- -
- 100%
- +
«Солнце, Месяц и Ворон Воронович», русская народная сказка
Сиреневый туман провинциального вечера лениво наползал на заброшенные трибуны стадиона «Локомотив». Здесь, на щербатом бетонном парапете, под сенью полувековых тополей, застыл осколок ушедшей цивилизации. Девяносто сантиметров чистейшего, концентрированного духа Золотого века русской литературы. Герой Труда, Народный учитель Российской Федерации Александра Сергеевна Пушкина, чье пальто детского размера пахло лавандой и крепким табаком, смотрела на ржавеющие футбольные ворота с той непередаваемой, скорбной нежностью, с какой смотрят на руины Карфагена.
Рядом, поджав длинные ноги, сидел Вадим Желтохулев – молодой учитель физкультуры, попутчик по вечернему шопингу, безропотно тащивший завязанный бечевкой холщовый мешок с крупкой весом аккурат в ее собственные двадцать пять килограммов. Александра Сергеевна лично купила его на оптовом рынке и использовала физрука в качестве тягловой силы, попутно просвещая его темный разум.
– Вы только вслушайтесь в эту хтоническую симфонию, Вадичка, – голос лилипутки, неожиданно глубокий, грудной, бархатный альт, казалось, вибрировал отдельно от ее миниатюрного тела. – Народная сказка «Солнце, Месяц и Ворон Воронович». Четвертый класс. Чистые, невинные души касаются истоков. Это же величайший космогонический миф о сакральной жертве! Старик, этот скромный жрец бытия, рассыпает крупицы земного хлеба – плоть самой Матери-Земли. И ради того, чтобы вернуть этот священный порядок, ради гармонии макрокосма, он отдает своих дочерей стихиям. Солнцу, дарующему жизнь! Месяцу, хранителю ночных тайн! Ворону, проводнику в чертоги предков! Какая жертвенность, какой библейский масштаб отречения от земного ради небесного…
В этот момент на беговую дорожку с хриплым кашлем выкатился местный маргинал в засаленных трениках. Он попытался подтянуться на низком турнике, утробно пукнул от натуги, матерно выругался на весь стадион и, плюнув в одуванчики, поплелся прочь.
Александра Сергеевна замолчала. Глаза ее, огромные, навыкате, сверкнули из-под полей шляпки-таблетки ледяным блеском хирургического скальпеля. Великая филологическая магия испарилась, уступив место бескомпромиссному, кристальному презрению.
– Господи, Вадим, какая же это феерическая чушь, – сухо отчеканила она, достав из кармана портсигар. – Какой космос? Какие жрецы? Перед нами – абсолютный, эталонный манифест потомственного дегенерата и бытового паразита. Давайте препарируем этот шедевр фольклора без школьного сиропа.
Она прикурила тонкую сигарету. Дым окутал ее крошечное лицо, сделав похожей на злого капризного гнома, знающего дату конца света.
– Начнем с завязки. Старик идет в амбар за крупкой. Мешок дырявый. Крупа сыплется. Что делает нормальный хомо сапиенс? Зажимает дыру кулаком, перевязывает бечевкой или пересыпает в подол. Что делает наш ментальный инвалид? Он идет до самого дома, теряя все подчистую, а потом возвращается собирать зерна из грязи. Это не трагедия, Вадичка, это терминальная стадия слабоумия. И тут включается классический психотип нищеброда: вместо труда – вера в халяву. Он готов продать родных девок первому встречному столбу, лишь бы не горбатиться на карачках. С потрохами сдает деточек космическим ОПГ: Солнцу, Месяцу и птице. Причем заметьте, как оформлена сделка: «Оденься хорошенько да выйди на крылечко». Он их даже не выдает замуж, он их выставляет на панель! Готовит товар к съему.
Александра Сергеевна сплюнула крупинку табака и зловеще усмехнулась:
– Но цимус не в этом. Дальше начинается чистая психиатрия. Старик идет в гости к зятьям. Зачем? Скучает? Хрен там. Шкурный интерес и жажда легкой наживы. И как же его встречает элита? Солнце жарит оладьи прямо на своем сияющем заду. Месяц светит в бане через палец. Ворон предлагает спать на насесте. И вот тут русский мужик совершает свое главное ментальное преступление: он путает божий дар с яичницей, а магию – с технологией. Он возвращается к старухе и требует: «Жарь на мне!»
Она сделала паузу, подавляя Желтохулева своим колоссальным интеллектуальным полем так, что бедный физрук притих, боясь пошевелиться.
– Понимаете уровень катастрофы? Это же карикатура на карго-культ! Старик искренне уверен, что если он сядет жопой в лужу и на него поставят сковороду, то законы термодинамики от стыда капитулируют перед его авторитетом. В итоге оладьи прокисли. С баней – еще чище. Месяц – это небесное светило, у него природа такая – люминесценция. А наш дурак рубит топором дыру в собственной бане – уничтожает теплоизоляцию, заметьте! – и сует туда свой грязный палец. Старуха орет: «Темно!», а он, небось, стоит, гордый своей инновацией, и ждет, когда из мизинца ваттметры потекут. Это же гениальный портрет агрессивного невежества.
Пушкина спрыгнула с парапета. Ее крошечные лакированные туфли двадцать четвертого размера глухо стукнули о бетон. Она едва доставала физруку Желтохулеву до пояса, но сейчас казалась гигантом, смотрящим на человечество сверху вниз.
– Ну и финал. Вишенка на этом торте деградации. Старик прется к Ворону. Ворон – хищник, падальщик, птица с совершенно иной анатомией. Он зовет тестя спать на седало. И этот старый кретин лезет по лестнице на дерево! Девяносто процентов школьных хрестоматий сурово обрывают текст на фразе «они упали и убились». Кажется, есть еще версия, где старик выжил, чуть не испустив дух, но суть неизменна. Нас с четвертого класса учат сопереживать существу, у которого инстинкт самосохранения отсутствует начисто. Он лезет на птичий насест, засыпает, падает и ломает хребет просто потому, что у него нет критического мышления. Вообще. Да еще и гостеприимного Ворона угробил.
Александра Сергеевна поправила шляпку и взяла из рук опешившего Желтохулева свой ридикюль.
– Эта сказка, дорогой мой, не про звезды и птиц. Это жесточайший, беспощадный диагноз нашему глубинному народу, который готов разрушить баню, продать дочерей и расшибиться насмерть в попытке скопировать чужой успех, вместо того чтобы просто зашить, блин, дырку в мешке. Кстати, Вадичка, хватит отдыхать, берите мешок. Если вы просыплете крупку – Солнцу я вас не отдам, а вот в бане без света запру. Пойдемте, дорогой. От этой литературы у меня разыгрался аппетит, а дома меня ждет прекрасная, абсолютно прозаическая гречневая каша с тушенкой. Для нее-то мы мешок и перли.
«Старик и море», Э. Хемингуэй
Осеннее солнце в провинциальном городе N не грело, а лишь подсвечивало многолетнюю, въевшуюся в стены школы № 36 грязь. Воздух в кабинете русского языка и литературы был густ и неподвижен, словно застоявшаяся вода в болотце. Он дышал ароматами мокрых шерстяных пальто, дешевого дезодоранта и неистребимого подросткового уныния.
За массивным дубовым столом едва виднелась аккуратная седая макушка. Александра Сергеевна Пушкина, Народный учитель Российской Федерации, сидела на специальном высоком стуле.
Природой ей было отпущено ровно девяносто сантиметров роста. Однако этот хрупкий телесный сосуд вмещал в себя такую грозную, леденящую филологическую мощь, что даже самые отпетые хулиганы забивались под парты, едва ее немигающий взгляд падал на класс. Миниатюрная, как фарфоровая статуэтка, с точеными тонкими пальцами, она казалась древним божеством, случайно запертым в теле лилипутки.
Она поднялась во весь свой крошечный рост прямо на столе. Класс притих. По задним партам, где обычно кучковались девицы с надутыми губами и пустыми глазами, пробежал благоговейный трепет.
– Дети, сегодня мы обратим взоры к великой мистерии человеческого духа, – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный, зазвучал под потолком, подобно виолончели. – Мы открываем Эрнеста Хемингуэя. «Старик и море». Какая безбрежная, хрустальная элегия о достоинстве! Послушайте, как поет этот текст. Это гимн одиночеству, благородному противостоянию человека и предвечного Хаоса. Старик Сантьяго – это же библейский Иов, ведущий безмолвный диалог с Творцом посреди неоглядного Гольфстрима. А марлин? О, этот великий серебряный марлин – не просто рыба. Это символ неосуществимой мечты, чистая платоновская идея красоты, которую человек призван любить и уничтожать одновременно. Какое величие в этой трагедии, какая жертвенность в каждом движении лесы, режущей ладони до кости…
Сидевшая на первой парте Ксюша Новоплядова, местная королева дешевого гламура, шумно вздохнула и попыталась незаметно подкрасить губы блеском «сочный персик». Тюбик с тихим щелчком выскользнул из ее наманикюренных пальцев и покатился по линолеуму, глухо стукнувшись о ножку парты.
Александра Сергеевна замолчала. Музыка ее голоса оборвалась. Она медленно опустила голову, и ее огромные навыкате абсолютно мертвые глаза зафиксировали Ксюшу. Класс замер, предвкушая казнь.
– Новоплядова, – сухо, без тени прежней мелодичности, произнесла Пушкина. Стиль ее речи мгновенно мутировал в холодный скальпель патологоанатома. – Подбери сопли и свой дешевый пластик. И вы все, стадо непуганых дегенератов, закройте рты. Хватит пускать розовые слюни на Хемингуэя. Давайте-ка снимем эти гребаные очки сентиментальности и препарируем этого вашего «героического» старика.
Она сделала шаг к краю стола, сверху вниз глядя на притихших восьмиклассников. Сейчас Пушкина возвышалась над ними как сталинская высотка.
– Вся эта повесть – не про величие духа. Это клиническая история терминального эгоизма, тупости и старческого маразма, – отчеканила Александра Сергеевна. – Кто такой Сантьяго? Обычный упертый неудачник, у которого амбиций выше крыши, а профессионализма – ноль. Он восемьдесят четыре дня возвращается без улова. Вдумайтесь в эту цифру. Человек занимается одним ремеслом всю жизнь и умудряется оставаться с пустыми сетями почти три месяца. Он абсолютно профнепригоден! Но вместо того чтобы признать, что он лузер, старик начинает дзюбировать на собственное несчастье, превращая банальную нищету в «священное страдание».
Пушкина прошлась по столу, ее маленькие туфельки зловеще цокали.
– И вот этот маразматик решает доказать всему поселку, что у него еще стоит… хм, парус. Он уплывает черт-те куда. Без рации, без нормального запаса воды, без страховки. Настоящий камикадзе из дома престарелых. Ему везет – клюет гигантский марлин. И тут начинается чистая психиатрия. Вместо того чтобы трезво оценить свои силы – а мы помним, что у него уже одну руку сводит судорогой от старости и голода, – он устраивает трехдневный садомазохистский катарсис. Он разговаривает с рыбой! Называет ее братом! Дети, если ваш дедушка на даче начнет брататься с карасем и обещать ему умереть вместе с ним, вы вызовете ему скорую из психушки. А Хемингуэй продает вам это как экзистенциальную драму.
Она остановилась, презрительно прищурившись.
– Но самый сок – это финал, где старик окончательно проявляет свою гнилую, эгоистичную натуру. Он все-таки убивает эту несчастную рыбину. Зачем? Чтобы сожрать? Нет, она слишком велика для одного старого желудка. Им движет чистое тщеславие. Он привязывает марлина к борту и тащит обратно. И тут приплывают акулы. Что делает наш «титан духа»? Он начинает вяло отмахиваться от них веслом с примотанным ножом. Он прекрасно понимает, что акулы сожрут все. В тексте Хемингуэя прямо сказано: он знал, что шансов нет. Нормальный, прагматичный рыбак обрубил бы снасти и ушел, спасая свою жизнь, а не устраивал бой за дохлое мясо. Но Сантьяго не таков. Ему нужно притащить в порт труп своей гордыни. Ему плевать на рыбу, которую он якобы «любит». Ему плевать, что он бессмысленно уничтожил прекрасное создание природы длиной 5,5 метра ради того, чтобы местные рыбаки в кабаке почесали языками.
Пушкина подалась вперед. Ее крошечная фигура казалась монолитом.
– Он возвращается в гавань с обглоданным скелетом. И что делает этот святой человек? Ложится спать и видит львов. Ему отлично! Он чист перед собой! Рыба сгнила, акулы набили желудки падалью, мальчик Манолин рыдает от жалости, а старый нарцисс празднует победу. Он доказал, что может страдать громче всех. Вот вам и вся изнанка «мужества» по-хемингуэевски: абсолютная, рафинированная безответственность, завернутая в красивую обертку из морской соли и пота. Старик уничтожил чудо природы просто ради того, чтобы потешить свое увядающее эго перед смертью.
В классе стояла гробовая тишина. Даже Ксюша Новоплядова забыла про свой блеск для губ, глядя на учительницу с первобытным ужасом и внезапным, смутным прозрением в глазах.
Александра Сергеевна плавно опустилась обратно на свой высокий стул. Лицо ее снова приняло выражение отрешенной, безупречной интеллигентности.
– Итак, запишите домашнее задание, – вновь запел ее бархатный филологический голос. – Эссе на тему «Символика христианского всепрощения в образе Сантьяго». Напишете мне то, что от вас потребуют в министерских тестах. А то, что я вам сейчас рассказала, забудьте. У вас все равно не хватит мозгов аргументировать это по тексту. Свободны.
«Старик Хоттабыч», Л. Лагин
Тяжелые, сизые июньские тучи висели над бескрайним полем пригородного зверосовхоза, где в воздухе стоял густой, почти осязаемый аромат навоза и прелой соломы. Ветер лениво шевелил верхушки лопухов, растущих вдоль глухого бетонного забора.
Александра Сергеевна Пушкина стояла на растрескавшейся асфальтовой дорожке возле вольера с нутриями. Крошечная женщина, чья седая голова едва достигала пояса случайного прохожего, казалась монументальным изваянием, затерянным в просторах русской провинции.
Ее миниатюрное тело весом в двадцать пять килограммов было облачено в безукоризненно отутюженный английский костюм брусничного цвета, а крошечные туфли двадцать четвертого размера сохраняли зеркальный блеск вопреки окружающей хтони.
Рядом с ней, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял завуч по воспитательной работе, грузный мужчина в пропотевшей сорочке, привезший Народного учителя РФ на обязательную «экскурсию по местам трудовой славы края».
– Посмотрите на этих грызунов, коллега, – тихо, но удивительно глубоким, грудным контральто произнесла Александра Сергеевна, устремив взор куда-то поверх забора, в предгрозовое небо. – В их суетливом копошении есть нечто пугающе человеческое. Впрочем, бог с ними. Моя душа, признаться, все еще пребывает в плену предрассветного тумана, сошедшего со страниц великой сказки Лазаря Лагина. Какая незаслуженно забытая, чистая, хрустальная элегия о столкновении двух миров! Помните ли вы этот трепет, этот вечный, сакральный мотив обретения чуда? О, этот старик Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб... Это ведь не просто джинн. Это персонификация уходящего, пряного, ветхозаветного Востока, томящегося в глиняном кувшине народной памяти. И этот мальчик, Волька Костыльков – чистый, незамутненный отрок, агнец новой эры, несущий свет просвещения. Какая нежная, почти библейская жертвенность звучит в их диалогах, какая тонкая вязь смыслов о верности, преданности и великом преображении ветхой души под воздействием идеалов коллективизма...
Александра Сергеевна замолчала, прикрыв глаза. Завуч благоговейно замер, боясь спугнуть величие филологической мысли, парящей над навозными кучами зверосовхоза.
В этот момент одна из нутрий с оглушительным чавканьем вырвала у соседки кусок гнилой свеклы и яростно заверещала.
Пушкина резко открыла глаза. В их черной глубине вспыхнул ледяной, хирургический блеск. Она поправила воротничок, снизу вверх посмотрела на завуча и сплюнула на асфальт.
– Хотя если снять эти марксистские розовые очки и убрать из анамнеза пионерские сопли, то «Старик Хоттабыч» – это эталонный клинический триллер о созависимости, бытовом садизме и тотальном моральном разложении, – отчеканила она, и ее голос приобрел свистящие, зловещие интонации. – Лагин написал страшную вещь про то, как малолетний латентный тиран ломает через колено ментального инвалида с тяжелым посттравматическим синдромом.
Завуч икнул и попятился. Александра Сергеевна, заложив кукольные руки за спину, мерным шагом пошла вдоль вольера. Физически она едва доставала ему до нижней пуговицы жилета, но ее колоссальное филологическое эго сейчас занимало все пространство от земли до грозовых туч.
– Давайте препарируем факты, милейший, – цинично усмехнулась она. – Хоттабыч – глубокий старик, проведший три с половиной тысячи лет в одиночной камере с сенсорной депривацией. У него психика разрушена в хлам. Он выходит на свободу и отчаянно ищет фигуру хозяина – классический стокгольмский синдром. И кого он находит? Тринадцатилетнего пионера Вольку. Нормальный, здоровый ребенок пожалел бы дедушку, отвел бы к геронтологу или хотя бы купил ему штаны. Что делает наш «советский праведник»? Начинает дрессировать несчастного старика, как забитую болонку, попутно самоутверждаясь за его счет.
Она остановилась и ткнула крошечным указательным пальцем в сторону завуча.
– Вспомните сцену с экзаменом по географии. Хоттабыч, желая угодить своему новому абьюзеру, подсказывает ему сведения из учебника древнего Востока. Волька, вместо того чтобы честно сказать: «Дед, ты бредишь, у тебя деменция», начинает послушно нести ахинею про диск Земли и индийских плешивых людей. Почему? Да потому что Волька – трусливое, конформистское ничтожество. Он до смерти боится получить двойку и испортить анкету. А когда схема вскрывается, он не защищает старика, а впадает в ярость, потому что его эгоистичный комфорт нарушен.
Пушкина презрительно фыркнула, ее миниатюрное лицо исказила гримаса глубокого разочарования в человечестве.
– А этот цирк с цирком? Хоттабыч покупает все билеты, чтобы побыть с мальчиком наедине. Это же крик о помощи одинокого существа! А Волька устраивает ему публичную порку, стыдит перед толпой, заставляя вернуть билеты. Волька – это юный тоталитарный надсмотрщик. Ему не нужно чудо, ему нужен функциональный раб, который будет таскать ему бананы и строить дворцы, но так, чтобы пацаны во дворе не посчитали его «буржуем». Какая низость – пользоваться безграничной магической силой древнего божества и при этом постоянно читать ему лекции об обществе чистых тарелок и пользе металлолома!
Она подошла к забору, посмотрела на копошащихся в грязи нутрий и тихо добавила:
– Финал этой драмы абсолютно страшен. Волька и его дружок Женя полностью уничтожают идентичность Хоттабыча. Они отнимают у него последнее мужское и культурное достоинство, превращая могущественного джинна в... радиста. Старик отказывается от использования магии, крутит ручку приемника и ждет подачек от государства. Они кастрировали бога, милейший. Сделали из демиурга обычного советского работника на зарплате. Вот вам и сказочка для третьего класса. Коллективный эгоизм посредственностей сожрал индивидуальное чудо и даже не поперхнулся.
Александра Сергеевна замолчала, вытащила из кармана миниатюрный батистовый платок, вытерла пыль с носка туфли и посмотрела на совершенно бледного завуча.
«Сто лет одиночества», Г. Г. Маркес
Майские сумерки опускались на провинциальное кладбище N-ска, укутывая старые надгробия густой, сиреневой пеной цветущей акации. Воздух, неподвижный и чуткий, казался разлитым потиром, в котором растворились запахи сырой земли, тающего воска и вечности.
По аллее, едва различимая в густых тенях, медленно двигалась Александра Сергеевна Пушкина. Сорок пять лет у доски согнули бы любого, но не ее: ее крошечная, девяностосантиметровая фигурка, затянутая в строгое черное пальто, сохраняла монументальную выправку. Двадцать пять килограммов чистой, дистиллированной интеллигентности. Она походила на забытую фарфоровую статуэтку, которую неведомый исполин обронил среди гранитных плит.
Рядом, стараясь не наступать на подол ее пальто, семенил молодой учитель истории Виктор Ибашинский, безропотно несший ее ридикюль. Александра Сергеевна остановилась у могилы местного мецената, увенчанной мраморным ангелом, поправила очки на крошечном носу и устремила взор в блекнущее небо.
– Посмотрите на этот закат, Витенька, – произнесла она голосом глубоким, бархатным, совершенно не вязавшимся с ее детским ростом. – Он напоминает мне о великом увядании Макондо. Ах, «Сто лет одиночества»… Какая симфония фатализма! Какое трансцендентное полотно, где время сворачивается в Уроборос, а человеческая душа обнажается перед лицом безжалостного рока. Маркес – этот титан магического реализма – соткал миф о Буэндиа из тончайшей пряжи поэзии и скорби. Помните ли вы, голубчик, этот щемящий, хрустальный образ Ремедиос Прекрасной, возносящейся на простынях в лазурную высь? Это же чистый, незамутненный триумф духа над бренной материей! Какое целомудрие, какая святая отрешенность от земной суеты…
В этот момент тишину погоста нарушил вульгарный звук: на соседней аллее пьяный гробокопатель громко, с оттяжкой высморкался в кулак и смачно выругался на сорвавшуюся лопату.
Александра Сергеевна замерла. Ее ноздри дрогнули. Она медленно повернула голову, и в ее огромных глазах старого филолога, еще секунду назад отражавших небесную лазурь, вспыхнул зловещий блеск прожигающего насквозь цинизма. Она резко вырвала ридикюль из рук обомлевшего Ибашинского.
– Какое, к черту, целомудрие, Витенька? – отчеканила она, и голос ее внезапно обрел интонации лагерного вертухая. – Девка была клинической идиоткой с задержкой развития. Будем называть вещи своими именами: олигофрения в стадии дебильности. Она жрала руками, ходила голышом по дому и не могла связать двух слов. А семейка святош, вместо того чтобы сдать несчастную в дурку, придумала сказочку про вознесение на простынях, лишь бы не признавать очевидного: девка просто сбежала с первым встречным контрабандистом, о чем весь город и так прекрасно знал!
Ибашинский попятился, наткнувшись спиной на оградку. Александра Сергеевна, чей ментальный масштаб в эту секунду заставил бы сжаться самого Наполеона, наступала на него, яростно жестикулируя крошечными ручками.
– Весь этот ваш Маркес, – продолжала она, – это не симфония, это детальный анамнез запущенного психиатрического стационара, где санитары спились, а главврача съели муравьи. Сто лет одиночества? Ха! Сто лет повального эгоизма, бытовой импотенции и агрессивного инцеста! Вы посмотрите на родоначальника, Хосе Аркадио. Великий мечтатель? Обыкновенный шизоид с маниакальным синдромом. Бросил нормальную жизнь, притащил бабу в болото из-за того, что пришил соседа, и спустил фамильное золото на цыганские фокусы, пытаясь отыскать философский камень. А Урсула? Сто лет тащить на горбу эту отару дегенератов, выпекая леденцовых петушков. Зачем? Чтобы они плодились дальше? Да у нее материнский инстинкт трансформировался в созависимость планетарного масштаба.
Она остановилась, тяжело дыша, и оперлась на свой детский зонтик.
– А полковник Аурелиано? В учебниках пишут: трагическая фигура, борец за свободу. Чушь собачья! Чувак поднял тридцать два восстания и все просрал. Почему? Да потому что ему было абсолютно плевать и на либералов, и на консерваторов. Он воевал, просто чтобы не сидеть дома с матерью и не сойти с ума от скуки. У него внутри была ледяная пустыня. Родил семнадцать сыновей от семнадцати разных баб и, чтобы не забивать голову, назвал их всех Аурелиано! А на досуге ковал золотых рыбок, переплавлял их обратно и снова ковал. Это же чистый, незамутненный аутизм в терминальной стадии! Человек был неспособен на базовую эмпатию. Единственное, что его волновало – это чтобы вокруг его стула провели мелом круг, за который никто не смеет заступать. Социопат с маузером, вот он кто.
Александра Сергеевна брезгливо поморщилась, словно ощутив во рту вкус столетней макондовской пыли.
– И ведь каждый, каждый в этой семейке думал только о своей шкуре! Амаранта полжизни шила себе саван, жрала себя поедом из-за зависти и сломала жизнь паре приличных парней просто из вредности. Ребека жрала землю и обсасывала палец до седых волос, запершись в доме с призраками и собственными скелетами в шкафу. Они не одиноки из-за злого рока, Витенька. Они одиноки, потому что они – куча самовлюбленного шлака, неспособного поднять жопу и спросить у ближнего: «Как твои дела?». Они зациклены на своих гениталиях и своих обидах. И этот их финальный младенец со свиным хвостом – это не мистическое проклятие. Это закономерный, логичный итог столетнего траха между кузенами, тетями и племянниками. Генетический мусор должен был самоликвидироваться. Муравьи, сожравшие дом, – единственные адекватные санитары в этой латиноамериканской коммуналке.