Всемирная история: грязная и вонючая. Том первый

Смерть Лао-цзы

VI — V вв. до н. э.

По легенде, мудрец, разочаровавшись в обществе, уехал на запад на зеленом быке. На границе он оставил стражнику рукопись «Дао Дэ Цзин» и исчез навсегда. Высший пафос ухода философа в вечность.

Сырая известь текла по стенам заставы Ханьгу, смешиваясь с копотью низких светильников. Воздух в тесном проходе был густым, как прогорклый жир; он пах мочой, мокрой шерстью и переваренным просом. Где-то в углу истошно визжал недорезанный поросенок, и этот звук перекрывал хриплое дыхание стражника Инь Си.

Стражник был заплывшим, потным, в криво застегнутом панцире, из-под которого торчала грязная пакля. Он ковырял в ухе обломком бамбуковой щепы и тупо пялился на то, что вползало в ворота.

Зеленый бык — огромный, с обвисшим, лишайным боком и мутными глазами — тяжело переставлял копыта по раскисшей жиже. Животное испускало зловонный пар. На его хребте, едва не задевая низкую притолоку седой головой, сидел Старик.

Это был Лао-цзы. Он не походил на святого. Его борода, свалявшаяся в колтуны, была заляпана дорожной грязью и остатками какой-то слизи. Он беспрестанно жевал беззубыми деснами, выплевывая темную слюну прямо на загривок быка. Грязь на его халате превратилась в твердую корку, которая трещала при каждом движении.

— Куда прешь, дед? — Инь Си сплюнул под ноги быку, едва не задев копыто. — На запад только волки дохлые бегают. Там камни и пустота.

Старик не ответил. Он медленно, с хрустом в суставах, полез в пазуху. Его пальцы, похожие на обглоданные коренья, долго шарили в тряпье, пока не выудили пачку бамбуковых планок, связанных засаленной бечевкой. На планках, среди пятен жира и плесени, теснились корявые знаки.

— На, — прошамкал Старик. Голос его был похож на шелест сухой шелухи в пустом амбаре. — Тут про Путь. Который не путь. И про имя. Которое не имя.

Инь Си принял связку, брезгливо поморщившись. Он поднес рукопись к носу, принюхался и вдруг коротко гоготнул, обнажив гнилые зубы.

— «Дао Дэ Цзин», значит? Понятно. А на растопку пойдет? У нас дрова сырые, совсем не горят, собачий холод.

Старик посмотрел на него. В его зрачках, подернутых бельмом, отразилась вся нелепость этого тесного мира: и визжащий поросенок, и гнилая солома, и бессмысленная жестокость каждого вдоха. Он вдруг икнул, дернул углом рта в подобии улыбки и ударил быка пятками по облезлым бокам.

Зверь глухо замычал и двинулся в густой, серый туман, который стоял за воротами плотной стеной. Там не было горизонта — только вязкое, белесое ничто, пожирающее звуки.

Инь Си еще долго стоял, почесывая волосатый живот через дыру в доспехах. Он смотрел, как хвост быка растворяется в мареве. Потом он бросил рукопись в кучу навоза, повернулся и пошел допивать прокисшее вино, спотыкаясь о спящих вповалку солдат.

Мир остался прежним: тесным, вонючим и абсолютно безнадежным. А Старик ушел туда, где не нужно было быть человеком.

Марафонская битва

12 сентября 490 г. до н. э.

Победа греков над персами. Легендарный бег гонца Фидиппида в Афины, который, выкрикнув «Радуйтесь, мы победили!», пал замертво. Рождение легенды о марафонском беге и спасение европейской демократии.

Грязь перемешана с соленой пеной и требухой. После ливня под ногами хлюпает — не то Марафонская долина, не то сточная канава богов. Небо висит низко, серое, как старый панцирь, и из него сыплется мелкая, едкая дрянь.

Кто-то истошно орет за спиной, захлебываясь рвотой. Мимо проносят щит, на котором колышется нечто бесформенное, еще недавно бывшее гоплитом. Пыль, пот, запах чеснока и гниющих водорослей. Мильтиад, дергая щекой, пытается вытереть заляпанное лицо подолом грязного хитона, но только размазывает бурую жижу. У него во рту не хватает зубов, и он шепеляво материт персов, которые лезут со всех сторон, как мокрицы из щелей старой бани.

Персидские стрелы свистят вяло, вязнут в тяжелом, липком воздухе. Вот один из них — в шелках, в золоте, — валится в прибрежную тину, пуская пузыри. Смешно. Его топчут сандалиями, методично и скучно вминая в историю. Никакого пафоса, только тяжелое дыхание тысячи мужиков, от которых воняет кислым вином и застарелым страхом.

— Беги, — шепчет Мильтиад, толкая в грудь Фидиппида.

Фидиппид нескладен. У него длинный нос, одно ухо надорвано, а на бедре — незаживающая язва, к которой прилипла муха. Он смотрит тупо, облизав пересохшие губы. В руках он сжимает обломок копья, словно это единственная опора в этом шатающемся мире.

Он бежит.

Земля под ним — кисель. Кусты царапают голые ноги, оставляя багровые полосы. Мимо проплывают перекошенные лица крестьян, какая-то старуха тащит дохлую козу, кто-то справляет нужду у дороги, равнодушно глядя на спасителя цивилизации. Воздух в горле превращается в битое стекло. Сердце колотится о ребра, как пойманная крыса в жестяном ведре.

Афины встречают его не белым мрамором, а кривыми переулками, сором и лаем плешивых собак. Город задыхается в ожидании резни. На площади — толчея. Кто-то тащит баул с утварью, кто-то дерется из-за куска лепешки. Демократия пахнет немытыми телами и прогорклым маслом.

Фидиппид вваливается в круг старейшин. Они смотрят на него с подозрением, один ковыряет в ухе мизинцем. Гонец открывает рот, и вместо божественного гласа оттуда вырывается хрип, похожий на звук разрываемой холстины. Его лицо становится цвета баклажана.

— Радуйтешь… — шепелявит он, выплевывая кровавую пену прямо на сандалию главного архонта. — Мы… это… победили.

Он валится ничком. Нос хрустит о камень. Толпа на мгновение затихает, глядя на дергающуюся ногу гонца, а потом снова начинает орать, толкаться и делить воображаемую добычу. Над Акрополем зависла тяжелая туча, и пошел дождь, смывая грязь с мертвого лица человека, который только что спас Европу, даже не поняв, зачем он это сделал.

«Наказание моря» Ксерксом I

Весна 480 г. до н. э.

Персидский царь строил понтонный мост через пролив Геллеспонт, чтобы вторгнуться в Грецию, но буря разрушила переправу. Разгневанный Ксеркс приказал высечь море плетьми (300 ударов) и опустить в воду оковы, чтобы «пленить» стихию. Пик деспотического безумия и имперского самомнения. Человек всерьез пытался диктовать свою волю морской стихии, демонстрируя, что для «Царя царей» нет преград даже в законах природы.

Хлябь Геллеспонта имела вкус ржавчины и гнилой рыбы. Небо, низкое, как потолок в пыточной, набухло свинцом и неохотно цедило серую морось, перемешанную с солью. У берега, в густом месиве из щепок, обрывков канатов и раздутых конских туш, копошились люди. Они походили на насекомых, завязших в дегте.

Ксеркс стоял на глинистом уступе. Его парчовое облачение намокло, отяжелело и теперь воняло мокрой верблюжьей шерстью. Царь не смотрел на горизонт — горизонта не было, была лишь мутная мгла. Он смотрел под ноги, где в жирной пене бились остатки понтонов, которые еще вчера должны были стать спиной его империи.

— Горькая… — просипел он, сплевывая вязкую слюну. — Слишком горькая.

Вокруг суетилась свита. Кто-то задыхался от астматического кашля, кто-то вполголоса переругивался, ковыряя в ухе костяной палочкой. Карлик в шутовском колпаке пытался поймать ртом капли дождя, но только давился и икал. Грязь была везде: на золотых обручах, в складках царской бороды, в открытых язвах рабов.

— Бейте ее, — прохрипел Ксеркс. Голос его тонул в чавканье прибоя. — Слышите? Выпороть эту суку.

Палачи, голые по пояс и красные от соли, шагнули в воду. Вода не расступилась — она хлюпнула, принимая их в свои нечистоты. В руках они сжимали бичи, утяжеленные свинцовыми грузилами.

Свистнул первый удар. По воде пошла мелкая рябь, тут же поглощенная очередной волной.

— Раз! — гаркнул надсмотрщик, у которого из носа текла тонкая струйка слизи.

— О ты, горькая вода! — заголосили палачи, срывая глотки. — Так наказывает тебя твой владыка!

Удары посыпались градом. Это было нелепо и страшно. Люди исступленно пороли море, словно забивали насмерть строптивую кобылу в тесном стойле. Брызги летели в лица, смешиваясь с потом и гноем. В воду с глухим всплеском рухнули тяжелые железные оковы — ржавые кольца медленно погружались в ил, пытаясь «пленить» то, что не имеет формы.

Ксеркс наблюдал, как железные звенья исчезают в мути. Его лицо, нечеловеческое от бессилия и потекшей сурьмы, дергалось в мелком тике. Он верил. Он искренне верил, что сейчас бездна содрогнется, извинится и застынет в рабском поклоне.

А море продолжало выплевывать на берег дохлых медуз и щепки. Пахло мочой и вечностью. Рядом кто-то громко испражнялся в прибрежный песок, не снимая промокших шаровар. Деспотия задыхалась в собственном пару, пытаясь высечь стихию, которая даже не замечала присутствия «Царя царей» в этой серой, хлюпающей бесконечности.

— Еще триста, — просипел Ксеркс, утираясь краем бесценного, изгвазданного в тине плаща. — И пусть в глаза ей плюют. Всем войском.

Битва при Фермопилах

Сентябрь 480 г. до н. э.

Подвиг 300 спартанцев и царя Леонида. Символ героического самопожертвования и стойкости перед лицом превосходящих сил врага.

Ущелье смердит мокрой кожей, прогорклым жиром и тухлыми яйцами — это кипят горячие ключи, выплевывая серную желчь прямо под ноги воинам. Небо над Фермопилами — цвета застиранной мешковины. Здесь нет величия, есть только теснота и липкая, чавкающая под сандалиями жижа из морской пены, ослиной мочи и раздавленных моллюсков.

Царь Леонид, грузный мужчина с серым лицом и застрявшей в бороде крошкой черствого хлеба, ковыряет в ухе обломком стрелы. У него болят зубы. Он сплевывает густую, темную кровь в дорожную пыль и долго смотрит, как ее облепляют жирные, сонные мухи.

— Принесите еще уксуса, — сипит он, не оборачиваясь. — От персов несет жасмином и несвежей бараниной. Тошнит.

Спартанцы копошатся в тумане, как жуки в навозной куче. Кто-то долго и мучительно кашляет, выплевывая легкие на щербатый камень стены. Кто-то пытается отчистить щит от присохшего конского навоза, но только размазывает его, бессмысленно и зло. Лица у всех одинаковые — землистые, изборожденные глубокими морщинами, в которых навечно засела копоть от погребальных костров.

Из мглы выплывает гонец — нелепое существо с длинным носом и трясущимися руками. Он заикается, путаясь в полах грязного хитона.

— Их… их столько, что стрелы закроют солнце, — бормочет он, косясь на пролетающую мимо чайку.

Леонид медленно поворачивает голову. На его щеке алеет свежая ссадина, похожая на карту неизвестного острова.

— В тени будет не так потеть задница, — бросает он и вдруг начинает мелко, сухо смеяться, переходя в удушливый хрип.

Персы наваливаются беззвучно, как вата. Слышно только железный скрежет, чье-то тяжелое сопение и чавкающий звук металла, входящего в рыхлую человеческую плоть. В узком проходе воняет немытыми телами и страхом. Какой-то спартанец, с распоротым животом, пытается засунуть кишки обратно, сосредоточенно, словно укладывает вещи в дорожный мешок, и что-то бормочет про недоенную козу в Лаконии.

В какой-то момент все превращается в бессмысленную мешанину локтей, бород и сломанных копий. Леонид сидит на камне, жевательный мускул на его лице дергается в такт ударам. Мимо проносят чью-то отрубленную голову; она выглядит удивленной, рот разинут, ловя серый воздух Фермопил.

Дождь смешивается с потом. Грязь становится красной, а пар от горячих источников окутывает живых и мертвых едким саваном. Никто не смотрит в вечность — все смотрят под ноги, чтобы не поскользнуться на чьей-то печени.

Саламинское сражение

28 сентября 480 г. до н. э.

Греческий флот Фемистокла заманил огромную армаду персов в узкий пролив. Персидский царь Ксеркс наблюдал за гибелью своего флота с золотого трона на берегу. Момент, когда античная Европа отстояла свое право на существование.

Соленая жижа мешалась с мочой и прогорклым жиром. Над проливом висел не туман, а тяжелый кисель из испарений потных тел, гниющей рыбы и чесночного перегара гребцов. Здесь, в тесноте Саламина, море перестало быть стихией — оно стало тесной коммунальной кухней, где все друг у друга на головах.

Флагманская триера чавкала по воде, зарываясь носом в чье-то раздутое чрево. С палубы доносилось глухое, ритмичное рычание: гребцы внизу, в липкой темноте, выли от нехватки воздуха. Фемистокл, с лицом, серым от лишая и бессонницы, жевал черствую маслину, сплевывая косточки в месиво у своих сандалий. Его плащ, когда-то красный, теперь напоминал половую тряпку, пропитанную желчью.

— Тесно, — прохрипел он, не глядя на вестника, у которого из уха ползла жирная муха. — Как в заднице у циклопа. Пусть лезут.

Персы лезли. Огромные золоченые корабли Ксеркса втискивались в узкое горло пролива, как неповоротливые свиньи в узкий загон. Они цеплялись бортами, ломали собственные весла с сухим, костяным хрустом. Слышался мат на десятке наречий, визг тонущих лошадей и плеск нечистот, выливаемых за борт.

А на скале Эгалеос, на безопасном расстоянии, сидел Ксеркс. Его золотой трон стоял в грязи, а рабы махали опахалами, разгоняя запах гари, который все равно долетал до царя. Ксеркс щурился, глядя вниз, где его великая армада превращалась в кашу из щепок и человеческого мяса. Его сандалия замаралась в курином помете — какая-то глупая птица вырвалась из клеток полевой кухни и теперь металась по склону.

Внизу греческая триера с размаху вогнала медный таран в бок финикийского судна. Звук был не героическим — просто мокрый хлопок и скрежет, как будто раздавили огромную гнилую тыкву. В воду посыпались люди в расшитых золотом одеждах, они барахтались в масляной пленке и крови, пытаясь ухватиться за обломки весел, скользкие от слизи.

Один из персидских вельмож, вынырнув, схватился за борт греческого судна. Гоплит в зазубренном шлеме, не меняя выражения лица, методично бил его по пальцам обухом топора, пока пальцы не превратились в розовое крошево.

— Ксеркс смотрит! — крикнул кто-то с кормы, захлебываясь кашлем.

Фемистокл поднял глаза к небу. Там, среди серых туч, кружили жирные чайки, ожидая пира. Он почесал воспаленное паховое кольцо и равнодушно посмотрел на тонущий флагман врага. Европа, вонючая, зудящая и злая, вгрызалась в глотку Востоку просто потому, что здесь было слишком мало места для двоих.

На берегу Ксеркс медленно поднялся. Его трон покосился, одна ножка ушла в мягкую почву. Царь смотрел, как остатки его флота, давя друг друга, пытаются вырваться из ловушки. Ветер донес до него запах жареного мяса — горел корабль с запасами провизии. Царь вытер нос расшитым рукавом и побрел прочь, хлюпая по лужам, а за ним, спотыкаясь, волокли его золотое кресло.

Мир остался прежним: грязным, тесным и абсолютно бессмысленным. Но греческим.

Смерть Конфуция

11 апреля 479 г. до н. э.

Уход учителя, чья философия на 2500 лет определила этику и государственное устройство всего Китая и Восточной Азии.

В Лу стояла липкая, застоявшаяся сырость. Весна не приносила облегчения, лишь гуще замешивала грязь на дорогах Цюйфу. Воздух, тяжелый и серый, казался осязаемым — его можно было жевать, как просяную лепешку, перемешанную с дорожной пылью и гарью из очагов.

Старик лежал на циновке, вросшей в земляной пол. Его борода, когда-то величественная, теперь напоминала клок нечесаной пакли, испачканной в отварах и собственной слюне. Это был Кун, тот самый, что учил ритуалу и порядку, но сейчас порядок отступал перед властью слизи и распада.

Из угла доносилось хлюпанье: ученик Цзы-гун, суетливый и сопливый, безуспешно пытался раздуть угли в жаровне. Угли шипели, испуская едкий, удушливый дым, который не уходил в проем, а клубился под низким потолком, оседая копотью на свитках.

— Учитель… — прохныкал Цзы-гун, вытирая нос засаленным рукавом. — Гора Тайшань рушится?

Старик приоткрыл один глаз. Белок был залит желтушной мутью. Он хотел сказать о благородном муже, но вместо этого из горла вырвался хриплый, булькающий звук. Где-то за стеной, в тесном дворе, истошно визжала свинья, которую никак не могли зарезать; звуки борьбы, хлюпанье сапог по жиже и грубая ругань врывались в комнату, делая пространство еще теснее, еще невыносимее.

На низком столике стояла чаша с прогорклым жиром. Муха, сонная и жирная, медленно ползла по краю, прежде чем сорваться в липкое месиво. Конфуций смотрел на нее с каким-то отрешенным, ироничным любопытством. Весь мир, выстроенный им на гармонии и сыновней почтительности, сейчас сузился до этой мухи и вони немытого тела.

— Никто не берет меня за образец… — выдавил он. Голос звучал как треск сухой коры. — Все гниет. Даже небо… пахнет кислым.

Он попытался поправить халат, соблюдая остатки церемонии, но пальцы, похожие на узловатые корни, не слушались. Ткань зацепилась за зазубрину на лежаке, послышался сухой надрыв. Цзы-гун кинулся помогать, обдав старика запахом несвежего пота и чеснока. В этой близости не было нежности — только физиологическое удушье.

Снаружи мимо дверного проема протащили что-то тяжелое и грязное. Мелькнуло чье-то потное лицо с выпученными глазами, кто-то сплюнул прямо на порог. Ритуал умер раньше учителя. В Поднебесной не осталось чистых мест — только бесконечная переплавка плоти в перегной под присмотром равнодушных звезд.

Старик вздрогнул. Его челюсть отвисла, обнажив редкие желтые зубы. Он замер, уставившись в низкий, закопченный потолок, словно пытался прочесть там последнюю, самую главную гексаграмму, которая объяснила бы, почему путь к мудрости всегда заканчивается в этой тесноте, среди дыма, слюней и визга недорезанной свиньи.

Цзы-гун завыл — тонко, по-собачьи. Муха в чаше наконец перестала дергать лапками. Наступило 11 апреля, и тишина, ворвавшаяся в комнату, была тяжелее, чем вся грязь княжества Лу.

Смерть Эсхила

Около 456 г. до н. э.

Отец греческой трагедии погиб от того, что орел сбросил ему на голову черепаху, перепутав лысину драматурга с камнем. Момент высшего абсурда: величайший мастер трагедии стал жертвой нелепого случая.

Сицилийское небо над Гелой было цвета застиранной холстины, набухшее солью и птичьим пометом. В воздухе стоял густой, почти осязаемый смрад: несло жареной рыбой, гниющими водорослями и застарелым потом рабов, тащивших неподалеку воловью тушу. Грязь под ногами хлюпала, перемешанная с оливковой шелухой и битой черепицей.

Эсхил шел медленно, тяжело переставляя отекшие, обмотанные грязными тряпицами ноги. Его серая туника, пятнистая от вина и пыли, липла к лопаткам. Старик тяжело дышал, и каждый его выдох отзывался хрипом в узкой, заваленной хламом улочке, где из оконных проемов свешивались чьи-то мокрые лохмотья. Кто-то невидимый сплюнул сверху, попав прямо в лужу у его сандалий. Где-то за углом истошно визжала свинья, и этот звук ввинчивался в уши, мешаясь с бормотанием самого драматурга.

— Хор… — шамкал он беззубым ртом, — хор должен выйти из жижи. Чтобы подолы были в навозе. Кровь Агамемнона — не пурпур, нет… деготь. Черный деготь на белом мраморе.

Он выбрался на открытый косогор, подальше от тесноты стен, туда, где пахло выжженной травой. Солнце ударило в его голый, лоснящийся череп, как молот по наковальне. Эсхил зажмурился, чувствуя, как по шее бежит капля холодного пота. В вышине, почти в самом белесом мареве, зависла черная точка. Орел. Птица кружила лениво, сжимая в когтях что-то плоское, серое, облепленное тиной.

Старик остановился, задрав подбородок. Его глаза, закисшие и слезящиеся, уставились в зенит. Он выглядел нелепо в этой пустоте: одинокая, облысевшая кость среди выжженного камня.

Орел сложил крылья.

Предмет, выпавший из когтей, падал не по-трагически медленно, а как-то суетливо, вихляя в воздухе. Это была крупная черепаха. Она смешно дрыгала короткими лапами, пытаясь ухватиться за пустоту. Мир на мгновение сузился до звука — свиста рассекаемого воздуха и тяжелого, чавкающего удара.

Панцирь встретился с теменем великого трагика. Раздался сухой хруст, будто раздавили пересохшую тыкву. Эсхил не вскрикнул. Его колени подогнулись, он ткнулся лицом в колючую пыль, а черепаха, еще живая и ошеломленная, медленно поползла прочь по его затылку, оставляя влажный след на обнажившейся кости. Через минуту сдохла и она.

Над трупами закружилась жирная зеленая муха. Где-то в городе снова закричала свинья, и этот крик, лишенный смысла и пафоса, стал единственной эпитафией человеку, который научил мир сострадать богам.

Зарождение атомистической теории

Около 430 г. до н. э.

Демокрит провозглашает, что мир состоит из неделимых частиц — атомов и пустоты. За 2400 лет до микроскопов человеческий разум силой логики «увидел» микромир.

Грязь в Абдерах была особенная — густая, серая, перемешанная с овечьим навозом и раздавленными виноградными выжимками. Она хлюпала под сандалиями, липла к подолам засаленных хитонов, лезла в рот вместе с жирной гарью от жертвенных костров.

Демокрит сидел на гнилом бревне у мясной лавки. Мимо протащили дохлую кобылу; туша зацепилась раздутым боком за угол, и двое рабов, обливаясь вонючим потом, тыкали в нее палками, выкрикивая бессмысленные ругательства. Сверху, из узкого окна, кто-то выплеснул помои — рыжая жижа медленно стекала по беленой стене, по пути обрастая мухами.

— Гляди, Глупый, — просипел Демокрит, ткнув костлявым пальцем в сторону кружащейся пыли, пронзенной чахоточным лучом солнца. — Видишь?

Его собеседник, местный юродивый с вечно текущим носом, только икнул, пытаясь поймать вошь под мышкой.

— Нет там ничего, — философ внезапно зашелся сухим, лающим смехом. — И здесь нет. И в тебе, харя немытая, пустоты больше, чем мяса.

Он схватил с земли заветренную лепешку, разломил ее. Крошки посыпались в жижу.

— Режь ее, Глупый. Режь до конца. Ножом, зубами, мыслью. В конце останется то, что укусить нельзя. Крепкое, как кулак титана, и мелкое, как шепот покойника. Атом. А вокруг — чернота. Дыра.

Мимо проковылял старик, волоча за собой связку окровавленных бараньих кишок. За ним с воплями неслись дети, кидая камни в облезлого пса. Пес выл, захлебываясь слюной. В этом месиве тел, звуков и испражнений Демокрит видел только бесконечный танец невидимых зерен. Мир был не храмом богов, а тесной каморкой, набитой сталкивающимся мусором.

— Все из пыли, и все в пыль, — пробормотал он, вытирая испачканную руку о еще более грязное колено. — И боги твои — лишь крупные кучи этой пыли, Глупый. Слиплись случайно, скоро рассыплются.

Он снова засмеялся — страшно, до хрипа, глядя, как в луже у его ног копошатся черви, не знающие, что они — лишь временная конфигурация вечной, равнодушной материи. Небо над Абдерами было низким, тяжелым, словно вымазанным сажей. Атомы продолжали свой слепой бег в пустоте, не замечая ни величия мысли, ни вони гниющего города.

Смерть Сократа

399 г. до н. э.

Философ выпивает чашу с ядом цикуты в окружении учеников, отказываясь бежать из тюрьмы, чтобы не нарушать законы города. Высший акт верности своим убеждениям.

Стены тюрьмы сочатся склизким серым потом. В узком проеме, забранном ржавым железом, колышется мутный свет — не то рассвет, не то вечные сумерки Афин, задыхающихся в испарениях сточных канав и прогорклого оливкового масла. Воздух густой, хоть топором секи: пахнет кислым вином, немытыми телами, чесночной отрыжкой и застарелым страхом.