Циничная училка. Том 2

«Джен Эйр», Ш. Бронте

Сентябрьское солнце плавилось над тихим провинциальным тупиком, где столетние липы роняли сухую листву на щербатый асфальт школьного двора. В кабинете русского языка и литературы стояла та густая, пыльная тишина, какая бывает лишь перед катастрофой – осознанием того, что начался новый учебный год.

За окном вяло матерились строители, чинившие теплотрассу, а в самом классе, замершие под грузом неизбежного, сидели они – седьмой «Г». Сборище юных дегенератов, чьи мысли были заняты исключительно вейпами, пубертатными прыщами и новыми видео для соцсетей.

На учительском столе, аккуратно сложив крошечные, размером с ладонь трехлетнего ребенка руки, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Народный учитель Российской Федерации. Природа отмерила ей ровно девяносто сантиметров роста, словно решив сэкономить на плоти, чтобы до краев заполнить этот миниатюрный сосуд чистейшим, концентрированным филологическим гением.

Лилипутка сидела на специальном высоком стуле, похожем на судейскую вышку. Ее туфли двадцать четвертого размера даже не доставали до пола, но, когда она смотрела на класс, ее огромные, тяжелые глаза навыкате заставляли стокилограммового хулигана Ромку Терьмославцева втягивать голову в плечи. Ментальный масштаб этой женщины буквально прибивал класс к полу.

– Господа, – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный альт, поплыл над партами. – Сегодня мы открываем страницу чистейшей, незамутненной поэзии викторианского духа. Шарлотта Бронте. «Джен Эйр». О, это не просто роман. Это великая симфония женского преображения, гимн непокоренной душе, которая сквозь тернии сиротства, сквозь ледяной ад Ловудского училища несет хрустальный кубок своего достоинства. Прислушайтесь к этой музыке слов. Джен – маленькая, хрупкая, незаметная птичка, лишенная земных богатств, но наделенная титанической духовной силой. А мистер Рочестер? О, этот байронический титан, изломанный судьбой, ищущий искупления в искреннем взгляде своей гувернантки… Это триумф истинной, жертвенной любви, которая выше сословных предрассудков и земного тлена…

Класс завороженно молчал. Даже хулиган Терьмославцев перестал ковырять пальцем парту, очарованный этим витиеватым, тягучим словесным кружевом. Александра Сергеевна нежно погладила корешок старой книги, и на ее лице отобразился истинный, почти религиозный трепет перед искусством.

В этот момент за окном грохнуло. Один из строителей уронил кувалду себе на ногу и выдал трехэтажный загиб про чью-то мать и особенности национальной логистики.

Взгляд Александры Сергеевны мгновенно заледенел. Бархат из голоса испарился, уступив место сухому, как щелканье затвора, цинизму.

– Впрочем, – сухо произнесла она, глядя поверх голов седьмого «Г». – Если убрать эту викторианскую развесистую клюкву для девственниц позапрошлого века, мы увидим классическую историю про то, как расчетливая, хладнокровная психопатка технично дождалась, пока душевно нестабильный инвалид останется без копейки, чтобы полностью подмять его под себя.

Класс синхронно выдохнул. Рома Терьмославцев округлил глаза.

– Записываем тему урока, стадо: «Джен Эйр как пособие по бытовому паразитизму и газлайтингу», – Александра Сергеевна легко спрыгнула со стула. На секунду она показалась совсем крошечной, но, сделав два шага, снова выросла в размерах за счет одной лишь ледяной харизмы. – Давайте препарируем эту вашу Джен. Нам ее подают как образец морали. Серьезно? Девка с детства росла в атмосфере жесткого абьюза, из-за чего у нее напрочь атрофировалась эмпатия, зато развился идеальный радар на чужие слабости. Она приходит в Торнфилд. Что она там видит? Торчит мужик, Рочестер. У мужика явный кризис среднего возраста, тяжелая депрессия и скелет в шкафу – в прямом смысле, на чердаке. Любая нормальная девица на ее месте задалась бы вопросом: почему по ночам в замке кто-то инфернально ржет, а потом и вовсе пытается сжечь хозяина живьем? Что делает наша «чистая птичка»? Она включает режим идеального психотерапевта-манипулятора.

Александра Сергеевна прошлась вдоль доски, чеканя шаги маленькими туфлями.

– Она просекает, что Рочестер – мазохист, уставший от светских шлюх. Ему нужна не просто баба, ему нужен прокурор. И Джен начинает его зеркалить. Он ей хамит – она отвечает холодной, высокомерной вежливостью. Он перед ней выкаблучивается – она смотрит на него как на говно, поджав губы. Рочестер в восторге, у него дофаминовый взрыв, он думает: «О, святая женщина, она видит мою грешную душу!». А «святая женщина» просто выдерживает гроссмейстерскую паузу.

Она резко повернулась к отличнице Свете Холодильниковой, которая сидела с открытым ртом.

– А теперь финал их несостоявшейся свадьбы. Выясняется, что у Рочестера на чердаке чалится законная сумасшедшая жена-креолка. Рочестер на коленях умоляет Джен: «Останься со мной, уедем во Францию, будем жить как люди». Что делает истинно любящий человек? Пытается помочь, разобраться, ну или хотя бы сопереживает трагедии. Что делает Джен? Она включает юридический цинизм. Ей статус сожительницы не всрался. Ей нужен легитимный брак, доля в наследстве и безупречное реноме. Она собирает манатки и валит в ночь, без денег, зная, что оставляет чувака в суицидальном состоянии один на один с пироманьячкой. Чистая душа, говорите? Обыкновенная эгоистичная тварь.

Пушкина усмехнулась, и эта усмешка на ее маленьком лице выглядела жутковато.

– Но Шарлотте Бронте нужно было как-то свести дебет с кредитом. И тут начинается самый сок, следите за руками. Джен случайно – подчеркиваю, случайно – натыкается на богатых родственников, получает наследство. То есть у нее теперь имеется бабло. И как только у нее появляются ресурсы, ее внезапно прошибает «экстрасенсорный звонок» – она слышит голос Рочестера в поле. Приезжает в Торнфилд. Замок сгорел, креолка самоликвидировалась, а сам Рочестер – слепой, сломленный калека. И вот тут-то пазл в голове у Джен складывается идеально.

Александра Сергеевна запрыгнула обратно на свой высокий стул и победоносно посмотрела на притихший класс.

– Вот оно, бабье счастье! Мужик полностью деактивирован. Он больше не может бухать, изменять, гулять и качать права. Он слепой – значит, не увидит, что она не красавица. Он калека – значит, даже чашку чая без нее нормально не выпьет. Он полностью, тотально зависим. И Джен, как заправский коршун, падает на эту теплую капитулировавшую тушу. Она выходит за него замуж, чувствуя себя великой спасительницей, хотя на самом деле она просто купила себе живую игрушку, которую можно контролировать двадцать четыре на семь. Это не роман о любви, Терьмославцев. Это история о том, как домашний тиран в юбке дождался, пока жертва потеряет способность к сопротивлению.

В классе стояла гробовая тишина. Даже строители за окном, казалось, затихли, проникнувшись глубиной викторианского хоррора.

– На дом, – Александра Сергеевна аккуратно закрыла книгу, – написать эссе на тему «Сравнительный анализ бюджета Эдварда Рочестера до и после встречи с Джен Эйр». Свободны. И не дай бог кто-то спишет с «Краткого содержания». Я выверну ваши души наизнанку так же, как Шарлотта Бронте, – своего слепого лорда.

«Джордано Коперник из Галилеи», Леонид Карпов

Старая груша в саду у Александры Сергеевны Пушкиной гнулась к самой земле под тяжестью сочных, тронутых первой осенней позолотой плодов, и в этом полуденном зное, густом и сладком, как липовый мед, казалось, замерло само время. Небо над провинциальным городком простиралось такое бездонное, такое пронзительно-синее, какое бывает только в августе, когда земля уже утомлена собственным плодородием и ждет неизбежного увядания.

Александра Сергеевна сидела в плетеном кресле-качалке, которое любому другому взрослому человеку показалось бы детским стульчиком. Ее крошечные ножки в безупречно чистых белых туфлях двадцать четвертого размера не доставали до травы добрые полметра, мерно покачиваясь в воздухе. Девяносто сантиметров роста и двадцать пять килограммов веса – природа обошлась с ней как скупой бакалейщик, отмерив плоти ровно столько, чтобы удержать внутри титанический, сокрушительный филологический разум.

На ее коленях, занимая их целиком от пояса до крошечных чашечек, покоился свежий сборник Леонида Карпова. Она перелистывала страницы тонкими, детскими пальцами, но в этих движениях сквозила царственная, пугающая уверенность.

Перед ней на низком пеньке, заменяющем табурет, смиренно сидел молодой учитель алгебры Витенька Ибатурин – юноша бледный, восторженный, пришедший на поклон к Народному учителю РФ за духовным напутствием.

– Вы только вслушайтесь в эту звукопись, Витенька, – пропела Александра Сергеевна, и голос ее, на удивление глубокий, сочный, альт, поплыл над грядками с укропом, словно колокольный звон. – Какая невыразимая, хрустальная нежность сквозит в маленьком рассказе Карпова! «Джордано Коперник из Галилеи»… О, это не просто текст, это элегия человеческому духу, воспаряющему над экзистенциальной тьмой. Автор берет банальную, казалось бы, мизансцену – любовное свидание в холостяцкой квартире, наполненной ароматом крафтового эля и интеллектуальным флером. Но как тонко он сплетает кружево смыслов! Мужчина и женщина, две одинокие планеты, притягиваются друг к другу через великую метафору науки. Коперник, Бруно, Галилей – эта святая троица астрономии и философии становится у Карпова не историческим анахронизмом, но сакральным кодом страсти. Это гимн бунту, Витенька! Гимн священному костру убеждений, который горит в груди каждого из нас, когда мы встречаем истинную близость. Это же чистый, незамутненный триумф идеализма над серой коснописью бытия…

В этот момент с ветки груши прямо на безупречное белое платье Александры Сергеевны с глухим шлепком упала жирная перезрелая гусеница, оставив за собой мокрый глянцевый след.

Александра Сергеевна замерла. Глаза ее, мгновение назад лучившиеся серафическим светом, сузились до двух ледяных щелочек. Она двумя пальцами брезгливо подцепила чешуекрылое, швырнула его в траву и с размаху ударила ладонью по обложке книги Карпова.

– Господи, Витенька, какую же непроходимую, термоядерную херню пишут эти наши современные «инженеры человеческих душ», – раздельно, со стальным нажимом произнесла она, и весь ее любимый девятнадцатый век осыпался, как сухая штукатурка. – И ведь пипл хавает. Вы хаваете, Витенька. Глядите на меня своими коровьими глазами и ждете откровения. Ладно, слушайте сюда: сейчас я вам этот шедевр препарирую без анестезии.

Витенька Ибатурин вжал голову в плечи. Александра Сергеевна, чей ментальный масштаб сейчас, казалось, занимал все пространство от сада до стратосферы, подалась вперед, едва не падая с кресла.

– Этот рассказ – не про космос и не про любовь. Это гениальный в своей мерзости клинический разбор двух канонических дегенератов, – отрезала она. – Давайте снимем эти ваши филологические сопли и посмотрим на текст. Перед нами самец обыкновенный, Игорь. Существо с тремя извилинами, у которого от крафтового пива и гормонального зуда окончательно отказала лобная доля. Он притащил бабу в берлогу и включает «интеллектуала». Почему? Да потому что на нормальные ухаживания у него денег нет, а завернуть банальный подкат в обертку из Джордано Бруно – это бесплатно. И ладно бы он читал хоть что-то, кроме Википедии! Этот кретин путает Коперника с Галилеем, лепит горбатого про костры инквизиции и выдает такой бред, за который у меня в седьмом «Г» даже заядлый двоечник Иракли Овнадзе получил бы леща толковым словарем. «Один вычислил, другой прокричал…» Тьфу! Да он просто пытается уложить девку на диван, используя фамилии ученых как отмычку для трусов!

Она перевернула страницу, презрительно хмыкнув.

– Но Игорь – полбеды. Мужской цинизм предсказуем, как запор от сухоядения. Самый сок здесь – это Марина. Нам ее позиционируют как «отличницу, выигрывавшую олимпиады по физике». И что делает эта интеллектуалка? Она видит, что перед ней сидит абсолютный, эталонный баран, у которого в голове вместо астрономии каша из беретов и бород. Ее внутренний ученый должен был взвыть, плюнуть ему в его крафтовый эль и уйти. Но нет! Гормоны побеждают дипломы. Марина включает типичную, прости господи, женскую конформистскую логику. Она сама себе придумывает оправдание: «Ой, ну он же так искренне хочет! Ой, ну для него гелиоцентризм – это просто метафора!»

Александра Сергеевна резко поднялась на ноги, встав прямо на сиденье кресла, отчего оно опасно качнулось, и оказалась на уровне лица сидящего Ибатурина. Ее крошечный кулак взметнулся вверх.

– Вы понимаете глубину падения этой женщины, Витенька?! Она разменивает истину – святую, сука, научную истину, за которую люди реально в тюрьмах гнили, – на перспективу перепихона с красивым идиотом! Ее финальная фраза про какую-то непонятную «десерцию» – это же квинтэссенция ее собственного латентного слабоумия. Она пытается иронизировать, но на самом деле просто подмахивает его невежеству. Карпов написал страшную вещь: он показал, как легко человечество готово предать любые знания, любой космос и любого Коперника ради того, чтобы просто потереться телами под одеялом. Законы небесной механики у них, видите ли, перестали действовать! Да у них мозги перестали действовать! Это рассказ о том, что похоть делает из отличников имбецилов, а из тупиц – космических пророков. Занавес.

Александра Сергеевна тяжело вздохнула, села обратно и расправила юбку. Ее маленькое лицо снова приняло выражение абсолютного, безмятежного покоя.

Диккенс, Чарльз

В пыльном кабинете русского языка и литературы, где портреты классиков покрывались налетом провинциальной меланхолии, Александра Сергеевна Пушкина извлекла из глубин своего ридикюля плоскую фляжку английского джина. Она – со своими девяноста сантиметрами безупречно прямого, почти гранитного тела в строгом сукне – восседала на специальном высоком стуле, иначе стандартный учительский стол поглотил бы ее с головой.

Народный учитель РФ, чья крошечная ладонь сжимала тяжелую хрустальную рюмку, вдохнула хвойный, аптечный аромат можжевельника. Она посмотрела на доску, где мелом было написано: «Чарльз Диккенс. Обличение социальных пороков». Ей всегда казалось, что великая викторианская эпоха пахнет именно так: туманом, чинной благопристойностью и легким оттенком промышленной гари. Сделав глоток сухого лондонского тепла, Александра Сергеевна закрыла глаза, мысленно погружаясь в сумерки туманного Альбиона.

Пространство кабинета качнулось. Когда она открыла глаза, под ее крошечными туфлями двадцать четвертого размера вместо советского линолеума оказался мокрый, скользкий булыжник лондонской мостовой 1850-х годов. Воздух был густым, как гороховый суп, и пах конским навозом.

Александра Сергеевна поморщилась: чертов джин опять проделал с ее пространственно-временным континуумом эту шутку. Впрочем, филологический разум двадцатипятикилограммовой женщины адаптировался мгновенно. Прямо перед ней, у входа в сияющий огнями трактир, стоял господин в модном сюртуке, с пышными бакенбардами и невероятно живыми, лихорадочными глазами. Чарльз Диккенс собственной персоной.

– О, великий бытописатель человеческих душ! – воскликнула Александра Сергеевна, и ее глубокий, грудной, почти оперный голос заставил прохожих обернуться в поисках источника звука, скрытого туманом на уровне их животов. – Мистер Диккенс! Вы, чей гений омыл слезами сострадания черствые сердца британской буржуазии! Ваш Крошка Тим, ваш Оливер Твист – эти чистые, незапятнанные лилии среди навозной кучи промышленного века! Вы подарили миру Рождество, возродив в людях веру в милосердие, семейный очаг и торжество справедливости над бездушным молотом капитализма! Я трепещу перед святостью вашего христианского гуманизма!

Диккенс благосклонно улыбнулся, глядя на странное маленькое существо в очках, но тут из кареты, остановившейся у трактира, вышла полная, уставшая женщина с затравленным взглядом, окруженная выводком шумящих детей. Писатель брезгливо поморщился и раздраженно прикрикнул на нее.

Александра Сергеевна замерла. В ее глазах филологический пиетет мгновенно сменился ледяной, хирургической зоркостью. Она поправила очки.

– Слышь, Чарли, – резко сменила тон Александра Сергеевна, и ее голос зазвучал с интонациями прожженного опера из убойного отдела. – Ты жену-то свою, Кейт, не дергай. Женщина тебе десять детей родила, пока ты из себя святого отца викторианской нации корчил. Давай-ка начистоту, без этого твоего сиропного пафоса для бедных.

Диккенс оторопел, уставившись на девяностосантиметровую фурию.

– Ты же гениальный бизнесмен и знатный манипулятор, Чарльз, – цинично усмехнулась Пушкина, задрав голову, чтобы смотреть ему прямо в переносицу. Мой физический рост пускай тебя не смущает, в отличие от твоих картонных персонажей, я ментально покрупнее всей палаты лордов буду. Твой «гуманизм» – это же чистой воды коммерческий стартап девятнадцатого века. Ты понял то, чего не поняли другие: на жалости можно поднять колоссальные бабки. Ты продавал буржуазии индульгенции оптом. Бомж на улице? Напишем про него слезоточивый роман, сытый джентльмен поплачет над журнальным выпуском, купит индейку, отнесет ее беднякам, почувствует себя Иисусом и пойдет дальше грабить рабочих на своих фабриках.

– Позвольте, мисс! – задохнулся от возмущения Диккенс, выставляя вперед руку в безупречной манжете. – Мое сердце исходило кровью за каждого из этих несчастных! Я дал им голос! Я пробудил в сытых джентльменах христианское милосердие!

Александра Сергеевна властно махнула маленькой ручкой, оборвав его на полуслове:

– Молчи, Чарли. Твое милосердие – это социальный валидол, чтобы у богатых жопа не горела от страха перед классовой ненавистью. Давай препарируем твои сюжеты. У тебя же в книгах абсолютная психологическая импотенция. Все твои герои делятся на две категории: либо ангелы без единого порока, либо исчадия ада. Если Оливер Твист попал в воровской притон, он почему-то остается чистым и разговаривает на безупречном королевском английском. Это же чушь! Психология так не работает. Ребенок в таких условиях стал бы малолетним уголовником, но тебе нужен был святой сиротка, чтобы выдавить из читателя максимальное количество литров слез. А твои финалы? Это же позорище для реалиста. Вдруг откуда ни возьмись появляется богатый дядюшка, оставляет наследство, и все счастливы. Ты вместо системного анализа нищеты предлагал лотерею. Твой посыл: «Ребята, терпите голод, побои и туберкулез, возможно, в тридцать шестой главе вас усыновит миллионер».

Она подошла ближе, ее каблучки звонко щелкнули по брусчатке.

– И ладно бы ты сам верил в этот свой семейный очаг, который так яростно пиарил в «Рождественской песни». Но ты же дома устроил настоящий ад. Когда тебе наскучила растолстевшая Кейт, ты, великий моралист, закрутил роман с молодой актрисулькой Эллен Тернан. И вместо того чтобы развестись как мужик, ты попытался упечь мать своих десятерых детей в психушку! Ты построил в доме стену, чтобы ее не видеть! Твой эгоизм был размером с Биг-Бен, Чарльз…

– Откуда... откуда вы это знаете? – пролепетал Диккенс, и его холеные щеки мгновенно покрылись мертвенной бледностью. – Газеты не смели... Эллен – лишь мой добрый ангел...

– Ты любил человечество в теории, на бумаге, – безжалостно перебила его Пушкина, делая шаг вперед, – а близких людей жрал живьем. Твои романы – это грандиозный фасад, за которым скрывается обычный викторианский душный абьюзер и расчетливый пиарщик.

Диккенс побледнел, хватая ртом воздух, словно ему не хватало лондонского смога. Александра Сергеевна посмотрела на него с глубочайшим презрением филолога, который видит автора насквозь.

– Но знаешь, что самое парадоксальное? – тихо добавила она, и в ее голосе снова блеснула странная, почти болезненная нежность. – Твой слог... Твои метафоры, этот твой чертов Лондон, который у тебя дышит, как живое чудовище... Твой гений слова искупает твою человеческую гниль. Ты был дрянным человеком, Чарли, но великим демиургом.

Писатель посмотрел на нее сверху вниз – уже без злости, а с какой-то мрачной, затравленной гордостью:

– Если мир – это сточная канава, мисс, то я просто продавал им духи. И они платили.

Александра Сергеевна горько усмехнулась. Она достала фляжку, сделала последний глоток джина и зажмурилась.

Когда Александра Сергеевна открыла глаза, она сидела на своем кастомном стуле в кабинете литературы. На доске была все та же надпись про обличение социальных пороков. За окном шумел унылый провинциальный дождь. Александра Сергеевна вздохнула, тщательно закрутила серебряную крышку фляжки и спрятала ее на самое дно ридикюля. Уроки на сегодня, слава богу, кончились – пустой вечер в пустой школе принадлежал только ей.

Она спрыгнула со своего учительского трона, поправила строгую юбку и подошла к окну, за которым уныло догорал провинциальный закат. Великая иллюзия викторианской эпохи растаяла, оставив после себя лишь горькое можжевеловое послевкусие и отчетливое понимание того, что человеческая природа неизменна – хоть в туманном Лондоне, хоть в этой глуши.

Диоген Лаэртский

Октябрьский вечер в Энске размазывал по оконному стеклу хлипкую, сиротскую изморось. Александра Сергеевна Пушкина – Народный учитель Российской Федерации, чей филологический гений весил втрое больше ее самой, сидела в кресле-качалке, укутавшись в шерстяной плед.

По правде говоря, в этом кресле девяностосантиметровая женщина с точеным, строгим профилем эпохи ампир напоминала фарфоровую куклу, забытую на антикварном диване. Но стоило ей заговорить, как любой собеседник невольно подтягивал живот.

Рядом, на лакированном столике, покоилась оплетенная сухими виноградными листьями амфора, присланная бывшим учеником, ныне – крупным ресторатором из Салоников. Внутри густела «Мавродафни» – сладкое, темное греческое вино, пахнущее изюмом, костром и тысячелетним прахом. Александра Сергеевна налила жидкость в крошечную хрустальную стопку, едва превышающую размером наперсток, и благоговейно пригубила.

– О, Античность... – прошептала она, закрывая глаза. – Колыбель рацио, где мысль человеческая была чиста, как родниковая вода у подножия Парнаса. Время, когда философия являлась не унылой кафедральной дисциплиной, но самим дыханием жизни, великим и трагическим поиском истины среди руин земного тщеславия. Как бережно, с каким трепетом великие историографы собирали крупицы чужого духа, воздвигая нетленные памятники человеческой мысли...

Горло обожгло приторным, смолистым жаром. Голова Александры Сергеевны резко дернулась, плед соскользнул на пол.

– Мать твоя в кедах, опять началось, – хрипло выдохнула она, распахивая глаза.

Вместо старых обоев «в цветочек» перед ней высилась колоссальная, выжженная солнцем мраморная колоннада. Воздух дышал раскаленной пылью, овечьим потом и оливковым маслом. Александра Сергеевна сидела на теплой каменной ступени портика. Ее двадцатипятикилограммовое тело, облаченное в безупречный строгий жакет, сиротливо сжалось под безжалостным небом древних Афин.

Рядом, на низком табурете, устроился мужчина в просторном, но порядком засаленном гиматии. У него были цепкие, совершенно невыразительные глаза провинциального чиновника и свиток папируса на коленях. Мужчина макал тростниковое перо в чернильницу и с любопытством разглядывал гостью.

– О, клянусь собакой, какой курьезный субъект! – воскликнул он на чистейшем древнегреческом, который Александра Сергеевна, к своему удивлению, знала в совершенстве. – Природа явно пожадничала на глину, но щедро плеснула спеси. Кто ты, дитя, и откуда на тебе эти варварские одежды с пуговицами?

Пушкина мгновенно сориентировалась. Анамнез был ясен: греческое вино сработало как машина пространства и времени.

– Я не дитя, любезнейший, – ледяным тоном оборвала она. – Я Александра Сергеевна. Тридцать лет педагогического стажа в средних и старших классах, сожравших мои нервы, но отточивших разум. А ты, судя по убогому конспекту и замашкам сплетника с привоза, – Диоген Лаэртский?

Мужчина просиял, обнаружив редкие желтоватые зубы.

– Он самый! Историк, биограф, спаситель великих имен от забвения! Записываю вот... Погоди, «Александра»?.. Из города Энска?.. XXI век от распятия плотника? Прекрасно, прекрасно, пойдет в раздел «Курьезы и парадоксы окраин». Ну-ка, расскажи мне что-нибудь циничное, у вас там, говорят, все классики – святые?