Циничная училка. Том 3

«Курочка Ряба», русская народная сказка

Поезд со скрежетом остановился на глухом полустанке, где пахло мазутом, цветущей липой и близким болотом. Пассажиры потянулись к выходу, но в купе Александры Сергеевны Пушкиной, Народного учителя Российской Федерации, кавалера ордена «За заслуги перед Отечеством» IV степени, время словно замедлило свой ход, подчиняясь законам классической русской драматургии.

Великий филолог предпенсионного возраста сидела неподвижно, ее крошечный силуэт – девяносто сантиметров абсолютного академического превосходства – четко выделялся на фоне блеклого вагонного пластика.

Лилипутка бережно расправила кружевной платочек на коленях и посмотрела на учителя ИЗО Эдуарда Ипанько. В ее огромных, лучистых глазах заплескалась глубокая, почти тургеневская элегическая грусть.

– Вы задумывались когда-нибудь, Эдуард, над сокровенной тайной «Курочки Рябы»? – тихо, с придыханием спросила Пушкина, и ее бархатный альт зазвучал как виолончель в пустом зале. – Ведь это не просто сказка, это величайшая космогоническая притча нашей цивилизации. Золотое яйцо – это первородный хаос, философский камень, сакральный дар небес, ниспосланный угасающему патриархальному миру в лице Деда и Бабы. Это символ абсолютного, трансцендентного счастья, чистого бытия, к которому человечество тянет свои натруженные, грешные руки. А мышка? Мышка – это же божественный инструмент, юнгианский архетип тени, неуловимый дух случая. Ее легкий всплеск хвоста – это секундное касание вечности, разрушающее материальную оболочку ради освобождения духа. Какая трагедия недостижимости идеала! Какое смирение сквозит в финальном обещании снести яйцо простое – как возвращение к истокам, к теплой, земной, благословенной простоте…

В этот момент за тонкой стеной купе проводница с грохотом уронила тяжелое оцинкованное ведро с грязной водой и раскатисто, матерно выругалась на весь вагон.

Александра Сергеевна замолчала. Благостная лазурь в ее глазах мгновенно выгорела, обнажив леденящий, бритвенно-острый цинизм бывалого патологоанатома человеческих душ. Она брезгливо дернула крошечным плечом и издала сухой, каркающий смешок.

– Господи, какую же ахинею несут критики, Эдуард, – ледяным тоном произнесла Пушкина, и Ипанько поспешно отодвинул свой стакан. – Какая, к черту, космогония? «Курочка Ряба» – это же чистая, клиническая картина тяжелого обсессивно-компульсивного расстройства, отягощенного старческим маразмом и полным отсутствием логического мышления. Вы вообще текст анализировать пробовали?

Она легко взгромоздилась на столик купе, и ее крошечные лакированные туфельки оказались на уровне лица замершего учителя ИЗО. Ментальный масштаб этой женщины сейчас легко подавил бы средних размеров актовый зал.

– Давайте по пунктам, – Пушкина загнула маленький, похожий на птичий, палец. – Дед и Баба получают уникальный артефакт – золотое яйцо. Что делает эта пара геронтологических уникумов? Вместо того чтобы сообразить, что золото – это мягкий металл, и отнести его в ломбард или ювелиру, они начинают его колотить. Дед бил-бил – не разбил. Баба била-била – не разбила. Зачем вы его бьете, идиоты?! Вы хотите яичницу с сусальным золотом? Или вы надеетесь обнаружить там эмбрион птеродактиля? Это же чистый, бесцельный акт аутоагрессии и компульсивного повторения бессмысленных действий.

Она сделала эффектную паузу, хищно прищурив левый глаз.

– Но дальше наступает апофеоз клинического бреда. Прибегает мышка. Мелкий грызун, переносчик туляремии. Задевает яйцо хвостом, оно падает и разбивается. Физика процесса непонятна: почему скорлупа стала хрупкой только сейчас? И какова реакция наших главных героев? «Дед плачет, баба плачет». Эдуард, у меня взрывается мозг! Вы пять минут назад пытались уничтожить этот предмет тяжелыми тупыми орудиями. Вы страстно желали его расколоть. Ваша цель достигнута – яйцо разбито. Почему вы рыдаете?! Это же терминальная стадия когнитивного диссонанса и экзистенциального тупика. Они плачут не потому, что золото пропало, а потому, что ничтожное серое ничто сделало то, на что у них, двух деструктивных пенсионеров, не хватило силенок. Это зависть к мышиному хвосту!

Пушкина прошлась по столику, зловеще шурша подолом юбки. Ее карликовый рост в этот момент казался концентрированной яростью чистого разума.

– И финальный аккорд – утешение от птицы. Курица, чья черепная коробка вмещает три грамма серого вещества, выступает в роли кризисного психотерапевта для этих двух амбулаторных пациентов. Она говорит: «Снесу вам яйцо другое, не золотое, а простое». И они мгновенно утирают сопли и успокаиваются! Месседж сказки чудовищен: откажись от уникального, забудь про богатство и высшие смыслы, вернись в свое привычное, серое корыто и жри простой холестерин. Курица волевым решением загнала их обратно в стойло нищеты и предсказуемости, а они и рады.

Александра Сергеевна изящно спрыгнула со стола прямо на сиденье, расправила складки своего детского твидового костюма и вновь обернулась к Ипанько с благостной, ангельской улыбкой Народного учителя страны.

– Вот вам и лубок, дорогой Эдуард. Глубочайшая трагедия рабского менталитета, запертого в четырех стенах с одной несушкой.

Поезд плавно тронулся, унося их дальше в провинциальную ночь. Пушкина слегка наклонила голову набок, уставившись на учителя ИЗО немигающим взглядом.

«Курьер», К. Шахназаров

Апрельский полдень в провинциальном городе N разливался сонной удушливой хмарью. В кабинете русского языка и литературы тридцать шестой школы стояла та особенная, гнетущая тишина, какая бывает лишь в местах принудительного содержания духа. За окном на тополях набухали грязные почки, а в классе, среди исчерканных парт, замерли десятиклассники – сословие юных обломовых и разбитнейших сонь, коим суждено было унаследовать эту серую землю.

На учительском столе, поверх засаленного журнала, высилась стопка потрепанных томиков. За ними, едва заметная для непосвященного глаза, на специальном стуле восседала Александра Сергеевна Пушкина. Ровно девяносто сантиметров чистейшего, концентрированного филологического титанизма.

Ее крошечные ступни в ортопедических туфельках двадцать четвертого размера не доставали до пола, а детские ручки весом с лапку синицы покоились на коленях. Однако в ее огромных навыкате совиных глазах светилась такая бездонная, леденящая бездна интеллекта, что долговязые оболтусы с задних парт невольно втягивали шеи в плечи, чуя присутствие высшего хищника.

Она заговорила. Голос ее, на удивление густой и бархатистый, как старинное виолончельное соло, поплыл над притихшими рядами дегенератов и хулиганок.

– Господа, сегодня мы открываем врата в святилище позднего советского ренессанса. Повесть Карена Шахназарова «Курьер». О, это тончайшее, меланхолическое полотно об утраченном поколении! Какая пронзительная элегия юности, зажатой в тиски предчувствия тектонических сдвигов эпохи. Всмотритесь в этот хрупкий силуэт Ивана Мирошникова. Это же чистый, незамутненный Печорин 1980-х годов, трагический романтик, мятущийся дух, который восстает против мещанского конформизма, против сытой, обывательской пошлости советской профессуры! Его ирония – это щит, его чудачества – это крик раненой птицы в пустыне всеобщего непонимания. Вспомните, как трепетно, как целомудренно зарождается его чувство к Кате… Это хрустальный замок искренности, воздвигнутый посреди фарисейского болота…

В этот момент на третьем ряду девица Манька Развратовская, чье лицо выражало глухое недоверие к любым формам углеродной жизни, громко, с сочным свистом втянула через трубочку остатки энергетика из жестяной банки.

Звук был мерзкий, похожий на предсмертный хрип забиваемой свиньи.

Александра Сергеевна осеклась. Пауза длилась секунд десять. Крошечная женщина медленно поднялась на стуле, встав во весь свой птичий рост. Девятьсот граммов ее головного мозга сейчас, казалось, физически давили на перекрытия здания. Глаза ее сузились.

– Развратовская, – негромко, но отчетливо произнесла Пушкина. – Твой сосательный рефлекс – единственное, что связывает тебя с высшими млекопитающими. Выплюнь этот сироп для нищих и слушай сюда, пока я жива. Потому что Шахназаров написал великую вещь, но не про «крик птицы», а про то, какие вы все, в сущности, ленивые, самовлюбленные и бесполезные твари.

Класс замер. Машка Развратовская поперхнулась химической жидкостью.

– Все эти ваши методички, – Александра Сергеевна брезгливо толкнула пальчиком брошюру издательства «Просвещение», – называют Ивана Мирошникова «бунтарем». Какое бунтарство, ради всего святого? Этот ваш Ваня – классический, эталонный инфантильный паразит, трутень и бытовой садист с уязвленным эго. Давайте препарируем этот образ. Мальчик завалил экзамены в вуз. Почему? Потому что он тупой? Нет, он не тупой, у него в башке мешанина из полупереваренных цитат. Он просто ленивая скотина, которой впадлу было открыть учебник. И маменька, эта святая советская женщина, исходящая на говно от страха, что ее будущего кормильца забреют в Афганистан, пристраивает это сокровище курьером.

Пушкина вновь села и оперлась кулачками о стол. Из-за стопки книг были видны только ее голова и плечи, отчего казалось, будто с амвона вещает грозный дух литературного трибунала.

– И что делает наш «герой», получив первую в жизни ответственность? Он кладет на нее огромный, пухлый болт. Он опаздывает, врет, путает адреса. Но подается это с претензией на экзистенциальный протест! Обратите внимание, как он общается с профессором Кузнецовым. Кузнецов – нормальный, состоявшийся мужик, представитель академической элиты, вкалывавший всю жизнь. Ваня приходит к нему в дом, жрет его обед и начинает хамить. Зачем? Чтобы показать превосходство? Нет. Обычная нищебродская злость мелкого люмпена, помноженная на юношеский нарциссизм. Да он просто завидует чужой квартире и чужому статусу, потому что сам способен только плевать в потолок и крутить сальто на асфальте с такими же бездельниками.

Александра Сергеевна взошла на стол и стала прохаживаться по нему – три шага туда, три обратно, словно подиумный критик.

– А теперь о «великой любви» к профессорской дочке Кате. Катя – это же вылитая ты, Развратовская, только из номенклатурной кормушки. Пустая, сытая кобыла, которой скучно. Ей хочется экзотики, прыщавого бунтаря с рабочей окраины. И Ваня врубает перед ней режим «загадочного байронического героя». Помните сцену, где он прямо за праздничным столом заявляет Катиной матери, что ее дочь от него беременна? Это же чистая, незамутненная клиника. Патологический лжец и провокатор. Он проверяет, насколько глубоко можно запустить пальцы в мозги этому благопристойному семейству и как далеко ему дозволено зайти в своем хамстве. И кульминация их «духовной близости» – когда Катя фальшиво воет «Соловья», а этот гений берется подыгрывать ей на фортепиано. Дуэт двух дебилов, которые не знают, чего хотят от жизни.

Пушкина остановилась, ее лицо исказила гримаса глубокого, почти физического отвращения к человеческой глупости.

– Весь конфликт повести – это не конфликт поколений. Это конфликт работающих людей и паразитов. Профессор Кузнецов искренне пытается понять, о чем мечтает это племя. Помните его монолог? «Мы, наше поколение, желали изменить мир…» А что отвечает этот философ помоек Базин, Ванин кореш? «Я мечтаю купить пальто, потому что зима на носу, а мне ходить не в чем». Вот она, ваша сермяжная правда! Вся духовность «нового поколения» упирается в дефицитную тряпку. Ваня отдает ему свое пальто в финале – ублюдский, барский жест. На, подавись, я выше этого, я уйду в закат страдать.

Она спрыгнула со стола на стул, а со стула на пол – легко, бесшумно, словно кошка. Подойдя к первой парте, она снизу вверх посмотрела на двухметрового лоботряса Фекальева. Фекальев сжался, пытаясь мимикрировать под цвет классной доски.

– И самый страшный, гениальный финал, который вы, калеки умом, никогда не поймете. Ваня видит парня, вернувшегося из Афганистана. Со шрамами на лице, со взглядом человека, видевшего ад. И Шахназаров бьет Ваню – а вместе с ним и вас – наотмашь по сытой морде. Автор говорит: «Пока ты, сука, страдал херней, строил из себя непонятого гения, хамил матери и клеил дур чужими стихами, там, в реальном мире, шла настоящая, страшная жизнь». И вся Ванина спесь слетает за секунду. Он понимает, что он – никто. Ноль. Пустое место, курьер, который даже посылку вовремя донести не может.

Александра Сергеевна вернулась к столу, аккуратно закрыла книгу и посмотрела на часы.

– Итак, господа дегенераты. Шахназаров написал эпитафию советскому строю, который сдох именно потому, что породил миллионы таких Вань – амбициозных, ленивых потребителей, умеющих только критиковать и требовать икру. До звонка три минуты.

Она села, вновь исчезая за стопками книг, и лишь ее колоссальный, удушающий авторитет продолжал парить над классом.

– К следующему вторнику, – донесся из-за томов ее бархатный голос, – напишете мне эссе на тему «Пролежни на душе Ивана Мирошникова». И упаси вас бог списать из Интернета фразу про «голос поколения». Я лично проверю каждую работу на плагиат и на наличие признаков головного мозга. Свободны.

«Лебедь, Щука и Рак», Крылов И. А.

Весенние сумерки наползали на провинциальный сквер N-ска густо и вкрадчиво, точно сироп, пролитый на паркет старинной усадьбы. Воздух, напоенный ароматами прелой земли и едва проклюнувшейся клейкой зелени, казался осязаемым, почти священным.

На потрескавшейся чугунной скамье, чьи витиеватые ножки глубоко ушли в культурный слой советского асфальта, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Картина эта являла собой торжество духа над бренной материей. Ступни ее крошечных, двадцать четвертого размера, ручной работы туфель не доставали до земли.

Свои девяносто сантиметров роста и двадцать пять килограммов живого веса Народный учитель РФ несла с монументальным достоинством римского патриция. Огромная, тяжелая голова с идеальным шиньоном, казалось, силой мысли удерживала маленькое тело от того, чтобы раствориться в вечности.

Рядом, почтительно согнувшись в три погибели, стоял завуч по воспитательной работе, юноша с лицом испуганного тапира.

– Вы только вслушайтесь, голубчик, – Александра Сергеевна закрыла глаза, и голос ее, неожиданно густой, бархатный, полетел над чахлыми кустами сирени, словно орган в пустом соборе. – Какая божественная, кристаллическая полифония звуков! 1814 год. Империя празднует триумф над Наполеоном, дух народный воспаряет к небесам, а великий дедушка Крылов, этот титан нашей национальной мысли, создает чистейший хрустальный слепок бытия. «Когда в товарищах согласья нет…» Какая нежность, какое глубокое, почти библейское сострадание к предвечной трагедии человеческого разобщения! Каждое слово – как удар колокола, пробуждающий в душе сакральный трепет перед замыслом Творца. Лебедь, Рак и Щука – это же три лика единого космоса, три ипостаси метафизического поиска гармонии…

В этот момент тишину сквера бесцеремонно нарушил хриплый ор. Из-за кустов, пошатываясь, вывалились трое коммунальщиков в грязных оранжевых жилетах. Они безуспешно пытались катить мусорный бак: один тянул его на себя, второй толкал в бок, а третий, самый пьяный, просто повис на крыше, матерясь на всю улицу. Бак с грохотом перевернулся.

Глаза Александры Сергеевны распахнулись. В них больше не было сакрального трепета. Там зажглось холодное, хирургическое пламя. Она изящно поправила манжету, обнажив тонкое запястье размером с детскую сосиску, и сплюнула на асфальт.

– Тьфу, бляха-муха. Классическая иллюстрация ко второму классу начальной школы. Вот вам и весь космос, молодой человек. Запомните: Иван Андреевич был редкой сволочью и гениальным мизантропом, а нам двести лет втирают эту басню как гимн командной работе. Хрен там. Это чистейший, дистиллированный трактат о клиническом эгоизме и беспросветной тупости так называемого человека.

Завуч икнул и втянул голову в плечи. Александра Сергеевна легко спрыгнула со скамьи, приземлившись с грацией фарфоровой статуэтки, и зашагала взад-вперед по аллее, заложив крошечные ручки за спину. Ментально она сейчас возвышалась над сквером, как «Дубайская башня».

– Давайте препарируем этот цирк, – чеканила она слова, словно рубила топором. – Текст говорит: «Везти с поклажей воз взялись». Взялись! Добровольно! Никто их под дулом пистолета в эту упряжку не загонял. И что мы видим дальше? «И вместе трое все в него впряглись». Вот тут и зарыта главная психологическая гниль. Нам со второго класса талдычат, что они не договорились. Чушь! Они прекрасно договорились. Проблема в том, что каждый из этой троицы – законченный нарцисс и латентный садист.

Она остановилась, ткнув маленьким пальцем в сторону испуганного завуча.

– Возьмем Лебедя. «Лебедь рвется в облака». Думаете, он хочет довезти поклажу? Ни в одном глазу! Лебедю насрать на воз, ему нужно продемонстрировать свой белоснежный кружевной анус всему честному миру. Это типичный творческий интеллигент, грантоед и хипстер. Он выше земных забот, он «в облаках». Он прекрасно понимает, что физика – штука упрямая, и вектор его тяги направлен строго перпендикулярно земле. Но лететь надо, потому что там рукопожатно и пафосно.

Александра Сергеевна сделала пируэт на каблуках.

– Теперь Рак. «Рак пятится назад». Это наш консерватор, чиновник, силовик на пенсии. Его кредо – «как бы чего не вышло». Он боится прогресса, он ненавидит движение вперед. Для него любое смещение воза – это угроза стабильности. Он упирается своими клешнями в асфальт не потому, что груз тяжелый, а из принципа. Чтобы все оставалось в говне, но зато в привычном.

Она ядовито усмехнулась, вспомнив, видимо, директора школы.

– И, наконец, Щука. «Щука тянет в воду». Абсолютно беспринципная, хладнокровная тварь. Ей вообще плевать на коллектив, у нее жабры сохнут. Она преследует исключительно шкурный, биологический интерес – свалить в свою мокрую зону комфорта и сожрать там карася.

Александра Сергеевна подошла вплотную к завучу. Из-за разницы в росте ей приходилось задирать голову, но казалось, что это она смотрит на него сверху вниз, из стратосферы своего цинизма.

– Понимаете ли вы, голубчик, всю бездну этого кошмара? Крылов написал не про то, что «надо дружить». Он показал общество, где у индивидов полностью атрофирована эмпатия. «Из кожи лезут вон» – это же шедевр! Они имитируют бурную деятельность. Они потеют, пердят, надрываются, демонстрируют руководству невероятное рвение. Зачем? Чтобы в случае провала сказать: «Я-то из кожи вон лез, это те двое – козлы!» Это круговая порука безответственности. Каждый из них реализует свой личный комплекс за счет несчастного воза. А воз, между прочим, по тексту – «Поклажа бы для них казалась и легка». То есть задача – тривиальная! Цена вопроса – два рубля сорок копеек. Но они не сдвинут его никогда. Потому что если они его сдвинут, им придется признать существование друг друга. А для эгоцентрика признать, что рак или щука – тоже люди, это хуже смерти.

Она замолчала, тяжело дыша. Крошечная грудь под строгой блузкой бурно вздымалась. Двадцать пять килограммов чистой ярости.

– И финал, – тихо, с наслаждением прошептала она. – «Да только воз и ныне там». Это не констатация факта, мой юный друг. Это приговор. Диагноз. Прошло двести лет, а этот воз – наша национальная идея. Мы все впряглись, все лезем из кожи, все орем о согласии, но один летит в Дубай, второй пятится в тридцать седьмой год, а третий ворует бюджетные деньги в офшоры.

Александра Сергеевна царственным жестом поправила пальто, повернулась и, не прощаясь, пошагала прочь по аллее. Сзади она выглядела как первоклассница, прогуливающая уроки. Но завуч смотрел ей вслед с таким ужасом, словно мимо него только что прошествовал сам Люцифер в судейской мантии.

«Лев и собачка», Л. Толстой

Июньский закат над заброшенным кирпичным заводом на окраине города N тянулся густо, точно патока, заливая багровым глянцем груды разбитого шифера и разросшийся чертополох. В этой торжественной тишине угасающего дня, на вершине перевернутого бетонного кольца, сидела Александра Сергеевна Пушкина. Ее крошечные ножки в безупречных замшевых туфельках двадцать четвертого размера едва доходили до середины бетонного ребра, а фигура – всего девяносто сантиметров чистейшего, сконцентрированного интеллекта, – казалась монументом, высеченным из презрения к окружающему пейзажу.

Двадцать пять килограммов веса не мешали ей держать спину так, словно в ее позвоночник был залит свинец государственного стандарта. Народный учитель Российской Федерации задумчиво курила длинную тонкую сигарету, глядя на то, как ее коллега, физрук Нагавниев, он же просто Палыч, тщетно пытался разжечь мангал сырыми ветками ивы.

– Посмотрите на этот огонь, Палыч, – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный, лишенный всякой писклявости, разрезал вечерний воздух. – Как он бьется, как ищет плоть для насыщения. В этом есть что-то первобытное, очищающее. Знаете, в такие минуты я всегда вспоминаю ту великую, недосягаемую нежность, которую завещал нам граф Толстой. Его «Лев и собачка» – о, это не просто детская быль. Это хрустальный храм абсолютной, дистиллированной любви, воздвигнутый посреди звериного хаоса бытия. Помните этот трепет? Собачка ложится на спину, поднимает лапки... Это же чистая литургия доверия! Беззащитность, побеждающая хищника. Лев, этот царь саванны, склоняет свою гордую гриву перед святостью невинной души. Они спали вместе, Палыч. Их дыхание сливалось в одно предвечное предчувствие рая, где лев возляжет с ягненком. Это симфония жертвенности, гимн абсолютному, неземному единению душ, перед которым меркнет вся наша земная суета...

Нагавниев в этот момент шумно выругался, раздувая угли старым журналом «Охота и рыбалка», и плеснул в мангал просроченного розжига. Химическое пламя с ревом взвилось вверх, обдав лицо учительницы вонючим сизым дымом.

Александра Сергеевна даже не зажмурилась. Она медленно повернула голову, и ее огромные, мудрые глаза филологического титана зажглись ледяным, хирургическим блеском. Возвышенная музыка в ее голосе мгновенно сменилась сухим, как щелканье затвора, калечащим цинизмом.

– Но если отбросить эту сопливую хрестоматийную патоку для умственно отсталых второклассников, Палыч, то Лев Николаевич написал гениальное пособие по абьюзивным отношениям и клинической психопатии.

Физрук Нагавниев замер с бутылкой розжига в руке.

– Вы только вдумайтесь в этот цирк, – Пушкина стряхнула пепел на бетон. – Какой-то нищеброд, у которого не нашлось копейки на билет в зверинец, ловит на улице чужую собаку и швыряет ее на съедение. Что делает наша пушистая героиня? Вместо того чтобы умереть с достоинством, эта привокзальная шкура мгновенно включает режим профессиональной содержанки. Она падает на спину, задирает лапы и начинает бешено вилять хвостом. Это не «святость души», Палыч. Это чистый, животный стокгольмский синдром и кастинг на роль домашней рабыни. Она продала свою независимость за пайку львиного мяса. И как технично продала! Вскочила на задние лапки, сплясала перед альфа-самцом – и готово, контракт подписан.

Александра Сергеевна затянулась, ее крошечный силуэт на фоне багрового неба сейчас казался зловещим силуэтом инквизитора.

– А лев? О, этот канонический домашний тиран. Год они живут вместе. Он ее «не трогает». Какое великодушие! То есть факт небытия ее трупом возведен в ранг добродетели. Но наступает момент истины: приходит законный хозяин, барин. Хочет забрать свое имущество. И тут наш гривастый Отелло включает классическую бычку: ощетинился, зарычал. «Мое! Не отдам!» Это не любовь, Палыч. Это уязвленное эго собственника, который привык, что у него под лапой всегда есть живая игрушка для психологической разрядки.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Нагавниев медленно роняет челюсть.

– Но финал – это просто вишенка на торте этого экзистенциального кошмара. Собачка дохнет. Естественно, дохнет, у нее год был непрерывный стресс и рацион из объедков сырой конины. И что делает этот «благородный» хищник? Он неделю лижет труп. Некрофилия в чистом виде. А когда до его заплывших жиром мозгов доходит, что аниматор больше не оживет, у него случается банальная истерика инфантила, у которого отобрали любимый самокат. Он начинает грызть засовы, биться о стены. Хозяин – еще один дебил в этой цепочке – решает провести сеанс дешевой заместительной терапии и кидает ему новую собаку. И тут проявляется вся истинная, гнилая природа этого кошачьего царя. Он рвет новую собачонку на куски за секунду.