннего детства и даже однажды спас от ядовитой змеи, собирается выдать его преследователям. Смелому мальчику удаётся спастись, и, убегая, он кричит ей: «Ну, ты, белый ангел! Когда-нибудь тебя и таких, как ты, будут судить. Но не судом Линча, а справедливым судом. Как в Советском Союзе!» – я по сей день помню текст.

Прилежный ученик

Учился я хорошо. Любил литературу, русский язык, уроки астрономии – их вёл смешной преподаватель Арон Исаакович – тоже вспоминаю с удовольствием. Чистый гуманитарий, я не любил ни физику, ни химию, но химичка была нашим классным руководителем, относилась ко мне хорошо и нелюбовь к своему предмету прощала. Математику преподавал Витольд Станиславович – на экзамене по алгебре поставил мне четвёрку, что помешало получить серебряную медаль.

За вторую лишнюю четвёрку на пути к медали ответственна физичка. Дело было так. Десятый класс, экзамен по физике. Как тогда было принято, в классе сидит комиссия, три педагога: физичка Полина Васильевна, завуч Варвара Афанасьевна и кто-то ещё из преподавателей. Я вытянул билет, сел готовиться и понял, что сейчас завалю: ни на один из вопросов не могу ответить. Стоя у доски, пытаюсь заглянуть в шпаргалку, которая зажата в руке, но не могу её открыть, потому что Полина Васильевна не сводит с меня глаз. В этот момент в дверь заглядывает какой-то первоклассник: «Полина Васильевна, вас к телефону». Она говорит комиссии: «Проследите, пожалуйста», и несётся в учительскую. Учительская – на четвёртом этаже, а кабинет, где шёл экзамен, – на втором: пока она поднялась, пока поговорила, пока спустилась, думаю, прошло минут пять. За это время я со шпаргалки переписываю ответ на доску. Влетает Полина Васильевна, смотрит, говорит: «Всё нормально, только вот здесь неправильно», – и указывает на какую-то мелкую ошибку. В общем, получил я четвёрку. Только потом выяснилось, что произошло, – мне рассказала об этом преподавательница русского и литературы Людмила Александровна, моя любимая учительница, женщина потрясающей красоты и доброты. Она заглянула в класс, увидела, что я стою у доски, и по моему виду поняла, что провал неизбежен. Вышла на улицу, позвонила из телефона-автомата в учительскую и попросила Полину Васильевну. У той был сын, который часто звонил ей в школу, так что она на все звонки обязательно отвечала. Так моя любимая учительница, точно зная, что Полина побежит к телефону, спасла меня от провала на экзамене по физике. Дело было не только в её природной доброте: она всячески поддерживала моё желание стать артистом и понимала, что этот предмет мне в дальнейшей жизни вряд ли пригодится.

Мой класс!

В целом о школе я сохранил абсолютно позитивные воспоминания. У меня были замечательные одноклассники, к примеру Света Чеснокова, в которую я был не то чтобы влюблён, но дружили мы крепко: ходили в гости друг к другу, делали вместе у неё дома уроки. В 17 лет я уехал в Москву, и связи прервались, но, когда наш театр приезжал в Киев с гастролями, бывшие одноклассники обязательно приходили на мои спектакли.

О спорт, ты – жизнь!

Я был упитанным ребёнком, и блатные пацаны на Печерске меня часто дразнили. Особенно запомнился обидчик по имени Игорь – постоянно приставал, задирал всячески. Однажды поставил мне подножку, а когда я упал, он прижал меня к земле и, стоя надо мной на коленках, наговорил каких-то гадостей. Хорошо помню острое чувство обиды и беспомощности, которое в этот момент меня охватило, и я подумал – хватит! Так пришло решение записаться в секцию борьбы.

Папа мой был физически очень крепким, сильным, на мой детский взгляд, настоящим атлетом, и мне всегда хотелось соответствовать этому образцу. Случай с хулиганом Игорем подтолкнул к практическим действиям. Я пришел на стадион «Динамо», к великолепному тренеру Константину Константиновичу Накельскому. Потрясающий дядька: фронтовик, орденоносец, до войны был чемпионом СССР по вольной борьбе в полусреднем весе. Я страшно гордился этими занятиями. Идя домой со стадиона, думал: «Надо как-то показать окружающим, что вот я – борец, возвращаюсь после тренировки», – артистическая натура уже тогда требовала признания. Как бы невзначай делал то рывок, то выпад, то подножку воображаемому сопернику. Делал и косил по сторонам: замечают ли прохожие, какой я спортивный молодец. Накельский взял меня в секцию, где тренировал молодых солдат, так я, пацан, оказался среди 18-летних битюгов. Старался не отставать в тренировках, хотел быть с ними на равных. Получалось, конечно, не всегда, но спортом я увлёкся по-настоящему и с тех пор не представляю без него свою жизнь.

Со съёмок фильма “Удивительный мальчик”, 1970 год

НАТАША КАНЕВСКАЯ

художник по костюмам, дочь Леонида Каневского

Папа каждое утро делает зарядку, это его неизменный ритуал – неважно, дома, на курорте или на гастролях. Дома в Москве зарядка была всегда довольно длинная, с весами: штанга, гантели. Помню забавный эпизод с участием Аллы Демидовой. Она жила под нами, мы общались, но близко не дружили. Если я с мамой ехала в лифте и в него заходила Алла – здоровались, но не более того. Однажды – мне было, думаю, лет семь-восемь – мы ехали в лифте с папой. Входит Алла и спрашивает: «Скажите, что у вас происходит по утрам? Такое ощущение, что в футбол играют». И смотрит так внимательно, переводит взгляд с меня на папу. Папа потупил глазки: «Не знаю, Аллочка». Мне казалось, что я в чём-то виновата – наверное, шумно собираюсь в школу. Мы сели в машину, и папа говорит: «Да, надо, видимо, с гантелями поаккуратнее». То есть он с размаху опускал эти гантели и штангу на пол – фактически Алле на голову, прерывая её утренний сон.

В то время ребятам, которые тренировались в кружках и спортивных секциях общества «Динамо», выдавались специальные удостоверения «Юный динамовец». Это была синенькая книжечка в мягкой коленкоровой обложке с фотографией и печатью – настоящий документ. К ней прилагался значок с гордыми буквами ЮД. На первой странице книжечки излагались правила, каким должен быть юный динамовец: отлично учиться, активно участвовать в общественной работе, регулярно заниматься спортом, сдать нормы ГТО – словом, служить образцом для подражания. В это удостоверение вписывалось название секции, где ты занимался. Поскольку маме идея моих занятий борьбой не нравилась, я попросил, чтобы в удостоверении юного динамовца мне написали «секция туризма». Тогда это было популярным занятием: в туристических секциях ребят учили ориентированию на местности, готовили к участию в походах, занимались физкультурой – в общем, дело было полезное и безобидное. Довольно долго, с полгода или год, мама была уверена, что я занят именно туризмом. Только когда мне на тренировке повредили ключицу, скрывать правду стало невозможно. Мама огорчалась: «Ну что за вид спорта ты выбрал – пыхтящий, сопящий». Но препятствовать не стала – как я уже вспоминал, родители поддерживали любые наши с братом начинания. Вскоре меня забрал в свою секцию Василий Николаевич Рыбалко – многократный чемпион Советского Союза по самбо, в 1952 году он входил в сборную СССР на Олимпийских играх в Хельсинки. Так из классической борьбы я перешёл в вольную.

Спустя какое-то время – я был уже, можно сказать, «качок» – пришлось использовать полученные навыки на практике. Мы гуляли небольшой компанией, как вдруг навстречу вышла компания Игоря – того самого хулигана, стычка с которым фактически привела меня в спорт. Слово за слово, началась потасовка. Я повалил Игоря на землю и не без удовольствия воспроизвёл ту мизансцену, где в роли поверженного был я: прижал его коленками и грозно спросил: «Помнишь?»

Борьба «прибила» мой рост, мне говорили: «Ты больше не растёшь, потому что таскаешь тяжести». Верить этому я не верил, но в девятом классе решил попробовать ещё какой-то вид спорта – занялся греблей в клубе «Буревестник». Сначала на «восьмёрке», потом пересел на распашную «двойку». Что забавно, оказался в паре с однофамильцем, Валерой Каневским. Всё лето проходило в тренировках на Днепре. Зимой река замерзала, – хорошо помню, что зимы моего детства были намного холоднее нынешних, – и мы переходили тренироваться в бассейн. Там был гребной тренажёр: закреплённые лодки, на которых отрабатывалась работа вёслами. Греблю я очень любил.

Юный динамовец. Академическая гребля. Середина 1950-х, 9-10 класс

Подступая к поступлению

В июне 1956 года в Киев приехал на гастроли Московский театр Вахтангова. Я в это время как раз сдавал выпускные экзамены. Главный администратор театра Борис Петрович Островский был приятелем моей тёти Софы. Она договорилась, чтобы мне устроили прослушивание. Это было, конечно, невероятной удачей, в Театре Леси Украинки меня слушали выдающиеся театральные деятели: Вера Константиновна Львова – будущий руководитель моего курса, Владимир Абрамович Этуш – мой будущий педагог и Владимир Георгиевич Шлезингер – тоже мой будущий педагог и большой друг.

Личности эти были поистине легендарными.

Фото со школьного выпускного вечера

Вера Львова – настоящая её фамилия была Лизерсон – поступила в студию Вахтангова в революционном 1917 году. Ходили слухи, что она изменила в паспорте год своего рождения, «помолодев» на пять лет. Когда студия стала театром, служила там с мужем, Леонидом Шихматовым. Жили они в доме, построенном для работников Театра Вахтангова в Большом Лёвшинском переулке. Вера Константиновна преподавала в Щукинском училище – с начала 1920-х годов вела с мужем общий курс. Среди их учеников – звёзды театра: Михаил Ульянов, Юлия Борисова, Александр Ширвиндт, Людмила Чурсина, Леонид Филатов, Нина Русланова, Анастасия Вертинская, Александр Кайдановский, Иван Дыховичный, Ролан Быков – наверняка я вспомнил ещё не всех.

Вера Константиновна Львова. Фото предоставлено Музеем театра имени Евгения Вахтангова

Владимир Георгиевич Шлезингер – фигура не менее выдающаяся. Он сам тоже окончил Щукинское, учился на курсе Цецилии Мансуровой, а потом стал преподавать, заведовал кафедрой актёрского мастерства. Шлезингер был одним из самых популярных театральных режиссёров Советского Союза, ведущим режиссёром Театра Вахтангова в период расцвета. Ставил спектакли и сам выходил на сцену, на его «Принцессу Турандот» и «Мещанина во дворянстве» ломилась вся Москва. Наши отношения со временем переросли в настоящую дружбу, и уход Шлезингера – он умер совсем молодым, в 63 года – стал для меня большим горем.

Владимир Георгиевич Шлезингер. Фото предоставлено Музеем театра имени Евгения Вахтангова

Владимир Этуш – третий из тех, кто вершил мою судьбу в тот июньский день, тоже один из столпов советской театральной сцены. Еще один «щукинец», в 1941 году он ушел 19-летним добровольцем на фронт. Героически сражался, был тяжело ранен. Вернулся в Щукинское, после окончания был зачислен в труппу Вахтанговского театра, блистал на сцене много лет. Когда Этуш появился на экране – у него были великолепные комедийные роли в картинах «Кавказская пленница», «12 стульев», «Иван Васильевич меняет профессию», – он стал настоящим любимцем зрителей. Вот перед какими выдающимися личностями я, 17-летний, стоял в театре Леси Украинки.

Владимир Абрамович Этуш

Выбрать текст для того судьбоносного прослушивания мне помогал дядя Толя, Анатолий Каневский, артист Театра Ивана Франко: посоветовал читать монолог Городничего из «Ревизора». Мог ли я тогда подумать, что спустя пятьдесят с лишним лет Сергей Голомазов, художественный руководитель Театра на Малой Бронной позвонит мне с предложением сыграть Городничего, и я выйду на московскую сцену с тем же великим гоголевским текстом?! Конечно, не мог.

Этуш, Львова и Шлезингер послушали меня и сказали: «Сдавай документы прямо на третий тур». Не считаю, что это произошло, как сегодня сказали бы, по блату. Никто из них не был близким другом нашей семьи, никто не пытался меня пропихнуть в артисты – видимо, эти люди просто почувствовали, что я действительно могу состояться в профессии.

Свершилось!

К выпускному вечеру мне пошили коверкотовый костюм, что тогда, в 50-х годах прошлого века, считалось особенным шиком. Коверкот – это плотная, довольно тяжёлая ткань, пестроватая на вид и слегка шершавая на ощупь. Её ценили за прочность и за то, что она почти не мнётся. По этим же причинам костюм на мне сидел вроде бы хорошо, но слегка стоял колом, подчёркивая и без того накачанные борьбой плечи. В этом роскошном, как мне казалось, наряде мама и повезла меня в Москву.

Ехали мы на поезде, дорога занимала почти весь день – часов двенадцать, а то и четырнадцать. Для меня это была первая большая поездка, не считая летних визитов на Кавказ к родне. Жмеринка, Винница, Смоленск, Вязьма – за окнами плыли города и посёлки. На перронах бабушки продавали горячую картошку и пирожки, солёные огурцы и ягоды, проводница разносила чай в гранёных стаканах с подстаканниками – в общем, все детали железнодорожных путешествий были на месте. Но я думал только об одном: впереди Москва и профессия мечты. Были ли у меня сомнения – вдруг не поступлю, вдруг не примут? Пожалуй, не было: какое-то шестое чувство говорило, что мечта моя сбудется.

Я ходил по театральным училищам, узнавал, когда где будут просмотры, – абитуриенты обычно показывались во все вузы сразу. Был и в школе-студии МХАТ, и в ГИТИСе, и в Щепкинском училище, но больше всего, конечно, хотел в Щукинское. Приёмную комиссию возглавлял Борис Евгеньевич Захава – режиссёр, актёр, педагог, теоретик театра. Режиссурой он начал заниматься под руководством самого Вахтангова, а с 1925 года и до конца жизни служил ректором театральной школы, которая потом превратилась в наше знаменитое училище. Захава посмотрел на меня долгим взглядом и спросил: «Молодой человек, сколько вам лет?» – «Семнадцать». Комиссия буквально грохнула от смеха: костюм с широкими плечами, тщательно взбитый кок на голове, пробивающиеся усики – мне можно было легко дать минимум лет двадцать пять. Читал я всё тот же монолог Городничего, плюс остросоциальное, как сегодня бы сказали, стихотворение Пушкина «Клеветникам»: «О чём шумите вы, народные витии, зачем анафемой грозите вы России?», и басню Крылова «Тришкин кафтан» – выбрал короткую, чтобы долго не учить. Меня благополучно приняли, и началась новая прекрасная жизнь.

Сообщение о том, что я поступил в Щукинское училище, родители приняли как данность. Мама радовалась, что моя мечта сбылась, папа был настроен более скептически: до последнего момента он не терял надежды, что я пойду по его стопам – овощи-фрукты, сады-огороды. Только когда папин друг, живущий в Москве, попал на какой-то из моих показов в училище и стал нахваливать увиденное, отец начал понемножку мною гордиться.

Открытка с моим портретом, которую я отправил родителям. Надпись: «Здравствуйте! Это – я, ваш сын!»

Жизнь московская

Единственным, против чего мама категорически возражала, было жильё: «Общежитие? Ни за что! Будем снимать». Она поселила меня в огромной коммунальной квартире на Гоголевском бульваре – увидела на столбе объявление «сдаётся угол». Эти слова означали, что предлагается жить вместе с хозяином, буквально – в одном из углов его комнаты. Так и произошло. Комната моей хозяйки, строгой курящей дамы по имени Антонина Брониславовна, была вытянута в длину. При входе у стены громоздился продавленный матерчатый диван, дальше – стол и небольшой буфет, а за ними – занавеска, отделяющая дальний угол: кровать, тумбочка и стул. Там я и поселился.

Дипломный спектакль «Слуга двух господ» К. Гольдони. Режиссеры-педагоги В. К. Львова, Л. М. Шихматов

Хозяйка меня опекала – женщина одинокая, она относилась ко мне как к сыну. Всего в коммуналке было одиннадцать комнат и пятьдесят соседей. Был среди них, к примеру, человек со странным именем Абрам Иванович, был старшина милиции – в общем, публика самая разнообразная. В целом с соседями я общался мало, поскольку дома только ночевал. В квартире была одна ванная, один туалет и четыре газовых плиты на общей кухне, но жили все довольно дружно. Хотя, надо признаться, нам случалось и похулиганить. У меня был приятель Игорь Охлупин, с которым мы после спектаклей иногда приходили в этот мой угол и слегка выпивали. Поскольку закусывать было нечем, за едой потихоньку пробирались в общую кухню. На всех четырёх плитах стояли кастрюли с борщами и похлёбками – холодильников ведь не было, каждый день суп просто кипятили. Из этих кастрюль мы выуживали мясо – но не всё, по-честному оставляя и хозяевам тоже. Зато, когда из Киева приезжала мама, начинался пир горой: она привозила кучу всякой домашней и рыночной еды. Зимой что-то вывешивалось в сетке-авоське за окно – всё по той же причине отсутствия холодильников.

Из этой квартиры я, гордый новоиспечённый москвич, уезжал в Киев на каникулы. Дома была подружка, младше меня на год. Она поступала в киевский театральный институт, и я помогал ей готовить этюд для вступительного экзамена. Подыграл в партнерской роли и страшно оскорбился, когда мне сказали: «Ну, а вам, молодой человек, надо поработать над речью. У вас, знаете ли, акцент». То есть в киевском институте были недовольны моим – студента прославленного Щукинского училища! – украинским акцентом. Я был возмущён.

Позже, уже после училища, я перебрался в другую коммуналку, на Неглинной, где тоже снимал угол. Там хозяйкой была Елена Станиславовна, настоящая московская дама из потомственных аристократов – седая, в буклях, всегда в парфюме, невероятно, на мой тогдашний взгляд, элегантная. Предназначенный для меня угол её комнаты был отгорожен высоким шкафом. На внутренней стене светилось окошко: у соседей имелся телефон, и, когда звонили моей хозяйке или мне, через него нам протягивали трубку. Интересно, что «угол» Елены Станиславовны так и остался «театральным»: после меня там поселился тоже студент нашего училища, Валера Бабятинский, способный парень из Молдавии – ещё будучи студентом, он был приглашён на роль Чацкого в Малом театре.

Сегодня, когда моя уже довольно взрослая дочь мотается по бесконечным командировкам и экспедициям, я понимаю, насколько непростым, можно сказать, героическим для моих родителей было решение отпустить семнадцатилетнего, абсолютно домашнего пацана в Москву. Это по сей день меня удивляет.